Проклятые экономики Мовчан Андрей

Глава 21. Несчастье помогло

О том, что в отличие от физики, в экономике из ничего можно сделать очень многое, и о том, как это делается

Большинство предыдущих глав этой книги рассказывают о том, как богатые ресурсами страны, не сумев распорядиться природными богатствами так, чтобы построить независимую от них экономику, терпят крах или (по окончании изобилия или прямо во время его) пребывают в состоянии перманентного экономического и политического кризиса. Однако в мире существуют и примеры полностью обратные: во все времена находились страны, которые как будто специально были обделены ресурсами любого рода – и тем не менее им удавалось создавать успешные экономики.

Израиль

Современное государство Израиль занимает всего 22 000 кв. километров [629]. Это полоска земли, по большей части холмистая, вдоль восточного побережья Средиземного моря, половину которой покрывает пустыня, а остальная часть отличается каменистыми почвами и крайне скудной естественной растительностью. Леса были уничтожены римлянами 2000 лет назад во время нещадной вырубки для строительства лагерей, военных машин, кораблей и прокладки дорог (на территории постоянно возникали восстания, которые подавлялись армией Рима; кроме того, римляне использовали этот район как плацдарм для атак на Парфянское царство). Сухой ближневосточный климат в сочетании с неблагоприятной розой ветров (частые ветры с аравийских пустынь несут жару и пыль) препятствуют и земледелию (а высаживаемые растения, даже посадки леса, требуют постоянного искусственного полива), и использованию солнечной энергии (солнечных дней в Израиле много, но постоянная пыль делает срок службы солнечных батарей очень низким). Израиль, в отличие от многих своих соседей, не богат полезными ископаемыми: до начала XXI века считалось, что он не имеет запасов газа, а все нефтяные резервы страны составляли примерно один день мировой добычи; залежи медных и железных руд были истощены еще в древности и нерентабельны на сегодня; объем добычи фосфатов и морской соли мал.

История появления современного государства Израиль имеет мало аналогов. Это одно из сегодня уже немногих национальных государств, созданных в результате решения мирового сообщества предоставить конкретной нации, не имевшей своего государства, суверенность на территории, которая отдаленно соответствует территории древнего государства этой нации. Там, на территории Палестины, евреи жили в историческом смысле «всегда», то есть еще со времен бронзового века. В конце I века нашей эры насильственное переселение евреев римским императором Титом в Европу и Малую Азию привело к их рассеянию по цивилизованному миру, но палестинская община сохранялась и росла все две тысячи лет после этого. Разрозненные, но объединенные национальной памятью, религиозной общностью и в не меньшей степени изоляцией и репрессиями со стороны коренных народов, среди которых они существовали, еврейские сообщества по всему миру смотрели на Палестину как на историческую родину и центр своей распределенной цивилизации.

Идея воссоздания государства евреев в Палестине в буквальном смысле возникла примерно 130 лет назад в умах небольшой группы так называемых сионистских активистов (среди которых наиболее известным являлся Теодор Герцль). Последовательная (можно сказать даже фанатичная) политическая работа этих борцов за воссоздание древнего государства евреев и стечение счастливых обстоятельств (таких как переход к Великобритании контроля над Палестиной в момент, когда империя менее всего понимала, что делать с заморскими территориями) привели к тому, что идея предоставить евреям право «иметь свой дом» стала общепринятой в политическом дискурсе второй четверти XX века и была закреплена в Британских юридических документах высшего уровня.

Эмиграция евреев в Палестину, однако, началась существенно раньше. Уже в конце XIX века из Российской империи от дискриминационных законов и массовых погромов в Палестину переехало более 200 000 человек. В начале XX века эмиграция продолжилась – Первая мировая война и революция только усилили ее (всего Россию покинуло более 2,25 млн евреев, но большая часть отправилась в США[630]). Ко времени начала Второй мировой войны в Палестине под британским мандатом жили около 500 000 человек, считавших свое происхождение «арабским» (в основном мусульмане) и около 300 000 тех, кто считал себя евреями [631].

Холокост превратил теоретические дискуссии о возможности создания еврейского государства в задачу, отрицание которой выглядело бы едва ли не как сочувствие нацистам. Параллельно сотни тысяч евреев, переживших Холокост, устремились в Палестину: в Европе 1945 года их близкие были уничтожены, имущество присвоено местными жителями, а погромы (особенно в Восточной Европе) продолжались и после разгрома нацистов. В 1948 году создание двух государств на территории Палестины (еврейского и арабского) было провозглашено ООН; но мирное решение просуществовало 24 часа – до вторжения на территорию новорожденного Израиля объединенных армий арабских государств. Еврейским отрядам самообороны удалось отстоять значительную часть земли, выделенной Израилю – началось строительство государства на неплодородной, лишенной полезных ископаемых территории, параллельно – противостояние со всеми соседями, фактически блокирующее возможность Израиля поучаствовать в региональном разделении труда. Страна выглядела обреченной, но уникальные, сложившиеся на тот момент экономические практики еврейской общины, готовность диаспор по всему миру к сотрудничеству и, как ни странно, противостояние СССР и США помогли стране выжить и развиваться.

Еще сто с лишним лет назад, когда началось переселение евреев в Палестину, поселенцы покупали земли у местных властей и жителей и основывали сельскохозяйственные поселения, где обрабатывали скудную и засушливую землю. Формат таких поселений отдаленно напоминал нечто среднее между коммуной и колхозом – большая часть активов находилась в коллективной собственности и работы распределялись наиболее эффективным образом, доходы же централизовались и использовались членами «кибуца» по необходимости. После распада Османской империи и превращения Палестины в мандатную территорию Великобритании переселенцам удалось наладить успешное сельское хозяйство и даже в некотором смысле заложить основы промышленности будущего государства. Во многом этому способствовала возможность сбыта продукции британцам (в первую очередь, базирующимся в Палестине войскам), а также помощь богатых еврейских диаспор из-за пределов Палестины. Многие эмигрировавшие в Палестину евреи были весьма состоятельными людьми, а также образованными и квалифицированными работниками – благодаря этому качество человеческого капитала в Израиле изначально было очень высоким. Более того, переселенцы активно инвестировали имевшиеся у них средства в развитие экономики (инвестировать вне Израиля для них было опасно). Эта же причина (опасность реквизиции) заставляла богатых еврейских переселенцев ввозить в страну свой ликвидный капитал. Банковская система Израиля возникла за 45 лет до образования государства, с появлением Англо-Палестинского банка (позднее его переименовали в «Леуми» – «Всенародный»).

Огромную роль в формировании государства Израиль сыграл факт разнообразия исторических корней, ментальностей и жизненного опыта приезжающих в страну иммигрантов. Социалисты из Российской империи смешивались с убежденными правыми либералами из США; ультрарелигиозные хасиды или литваки – с секулярными выходцами из СССР; еврейские националисты – с «гражданами мира». В Израиле шутят, что два еврея – это всегда три мнения. Такое разнообразие изначально привело к пестроте политического ландшафта, к высокой конкуренции за власть и право определять пути развития страны. Ожесточенная борьба направлений, партий и групп, высокая гражданская активность (население Израиля всегда представляло из себя иммигрантов и их потомков, людей активных по определению) привели к закономерному итогу – в стране на базе лучших практик того времени быстро развился институт права и создалась практика эффективного правоприменения, в частности, был построен и успешно функционирует институт защиты собственности. Высокая конкуренция в политике обеспечила контроль «всех за всеми» и низкий уровень коррупции – достаточно сказать, что сегодняшнего премьера Биньямина Нетаньяху (который подвергается жесткой критике и является фигурантом уголовных расследований) обвиняют в получении партии шампанского в подарок от иностранной фирмы за совершенно невнятные услуги. Несмотря на сильный перекос в сторону централизации экономики в начале и еще сохраняющийся перекос в эту сторону и по сей день, Израиль представляет собой очень пеструю картину, в которой есть место самым разным экономическим укладам и принципам.

После основания государства Израиль в 1948 году страна столкнулась с необходимостью выделять огромные средства на войну. До 1967 года около 37 % бюджета страны уходило на оборону и безопасность [632]. Дефицит бюджета, инфляция, безработица вместе с необходимостью абсорбции сотен тысяч пребывающих в страну репатриантов заставляли страну балансировать на грани кризиса. Все усилия еврейской международной дипломатии сосредоточились на получении помощи от диаспоры, иностранных государств и международных займов. Работа начиналась не с нуля – система благотворительной помощи палестинским евреям и вообще внутри еврейской диаспоры к тому времени уже активно работала сотни лет, существовали десятки крупных организаций, занятых аккумулированием средств и их перенаправлением в Палестину; корни еврейского благотворительного движения уходили в глубь ветхозаветной традиции. Внутри Израиля была выстроена почти идеальная система приема пожертвований и обратной связи с дарителями, спонсорами и кредиторами: они получали требуемую прозрачность, их целевые пожелания всегда соблюдались, к их сознанию исполненного долга добавлялось удовольствие от публичного признания – каждый дар отмечался памятными знаками, табличками, крупные доноры получали «в награду» названия улиц, зданий, скверов.

Стремление империй-победителей использовать Израиль как свой форпост на Ближнем Востоке (Сталин даже поначалу стремился послать в Израиль «советских евреев») оказалось полезным для страны в экономическом смысле: выбор в пользу США привел к массированной финансовой и важной военно-технической помощи со стороны Америки (правда, когда Израиль не пошел по «социалистическому пути», СССР стал открыто поддерживать арабские страны, стремившиеся уничтожить Израиль, а внутри Союза развернулась масштабная антисемитская компания). В 1952 году был подписан договор о выплате репараций со стороны ФРГ за преследования и геноцид евреев Третьим рейхом, формальным правопреемником которого она являлась, и значительная часть полученных средств (3,5 млрд марок за 12-тилетний период с 1952 года) [633] была инвестирована в экономику страны. Во многом именно за счет немецких репараций в Европе в те годы закупалось промышленное оборудование, средства транспорта, сырье и иные необходимые для развития страны товары.

ВВП молодой страны рос в среднем на 11 % в год благодаря интенсивной работе по аккомодации новых иммигрантов, но еще важнее для страны была внешняя помощь: в период до 1965 года Израиль получил в общей сложности пожертвований в размере 125 % совокупного ВВП[634].

Внутренний промышленный спрос Израиля в тот период удовлетворялся импортом, промышленность была развита довольно слабо, и доминирующими сферами экономики было сельское хозяйство, строительство и сфера услуг. В находящейся на грани или временами в состоянии войны стране военные играли значительную роль, и военные методы решения проблем распространялись на экономику, вполне подготовленную к принятию таких методов «коммунистической» структурой хозяйствования первых поселенцев. В стране доминировал государственный сектор, многие цены регулировались, практиковалось введение карточек на продовольствие и иные предметы необходимости. Во многом именно эти факторы сформировали дальнейшее развитие экономики страны, в которой до сих пор государственный сектор играет крайне важную (и во многом негативную) роль. К середине 1960-х годов Израиль подошел квазисоциалистическим государством со слабой экономикой, зависящей от международной помощи, но по иронии судьбы позиционировавшим себя как «член Западного свободного мира».

В 1967 году состоялась «Шестидневная война», обеспечившая Израилю как присоединение захваченных до того Иорданией, Сирией и Египтом территорий Израиля (и существенно больших территорий несостоявшегося арабского палестинского государства), так и относительное спокойствие на границах на некоторое время (противники зализывали раны и были скорее склонны установить с Израилем мир, чем снова нападать); в условиях передышки власти сосредоточились на развитии оборонного комплекса и освоении присоединенных территорий. Был взят курс на создание собственной военной промышленности, в том числе и связанных с нею наукоемких технологий. Однако и этот «курс» проводился в рамках корпоративистской общей стратегии, большинство предприятий в стране было в государственной собственности, военное руководство гражданскими предприятиями было стандартом, а трудовые отношения определялись мощными профсоюзами. Хотя скорость роста ВВП была значительной (эффект всё еще низкой базы сказывался, скорость роста достигала на пике 20 % в год)[635], экономике были свойственны высокая инфляция и рост долговой нагрузки.

В 1973 году случилась война «Судного дня», а затем начался мировой энергетический кризис. В условиях постоянно растущей инфляции, безработицы и жесткого государственного контроля экономика Израиля пережила весьма сложный период, в ходе которого пришлось дважды менять национальную валюту из-за ее чудовищной девальвации. Последующее десятилетие стало периодом глубокой стагнации, завершившейся лишь ко второй половине 1980-х годов. В 1984 году инфляция составила 445 %[636]. Внутри израильского истеблишмента созрело понимание, что «так больше жить нельзя», поддерживаемое американскими политиками, для которых стабильность Израиля и его способность противостоять просоветским арабским силам были крайне важны, а высокая инфляция и экономические проблемы в Штатах заставляли Вашингтон стремиться к сокращению внешних расходов, в том числе помощи Израилю.

В 1985 году из яростного соперничества двух израильских политиков – Шимона Переса и Ицхака Рабина, заставлявшего и того и другого искать все возможности для изменения ситуации в стране, родилась экономическая программа совершенно нового типа (в ее создании принимали активное участие Стэнли Фишер – экономист Международного валютного фонда, и Джордж Шульц, американский госсекретарь). Программа существенно сокращала субсидии, и на фоне временной заморозки государственных зарплат и основных цен предлагала масштабную приватизацию, свободную конвертацию валюты и существенное сокращение экспортно-импортных пошлин и ограничений.

Программа была реализована, и в результате очень быстро инфляция сократилась до разумных значений (и больше никогда уже не поднималась выше 5 %), а экспорт из страны начал быстро расти. В конце 1980-х и первой половине 1990-х годов из СССР в Израиль репатриировалось более 1 млн новых иммигрантов – в основном квалифицированных специалистов [637]. Это вызвало не только резкое увеличение внутреннего спроса, благотворно сказавшееся на экономике, но и резкий рост качества трудовых ресурсов, совпавший с пиком приватизации и существенным упрощением ведения бизнеса в стране. Нормализация отношений с большей частью ранее враждебно настроенных арабских государств (заслуга тех же Переса, который вывел войска из Южного Ливана, и Рабина, активно выступавшего за диалог с арабами) несколько стабилизировала обстановку в регионе, что вызвало рост иностранных инвестиций (дополнительным фактором роста инвестиций стал возврат антисемитских настроений в Европе из-за роста доли мусульманского и в том числе арабского населения – евреи из европейских стран, в первую очередь Франции, особенно владевшие капиталом, потянулись в Израиль и/или стали вкладывать в страну свои средства). Экономика стала быстро расти, используя уже сформированные потенциальные преимущества – прежде всего инновационное сельское хозяйство (технологии точечной мелиорации и десалинизации стали продаваться Израилем по всему миру, так же, как и продукты сельского хозяйства, выращенные высокоэффективными способами) и оборонные технологии.

В Израиле значимую роль в социально-экономической жизни всегда играли вопросы обороны. Благодаря этому в стране сложился эффективный военно-промышленный комплекс. Даже в самый трудный для страны ранний период существования активно создавались небольшие, почти кустарные предприятия по производству стрелкового оружия. После Шестидневной войны 1967 года в Израиле началось создание собственной оборонной промышленности, в том числе и разработка связанных с нею наукоемких технологий. Поскольку потенциальные противники Израиля имели неоспоримое преимущество в живой силе, основной упор в развитии ВПК страны было решено сделать на качественное превосходство над противником, что подразумевало необходимость развития высоких технологий. Во многом именно благодаря этому в Израиле сложился развитый научно-промышленный комплекс, заложивший основу современной израильской промышленности – в 1990-х годах на базе приватизации с привлечением бывших советских инженеров и тесным сотрудничеством с США был запущен процесс переориентации промышленности на производство высокотехнологичной продукции, ставшей основой современной экономики страны. Экспорт военных технологий и товаров за рубеж делает Израиль одним из крупнейших мировых поставщиков оружия.

Успехи в науке и технологиях вдохновили чиновников (которые, как и везде в мире, мечтали «вернуться» в экономику) на интервенцию государства в сферу, где оно действительно оказалось необходимым. В 1990-е годы была создана государственная программа «Йоцма» помощи новым разработкам и стартапам. Израиль был провозглашен «Нацией стартапов». Развитие высокотехнологических сфер до сих пор активно субсидируется за счет государства – причем, в отличие от России, административное влияние на нее очень мало, а деньги, передаваемые «новой экономике», не являются «токсичными» – в вопросы их распределения и использования не вмешиваются прокуратура и следственные органы. По словам одного из крупных чиновников Израиля: «Если ты финансируешь стартапы за счет государства и не теряешь деньги – значит, ты плохо работаешь, не рискуешь достаточно».

Оборонная промышленность Израиля нацелена на диссеминацию новых технологий. В частности, служащим израильской армии, занятым в разработках (в первую очередь программных продуктов), разрешается при увольнении из армии использовать полученные продукты в своем бизнесе – в отличие от России это не карается законом, а приветствуется. Деятельность стартапов сосредоточена на самых разнообразных высокотехнологичных направлениях, таких как электроника, биотехнологии, сфера IT, альтернативные источники энергии и др. Для подготовки кадров для высокотехнологических сфер в Израиле было создана успешная образовательная система, выпускающая высококвалифицированных специалистов международного уровня. В Израиле сложилась развитая фармацевтическая промышленность, одна из лучших в мире. К началу 2020 года в Израиле (при менее чем 9 млн населения) существует более 300 исследовательских центров, из них не менее 240 организованы глобальными корпорациями [638]. Израильские предприниматели создали уже немало компаний мирового значения, начиная с проданного еще в 1998 году за 300 млн долларов ICQ. В последние годы «цены» израильских стартапов измеряются в миллиардах – в 2017 году Mobileye был продан за 15,3 млрд долларов [639]; в 2018 году «продалось» 103 израильских компании, из них 4 сделки превысили 1 млрд долларов (всего 6,2 млрд долл) – и это еще было падением с уровня 2017 года – тогда продались 112 компаний на сумму свыше 23 млрд долларов [640]. 623 стартапа привлекли за тот же 2018 год 6,5 млрд долларов [641].

Разумеется, несмотря на то что экономика Израиля является развитой и высокотехнологичной, в ней существует ряд серьезных проблем. В первую очередь, это преобладание сферы услуг в области занятости. Эта сфера экономики более всего подвержена сокращениям в результате глобальной конкуренции и технологического развития, в то время как в высокотехнологичных и перспективных секторах экономики задействовано всего около 8 % работающих израильтян [642]. Следствием этого фактора является сравнительно высокая безработица и большая для развитой страны разница доходов населения. Страна вынуждена поддерживать высокие расходы на оборону, вследствие чего внутренний налоговый режим нельзя назвать наиболее благоприятным для бизнеса. Во многих областях (в частности, в здравоохранении, ставшем одним из самых совершенных в мире) развитие ощутимо тормозится квазисоциалистической системой финансирования (страховая медицина в Израиле находится фактически в руках государства). Наличие оккупированных территорий с неясной перспективой статуса требует постоянного отвлечения средств на поддержание их контроля и социальное обеспечение жителей, параллельно являясь раздражающим фактором для международных институтов, общественных движений и просто антиизраильских активистов (как искренних, так и оплачиваемых оппонентами Израиля) – это сокращает возможности Израиля в международной кооперации и снижает поток инвестиций.

Но проблемы не мешают стране быть успешной. Израиль давно не зависит ни от американской помощи, ни от пожертвований. В 2019 году ВВП Израиля на человека составил более 40 тыс. долларов (21–23 место в мире; для сравнения: в России – 11 тыс., 60 место в мире) при росте в XXI веке в среднем на 3,5 % в год, рост в 2019 году составил 3,3 % (то есть в долларах на человека это в 12 раз больше, чем в России) [643]. Основными сферами производства является высокотехнологичная продукция, продукция химической промышленности и сельского хозяйства, пищевой и фармацевтической промышленности, а также легкой промышленности. Основными направлениями экспорта являются США (28,8 %), Великобритания (8,2 %), Гонконг (7 %), КНР (5,4 %) и Бельгия (4,5 %)[644]. Импорт в Израиль составляют в основном сырьевые товары, военная техника, необработанные алмазы, обработка которых также играет видимую роль в экономике страны, и зерно. Главными поставщиками продукции являются США (11,7 %), КНР (9,5 %), Швейцария (8 %), Германия (6,8 %), Великобритания (6,2 %), Бельгия (5,9 %), Нидерланды и Турция (4,2 %), а также Италия (4 %)[645]. Израиль представляет из себя хорошо диверсифицированную и динамично растущую экономику, с высокими доходами населения, мало зависящую от международных рынков (в 2008 году израильская экономика продолжала расти) и хорошо сбалансированную.

Своим успехом Израиль обязан прежде всего своим проблемам и трезвости политики, в основу которой были положены принципы либеральной демократии – эффективное правоприменение, уважение к праву собственности и правам личности, широкие свободы, в первую очередь, свободы ведения бизнеса, а также разумная социальная поддержка населения. Отсутствие единого источника богатства заставило изобретать множество различных цепочек создания стоимости; множество групп и страт, объединенных разными интересами и идеалами, создали «общественный договор», основанный на соблюдении законов и сбалансированной системе законодательства; наличие внешней угрозы и проблемы на международной арене позволили сконцентрировать финансовый и человеческий капиталы внутри страны и эффективно их использовать.

Япония

В отличие от Израиля (и Тайваня, о котором речь пойдет ниже), Япония – страна с многовековой историей, и чтобы понять события японского экономического чуда второй половины XX века, надо начать со Средних веков.

Японская цивилизация развивалась достаточно изолированно по естественным причинам (островное положение в первую очередь) в течение почти полутора тысяч лет с момента образования первого централизованного государства. Постепенно сформированная социальная система была похожа на европейскую феодальную модель, «пульсировавшую» от феодальной раздробленности к феодальному единству и обратно. Была в Японии и своя «эпоха мажордомов»: в конце XII века власть в стране де-факто перешла в руки военного правителя (крупного феодала) – сёгуна, и такое положение дел сохранялось почти до XX века.

Закрытие Японии для внешних контактов и рынков около 1640 года было удивительным следствием исторических и культурных обстоятельств. Первояпонцы – выходцы с территорий нынешних Кореи и Китая, которые в течение нескольких тысячелетий мигрировали на юг Японского архипелага, по мере своего расселения на островах встречались с коренными жителями – айнами, которые жили здесь еще до времен аграрной революции, за 13 000 лет до наших дней. Айны (чьи черты значительно больше похожи на европейские, чем на монголоидные, носили длинные бороды, по некоторым данным, среди них было много рыжеволосых) вели менее цивилизованный образ жизни, в основном были объединены в племена и промышляли охотой и рыболовством. Для мигрантов они были дикарями, опасностью, с которой из-за разницы культур невозможно было сотрудничать [646]. За тысячу пятьсот лет до смерти Сёгуна Иеясу (и закрытия страны) японцы создали первое японское государство (Ямато), и границы обитания японцев и айнов четко определились, а айны стали официально единственной серьезной внешней угрозой, «варварами», символом и воплощением врага. В официальное титулование сёгуна входило звание «защитник от варваров». Именно охрана северных границ Ямато от набегов айнов сформировала основу для появления самурайской культуры, схожей с культурой европейских или китайских феодалов-дворян, и тем не менее более суровой, милитаризированной и кодифицированной. Представьте себе ощущения японцев, когда в середине XVI века первые корабли португальцев достигли японского архипелага: усталые, грязные, бородатые португальцы были удивительно похожи на айнов – тех самых дикарей, врагов, пугал для детей и угрозу для культуры японской цивилизации. Они, как и айны, говорили на другом языке. Японцы, не встречавшие никогда представителей других рас, не могли не предположить, что от европейцев исходит схожая угроза, а кооперация с ними так же невозможна (если не верите – представьте себе, что перед вами опускается звездолет, а из него выходят… монголо-татары с кривыми саблями и в боевых одеждах. Что определит ваше отношение к ним – звездолет или кривая сабля?).

Тем не менее закрытие Японии потребовало почти ста лет контактов, в рамках которых японцы познакомились с христианством (и прозелитизм христиан был расценен как культурная агрессия), военными амбициями испанцев (захвативших Филиппины раньше японцев, несмотря на японские попытки), враждебностью европейских властей к японским торговцам (попытки посылать последних в Новый Свет встретили холодный прием и настоятельную просьбу уезжать и не возвращаться) и европейскими технологиями (у японцев не было огнестрельного оружия, у европейцев было, и это преимущество пугало японские власти).

В итоге Япония пошла по «китайскому пути», уже описанному в этой книге, но только существенно позже. И так же, как в свое время Китай, Япония упустила свою возможность стать панрегиональной империей: в середине XVII века японцы обладали возможностью создать современный флот и выставить несколько сотен тысяч высококлассных бойцов против испанского контингента в регионе в несколько тысяч.

Последствия изоляции были схожими с китайскими. Компактная страна не нуждалась в сложной инфраструктуре и логистике, а более или менее ровные природные условия препятствовали специализации регионов, и торговля практически не развивалась. Управляемая военными властями в стабильно мирное время (внешних врагов не было, внутренние были подавлены) страна постепенно привыкла к административной вертикали. Сами военные-землевладельцы-самураи по большой части представляли собой праздный класс живущих на государственную ренту аристократов. Рента формировалась из налогов, взимаемых с крестьян – второго по иерархии класса в японском обществе. Япония не приняла европейских инноваций (а во многом даже не узнала о них из-за изоляции) и не требовала технического развития – оно всегда является результатом конкуренции, а конкурировать в Японии было некому и не с кем. Примитивное кустарное производство обеспечивало потребности страны без всякого развития, и в том числе поэтому в иерархии классов ремесленники стояли еще ниже крестьян (а торговцы – еще ниже, по причинам уже описанным) [647].

Более 200 лет существования в замкнутом пространстве сильно повлияли на менталитет нации. Если европейцы привыкли конкурировать, то японцы приспособились сотрудничать и четко определять свое место в сложной иерархии. Вместо европейского индивидуализма, связанного со способностью выделиться и добиться существенного успеха, у японцев развился коллективизм – в сложных условиях японского климата и рельефа, высокой плотности населения и примитивных методов хозяйствования в одиночку было не выжить. Военное правление сформировало высокий уровень дисциплины и готовность следовать указаниям начальства беспрекословно.

В 1853–1854 годах европейцы, активно осваивавшие весь земной шар, решили, что Япония должна попасть в сферу их интересов. Американская эскадра подошла к берегам Японии с требованием открыть страну для торговли и посещения иностранцами. Эскадра включала паровые корабли («черные корабли», курофунэ, как назвали их японцы – чем не черные лебеди для «свернувшейся цивилизации» Японии?), которые (как и задумывал командор Перри) наглядно объяснили руководству страны, насколько далеко вперед ушел мир «рыжих варваров» и как бесполезно с ним бороться.

Нация, воспитанная в традициях превосходства японского духа и стиля жизни, вынужденная уступить варварам, ассоциировавшимся с одичалыми древними врагами, испытывала комплекс грандиозного унижения. Ши-ши, «мужчины высокого предназначения», пытались вести своего рода партизанскую войну против европейцев – и одновременно против власти, которая позволила такое «изнасилование нации». Общественное мнение возлагало вину за ситуацию не на ошибки двухсотлетней давности, а на нынешнего сёгуна, который малодушно сдался иностранцам. Приказы сёгуна стали игнорироваться, особенно в части взаимодействия с иностранцами. Самураи, как сила, ассоциирующаяся с сёгунатом, теряли свое положение в глазах широких масс, а внутри сословия не было единства. Национализм рос на обычной почве унижения и комплекса неполноценности.

Ситуацией воспользовались противники сёгуната и военной власти – уже в 1866 году сёгун вынужден был отречься от своей позиции, а лидеры реформаторов стали фактически править от имени императора. Они расформировали классы, с помощью гиперинфляционной политики обесценили ренту для самураев (и те вынуждены были искать себе коммерческие занятия) и одновременно облегчили существование крестьянам – их налоги были зафиксированы (как и рента). Реформаторы взяли курс на европеизацию страны (в первую очередь на перевооружение армии), при этом поддерживая и развивая ультранационалистические настроения.

Возможно, реформы были бы не так успешны, если бы не внешние обстоятельства. Япония не имела средств для массивных внутренних инвестиций и сильно зависела от интересов крупных мировых держав, угрожавших интервенцией. Попытки новой власти пойти по пути импортозамещения и протекционизма были просто пресечены США и Великобританией, и японцам пришлось строить свои индустрии в обстановке свободного внешнего рынка. Стремление создать государственные промышленные конгломераты встретилось с нехваткой денег в бюджете. Япония приватизировала всё, что могла, создав систему «Зайбацу» – договоров с частными компаниями, которые работали по государственному плану в обмен на важные привилегии [648].

Дисциплинированные, объединенные идеей реванша японцы активно развивали свою промышленность. За 40 лет с 1873 года производство шелка в Японии выросло в 12 раз [649], угля – в 35 раз, количество паровых кораблей увеличилось с 26 до 1514, железные дороги (которых не было в 1873 году) протянулись на 7100 миль [650],  [651].

Надо сказать, что Япония индустриализовалась не стихийно, а в рамках четкого плана, и неприязнь к европейцам и националистические амбиции не помешали японцам сделать упор на копировании достижений «белой цивилизации» в рамках открытой экономики, с намеренным привлечением иностранного капитала и специалистов. Зарплата премьер-министра Японии (японца) была в 3,5 раза ниже, чем зарплата советника в министерстве путей сообщения (британца) и в 1,5 раза ниже, чем советника по развитию острова Хоккайдо (американца)[652]. В течение всего периода модернизации в Японии работали более 100 000 (а в отдельные периоды до 600 000) иностранцев, в основном инженеров, ученых, администраторов. Около трети бюджета министерства промышленности в конце XIX века составляли выплаты иностранным инженерам [653]. В созданном в 1877 году Технологическом институте готовились японские инженерные кадры, но преподавание в нем велось на немецком и английском, не на японском. Японцы массированно занимались reverse engineering – копированием западных машин и механизмов и организацией их производства (ВТО тогда не существовало, и запрета на копирование не было). В задачи крупных внешнеторговых Зайбацу входила добыча образцов и чертежей для последующего воспроизводства в Японии.

Параллельно японская имперская идея получила возможность частичного удовлетворения – в результате успешных войн были присоединены Корея и часть Китая, выиграна война с Россией. На фоне национального воодушевления Япония вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты и фактически получила карт-бланш на захват германских колоний в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане. Мало того, европейские партнеры, истощенные войной, перенесли свой спрос на вооружение, обмундирование и в широком смысле промышленные товары на японские предприятия – японская промышленность получила дополнительный существенный толчок вперед.

Японская стратегия копирующей модернизации оказалась успешной на фоне ослабевшей в Первой мировой войне Европы, кризиса 1929 года в США и хронически не развивающихся соседей по региону. К концу 1930-х годов Япония подошла объективно сильнейшей державой региона. Имперские амбиции и стремление взять на себя роль культурного, политического и административного лидера региона, посрамив «рыжих варваров», стали доминирующими в политике страны. Милитаризация шла ускоренными темпами, планы, которые уже открыто противоречили интересам бывших союзников по Антанте и США, не скрывались. Постепенно США, обеспокоенные действиями Японии, стали пытаться помешать ускоренному развитию военно-технического потенциала страны. Японцы были готовы силой заставить Штаты уступить.

7 декабря 1941 года Япония атаковала тихоокеанскую базу американского военного флота, втянув США в войну. Руководство страны (по крайней мере, публично) было уверено в победе, в результате которой Япония (захватившая Китай и большую часть Индокитая) присоединит Филиппины и другие острова Тихого океана и останется единственной империей этой части света. 14 августа 1945 года Япония подписала акт о капитуляции – все ее завоевания были освобождены, а сама страна, истощенная войной, оккупирована американцами, предварительно нанесшими экономике страны колоссальный ущерб массированными бомбардировками и уничтожившими два города среднего размера ядерными ударами. История как бы начиналась с начала – страна снова подчинялась варварам. Только теперь она еще и была разрушена (объем основных средств сократился на 25 % по сравнению с 1941 годом, 80 % кораблей, 34 % промышленного оборудования, 24 % зданий и сооружений было уничтожено), а большая часть трудовых ресурсов погибла на войне[654].

Американцы организовали оккупационное управление Японией, значительно больше заботясь о построении «демократии» (эта забота вообще отличает американцев на оккупированных ими территориях), чем об экономике и даже просто выживании населения. Страна испытывала тяжелый дефицит продуктов питания и товаров первой необходимости, налоговая система была парализована, у марионеточного правительства не было финансов. Американская гуманитарная помощь поступала властям и продавалась ими гражданам за местные деньги, которые активно печатались – в стране был период гиперинфляции.

Однако после того как Япония приняла новую конституцию (написанную за шесть дней группой американцев, среди которых не было ни одного специалиста по конституционному праву) и в соответствии с ней стала парламентской демократией с императором, «являющимся символом единства нации», фокус оккупационных властей сместился на экономику. Первым шагом стала земельная реформа. До 1946 года основная часть земли в Японии продолжала принадлежать аристократам. Реформа, разработанная американскими экономистами, предусматривала выкуп земли по ценам, установленным перед войной (то есть до периода гиперинфляции) в рассрочку на более чем 30 лет (оплата была сделана долговыми обязательствами государства) и продажу ее крестьянам (по нормам и в соответствии с фактической готовностью к обработке). С учетом гиперинфляции, земля была фактически реквизирована и передана мелким собственникам. Аристократы потеряли последние остатки влияния в обществе.

Для реформирования промышленности был приглашен банкир с Wall Street Уильям Дрейпер. Он убедил американскую администрацию не закрывать Зайбацу, а превратить их в реально частные конгломераты, лишив привилегированного доступа к ресурсам государства и уникальных прав. Зайбацу превратились в «кейрецу» – бизнес-холдинги. Были созданы профсоюзы, однако первые попытки профсоюзов активно бороться за права рабочих (американцы выпустили из тюрем всех политических заключенных, среди которых было много японских коммунистов, которые тут же влились в новое профсоюзное движение) напугали американскую администрацию, и она существенно урезала их права и предупредила социалистический поворот (который в корпоративистской Японии был очень вероятен). Джозеф Додж (еще один американский банкир) создал и реализовал в Японии программу стабилизации макроэкономической обстановки. Курс йены был зафиксирован к доллару, бюджет сбалансирован, цены на основные товары регулировались.

До 1950 года экономика Японии продолжала оставаться в рецессии. Но в 1950 году США включились в войну в Корее, и Япония, контролируемая Штатами, стала поставщиком номер один для нужд американской армии – ее промышленность уже могла обеспечить поставки нужных товаров, а логистически Япония была самым удобным поставщиком. Реиндустриализация шла на базе и методами индустриализации довоенного времени, тем более что до 1951 года страна управлялась американцами. С 1950 года Япония разрешила частные экспортно-импортные операции, отменила субсидии и льготные кредиты, а в 1951 году, по окончании оккупации, подписала широкое соглашение о взаимном обеспечении безопасности с США, став союзником Штатов в холодной войне и одновременно главным торговым партнером на Дальнем Востоке (и главным получателем инвестиций). Уже в 1956 году ВВП на душу населения превысил довоенный уровень (при среднем приросте в 7,1 % в год) и продолжал расти вплоть до 1973 года [655].

Япония смогла не только копировать иностранные товары, но и быстро начать создавать свои модели индустриального оборудования, автомобилей, электрических бытовых приборов. Мощная инженерная школа, сформировавшаяся еще в начале века и востребованная в милитаристической модернизации 1930-х годов, после войны и принятия новой конституции (в которой Япония отказывалась от вооруженных сил) была целиком в распоряжении гражданской промышленности.

Вырастая из копирующей модернизации (в период с 1950 по 1971 год Японией было приобретено более 15 тысяч патентов и лицензий)[656] и вынужденная на открытых рынках конкурировать с иностранными производителями, японская промышленность «кейрецу» стала уделять особое внимание двум потенциальным преимуществам: качеству продукции и эффективности процессов. Японцы, приученные веками военного правления к дисциплине и коллективизму, легко принимали необходимость следования четким сложным процедурам и были в массе своей готовы к скрупулёзному контролю за качеством изделий. Важным конкурентным преимуществом японской экономики также стало повсеместное внедрение автоматизации производства в 1970-х годах, благодаря которой за 10 лет производительность обрабатывающей промышленности выросла вдвое[657]. Эта инновация шла в Японии намного быстрее, чем, например, в США, поскольку японские компании гарантировали рабочим пожизненную занятость и заработную плату, размер которой зависел исключительно от стажа работы. Снова сказалась особенность японского менталитета: оказалось, что подобные социальные расходы выгоднее потерь от социального конфликта и замедления модернизации в связи с протестами.

Низкие цены (благодаря эффективности) и высокое качество продукции быстро дали японским товарам преимущество на американском рынке (в США в это время рабочий класс активно пополнялся новыми участниками – женщинами, эмигрантами, представителями беднейших слоев общества, и это отрицательно сказывалось на производительности и качестве; профсоюзное движение вносило свою лепту в рост себестоимости). «Японское качество» стало нарицательным, к 1970-м годам потеснив «немецкое качество» – примерно в те же годы Япония обошла Германию по ВВП.

До 1974 года (то есть до входа в кризисное десятилетие для США) ВВП Японии рос примерно на 8 % в год [658]. Менее высокими темпами (примерно 4 % годовых) ВВП на душу населения рос вплоть до 1992 года; в этом году он составлял уже 120 % от ВВП Великобритании и 85 % от ВВП США[659]. Японские производители потеснили американских и европейских на мировых рынках автомобилей и электроники, тяжелого машиностроения, а сама страна стала одним из мировых инновационных и научных центров.

В 1991–1998 годах экономика Японии пережила масштабный кризис, вызванный спадом экономики, и с тех пор темпы роста японской экономики существенно ниже (правда, можно говорить об эффекте высокой базы – в Японии ВВП на человека выше 42 000 долларов)[660]. Но причины этого «кризиса», если можно назвать кризисом стагнацию на высоком уровне, – это тема другого рассказа. Даже в стагнации, с отрицательными ставками рефинансирования и постоянной дискуссией относительно того, как стимулировать экономику, Япония, которая 150 лет назад была закрытой феодальной бедной страной, сегодня входит в элиту мирового рынка. Экономические успехи Японии резко повлияли на повышение качества жизни населения – средняя продолжительность жизни в стране составляет 86 лет[661], средняя заработная плата в Японии – $3100 в месяц (2019) [662], а уровень безработицы – 2,9 %[663].

Тайвань

Тайвань (официально – Китайская Республика) является частично признанным государством, расположенным на одноименном острове. Несмотря на крайне непростое международное положение и неблагоприятные стартовые позиции, Тайвань за вторую половину XX века сумел пройти путь от отсталого аграрного государства до одной из самых развитых экономик мира.

После поражения в гражданской войне в Китае в 1949 году правительство Китайской Республики, представлявшее партию Гоминьдан, во главе с президентом Чан Кайши, вместе с примерно 2 млн неготовых остаться жить под властью коммунистов-китайцев, было вынуждено оставить материковый Китай и переселиться на остров Тайвань – последнюю подконтрольную Китайской Республике территорию [664]. На остров переместилась большая часть вооруженных сил Гоминьдана, а также связанные с партией предприниматели и деятели науки. Чан Кайши прихватил с собой весь золотой запас Китайской Республики.

От дальнейшего разгрома силами коммунистического Китая Гоминьдан спасло лишь начало Корейской войны, в которой Мао Цзэдун фактически вступил в прямую конфронтацию с США. В связи с этим президент США Гарри Трумэн отказался от нейтральной позиции в отношении сторон гражданской войны в Китае и поддержал Тайвань, отправив к берегам острова Седьмой флот. Страна оказалась под прямой защитой США.

Ни Гоминьдан в целом, ни Чан Кайши не отличались ни либеральными взглядами, ни демократичностью, ни излишней честностью. В истории партии было и активное использование уголовников, и финансовые махинации, и убийства оппонентов. На Тайване была установлена жесткая диктатура, а экономика поначалу строилась на социалистических принципах (не даром правительство Чан Кайши в свое время пользовалось большой поддержкой в СССР). Но к началу 1950-х годов в связи с плачевным экономическим положением как Гоминьдана, так и разоренного за время японской оккупации аграрного Тайваня в целом, Чан Кайши был вынужден признать, что его режиму для выживания необходимо создать в стране элементы рыночной экономики – в убеждении маршала большую роль сыграли США, которые фактически были протекторами острова. Для реформ США предоставили его правительству финансово-экономическую помощь на крайне выгодных условиях – почти 80 % средств было предоставлено безвозмездно [665].

Для начала была проведена аграрная реформа по образцу японской (ее идеологом был тот же Вольф Ладежинский), резко упрочившая социальную поддержку режима местным населением и даже позволившая начать отправлять часть продукции на экспорт. Основной идеей реформы было, как и в Японии, ограничение арендной платы за землю, приведшее к готовности крупных землевладельцев продавать землю; государство скупало ее и перепродавало фермерам на льготных условиях и в длинную рассрочку. Фермерские хозяйства оказались существенно более эффективны, и несмотря на то что Тайвань начал активно экспортировать продукты питания, в стране высвободилось очень много рабочих рук, ранее занятых на неэффективных сельскохозяйственных работах.

Американская помощь, составлявшая примерно треть всех инвестиций в 1950-е годы, тратилась на развитие инфраструктуры – строительство дорог, больниц, школ и т. д [666]. К 1953 году экономика Тайваня достигла довоенного уровня [667].

Начиная со второй половины 1950-х годов были сняты законодательные барьеры для частного предпринимательства. 1950-е годы прошли в попытках обеспечить импортозамещение за счет протекционизма, но уже в начале 1960-х годов была проведена либерализация законодательства, в рамках которой были предоставлены существенные льготы как для иностранных, так и для тайваньских инвесторов, началась постепенная приватизация госсобственности, средства от продажи которой правительство использовало в том числе для поощрения частной предпринимательской деятельности, делая упор на экспортно-ориентированные отрасли.

За период с 1951 по 1964 год количество частных предприятий увеличилось с 64 тыс. до 227 тыс., а частные вложения увеличились на $1,3 млрд долларов [668]. К концу 1960-х годов резко увеличился и объем иностранных инвестиций – во многом благодаря вложениям китайской диаспоры, а также Японии. Несмотря на растущую роль частного капитала, основной направляющей силой и регулятором экономики было государство – режим Гоминьдана с большим трудом можно было назвать либеральным. Однако при всей нелиберальности в политическом смысле слова властям Тайваня удалось создать достаточно эффективную систему обеспечения прав инвесторов и предпринимателей – настолько эффективную, что иностранные инвесторы обеспечили бурный рост основных фондов. За счет активного использования иностранных технологий и дешевой рабочей силы тайваньская продукция изначально была конкурентоспособной, и тайваньский экспорт уже в 1960-х годах рос в среднем на 20 % в год [669].

К концу 1960-х годов на Тайване в основном завершилась индустриализация. Активное развитие получила металлургическая, нефтехимическая и судостроительная промышленность, а еще некоторое время спустя – производство бытовой техники и электроники. В 1980-х годах, после некоторого смягчения коммунистического режима в материковом Китае, Тайвань стал налаживать экономические связи с его восточными провинциями, а также увеличивать экспорт товаров в КНР. Именно освоение этого экспортного направления позволило продолжить рост тайваньской экономики в 1990-х годах. В период с конца 1960-х до начала 1990-х годов экономика страны стабильно росла в среднем на 10 % в год [670], становясь всё более привлекательной для иностранных инвестиций, объем которых в 1990 году приблизился к $10 млрд в год, благодаря чему к этому времени Китайская Республика накопила внушительные валютные резервы (примерно $100 млрд на уровне Японии)[671]. Всего экономика Тайваня в период с 1950 по 1990 год выросла в 110 (!) раз [672].

Бурное экономическое развитие привело к существенному росту уровня жизни населения Тайваня, и Китайская Республика постепенно превращалась в наиболее быстроразвивающееся государство региона. Однако экономическое развитие никак не сказывалось на изменении правящего режима – Гоминьдан сохранял полную политическую монополию в стране и преследовал любое инакомыслие, так что его власть оставалась крайне авторитарной. Сложившийся благодаря экономическому развитию средний класс стал агентом политических реформ. В 1987 году было отменено действующее с 1950 года чрезвычайное положение, и в 1990-х годах на смену господства Гоминьдана пришла формально многопартийная парламентская демократия. В 2000-х годах к власти ненадолго пришла оппозиционная Демократическая прогрессивная партия, тяготеющая к идеям тайваньского национализма и сепаратизма, из-за чего наметилось охлаждение отношений с КНР, а также замедлился экономический рост. Но уже в 2008 году к власти вернулся Гоминьдан, бывший президент от ДПП Чень Шуйбянь вместе с несколькими родственниками и коллегами был обвинен в коррупции (были доказаны множественные эпизоды отмывания денег), и Тайвань вновь стал налаживать экономические отношения с КНР – были разрешены операции с китайским юанем, тайваньские предприниматели продолжили инвестиции в китайскую экономику, а материковый Китай – в тайваньскую. В 2010 году было подписано первое официальное торговое соглашение между странами, и со временем именно материковый Китай стал главным экономическим партнером Тайваня. В 2016 году ДПП вернулась к власти на выборах, но, несмотря на провозглашаемый национализм, новая власть не повлияла на отношения с Китаем – реализм в политике Тайваня в очередной раз возобладал.

Надо сказать, что самоотверженное создание Гоминьданом независимых систем правосудия естественным образом ударило и по самой партии: в 2018 году уже президент от Гоминьдана Ма Юнг-Джу был обвинен в злоупотреблении властью. Традиция судить бывших президентов, видимо, свойственна всем успешным государствам Юго-Восточной Азии, но она является лишь отражением реальной независимости юридических институтов и их эффективности, которая является решающим фактором в развитии экономик этих стран.

С середины 1990-х годов темпы роста экономики несколько снизились – причиной тому стал рост конкуренции с другими развивающимися экономиками Азии. Тем не менее в начале 1990-х годов ВВП страны рос в среднем на 7 % в год, к 2006 году этот показатель снизился примерно до 4 %, и даже в кризисном 2008 году ВВП Тайваня вырос на 2 %[673].

У экономики Тайваня, несмотря на все успехи, есть и ряд серьезных недостатков – как и в случае Японии, это отсутствие ресурсов и ориентация на экспорт, что ставит ее в сильную зависимость от колебаний мирового спроса. Важными проблемами являются старение тайваньского населения вкупе с низкой рождаемостью (около 1 ребенка на 1 женщину, один из самых низких коэффициентов рождаемости в мире)[674], а также конкуренция с другими растущими рынками Азиатско-Тихоокеанского региона, в первую очередь – Китая. Многие проблемы страны, в том числе и не связанные с экономикой, проистекают из ее дипломатической изоляции – с 1971 года Китайская Республика не является членом ООН (после налаживания отношений с США ее место, в том числе и в Совбезе, заняло представительство КНР) и не имеет официальных дипломатических отношений с большинством стран мира, что препятствует процессу ее региональной и международной интеграции.

В 2019 году ВВП Тайваня вырос на 2,6 % и составил $1,3 трлн в пересчете на душу населения – $53 023 [675]. Еще в 2010 году этот показатель был на четверть меньше. Как и в Японии, в тайваньской экономике больше половины занимает сфера услуг (62,1 %), сильно развита и промышленность (27 %), а доминировавшее еще полвека назад сельское хозяйство составляет лишь 1,8 % ВВП [676]. Главными отраслями тайваньской промышленности стало производство электроники, средств связи и информационных технологий. Важную роль играет нефтеперерабатывающая и химическая промышленность, производство цемента, металлургия, пищевая и текстильная промышленность, производство лекарств и различных потребительских товаров. Главными импортерами тайваньской продукции стал материковый Китай (28,8 %), Гонконг (12,4 %), США (11,8 %), Япония (6,9 %), Сингапур (5,2 %) и Южная Корея (4,8 %)[677]. Ввиду слабой ресурсной базы Тайваня основу его импорта составляют сырьевые товары (нефть, газ и уголь), а также необходимые для высокотехнологичных производств полупроводники. Лидером по импорту, как и в случае с экспортом, стал материковый Китай (19,3 %), затем идет Япония (16,2 %), страны АСЕАН (12 %), США (11,7 %), страны ЕС (10 %) и Южная Корея (6,5 %) [678].

Несмотря на отсутствие начальных конкурентных преимуществ, Китайской Республике удалось построить развитую инновационную экономику не просто в отсутствие ресурсов, но и в условиях постоянного риска военного конфликта и силового поглощения материковым Китаем. Во многом это оказалось возможным за счет экономической и военной помощи со стороны США, но властям Тайваня (несмотря на установленную партийную и личную диктатуру, а возможно, и благодаря ей) удалось использовать эту помощь максимально эффективно, создать институциональную систему поддержки предпринимательства, привлечь крупных иностранных инвесторов и обеспечить высокий уровень прозрачности, защищенности и эффективности экономики. Сегодня рейтинг экономической свободы Тайваня – 77,3 [679], что делает его десятой экономикой мира по этому показателю, выше Южной Кореи и Японии, впереди множества демократических развитых стран.

Краткое резюме

У приведенных примеров успешных безресурсных экономик много различий (Израиль – совсем не Тайвань!), но есть целый ряд общих черт, которые стоит выделить.

Во-первых, все бедные ресурсами, но успешные экономики проходили в своем развитии этап государственного доминирования. Видимо, на раннем этапе развития в процессе становления системы государственная централизация является важным фактором эффективности построения «правильной базы». При этом чем раньше и чем в большей степени экономикам удавалось мягко освобождаться от диктата государства, тем успешнее шло их развитие на следующих этапах. К слову, в России всё произошло ровно наоборот – государство совершенно отпустило экономические процессы буквально в одночасье, чтобы потом, когда, пережив шок, экономика стала оправляться и самоорганизовываться, начать снова забирать ее в свои руки.

Во-вторых, экономики этих стран развивались на базе институциональных и законодательных реформ, обеспечивавших надежную защиту инвесторов и предпринимателей и низкие законодательные издержки экономической деятельности. Гарантии прав инвесторов в сочетании с «низкой базой» экономики являются очень привлекательными стимулами для международного инвестирования – в страну, которая их обеспечивает, идет поток инвестиций высокого качества – создаются долгосрочные активы, эффективные промышленные мощности, передаются технологии. Такое развитие не характерно для богатых ресурсами стран – там почти всегда контролирующие ресурсы властные структуры принимают форму элитной корпорации и выстраивают законодательные системы настолько гибко и зависимо от себя, насколько возможно. Результатом является существенное повышение рисков инвестирования и предпринимательства, значительное сокращение инвестиций, концентрация экономики в руках узкого круга нобилитета и государства.

В-третьих, экономики всех этих стран были изначально (или достаточно скоро) переориентированы с импортозамещения на развитие экспортных отраслей и включены в глобальную конкуренцию на мировых рынках так же, как и в глобальные цепочки создания стоимости. Хотя на первый взгляд такая политика выглядит как угроза суверенитету страны (об этом много говорят политики каудилистского толка, чьей задачей является не процветание общества, а защита доли рынка местных нобилей), на практике открытость и снятие барьеров приводят к быстрой и эффективной специализации местной экономики в областях, в которых есть возможность создать естественные преимущества; причем в истории такая специализация всегда затрагивала большое количество ниш, и экономика диверсифицировалась. Помимо этого, отсутствие барьеров приводило к появлению и быстрому развитию в стране индустрий, направленных на удовлетворение внутреннего спроса – иностранные технологии, ноу-хау, менеджмент, инвестиции легко проникали на территорию стран и создавали локальный рынок.

Наконец, в-четвертых, большое значение в развитии таких стран играла способность власти и элит видеть объективную картину страновых преимуществ, возможностей и недостатков, умение использовать первые и вторые и бороться с последними. Диаспора, интерес США к наличию союзника в регионе, вина Германии перед евреями, национальная идея, стремление евреев покинуть «некомфортные» страны проживания были максимально использованы властями Израиля для поддержания и развития экономики. Примерно те же возможности (только вина была Японии) эксплуатировались Тайванем. Японцы не могли использовать диаспору (а все остальные факторы были схожи – США одновременно хотели иметь союзника и испытывали вину за ядерные бомбардировки), зато могли использовать своеобразный японский менталитет – корпоративность, высокую дисциплину, трудолюбие, большое внимание к мнению окружающих и чинопочитание; на этом менталитете была построена модель экономики, которая не работала бы в другой стране с другим народом.

Так или иначе, четырьмя краеугольными камнями развития успешных экономик являются: эффективное взаимодействие с соотечественниками за рубежом; стратегическое партнерство с крупнейшими игроками рынка в обмен на поддержку неэкономического характера; умелая апелляция к моральной ответственности третьих сторон, которые могут оказать экономике помощь, и дипломатия, эффективно использующая как конфликты, так и возможности кооперации; тонкая адаптация экономической модели (при соблюдении базовых принципов – открытости, защищенности, прозрачности, малой роли государства, экспортной ориентации) к особенностям культуры общества.

Наконец, существует и пятый, крайне важный фактор: успешные экономики строятся там, где обстоятельства (бедность, неспособность прийти к консенсусу, зависимость от внешних сил) не дают привластной элите пойти по соблазнительному, но одновременно губительному пути протекционизма, регулирования и сокращения конкуренции (в свою, естественно, пользу). В некотором смысле успешные экономики рождаются в муках – и никак иначе.

Глава 22. Бумажное «проклятие» XXI века

О чудесном товаре, который не тратится, когда его используешь, который можно увеличить в 10 раз без усилий и издержек (только имея лицензию), и о том, как этот чудесный товар создает кризисы и сам же от них спасает

Время идет вперед, цивилизация усложняется, и вместе с ней усложняются и простые понятия – даже такие, как «ресурс». К началу XXI века появился, пожалуй, первый в истории чисто рукотворный и даже, можно сказать, «умозрительный», магический ресурс. Ведущие страны мира отказались от так называемого металлического стандарта в области денежной эмиссии, то есть отменили исторически сформированное на рынках соглашение о признании универсальной и абсолютной ценностью золота (или серебра) и построении денежной системы как системы обязательств, обеспеченных этими металлами. Вместо «старой» денежной системы они договорились создать новые деньги, обеспеченные «всего лишь» правом приобретения любых активов на территории их обращения и не привязанные ни к какой единице физического актива.

В XX веке изменения не выглядели слишком заметными, более того, они были в какой-то мере адекватны процессу быстрого роста объемов производства товаров и сервисов. Действительно, быстрый рост товарного предложения требовал бы для адекватного отражения на денежном рынке быстро растущих запасов золота, а скорость роста ВВП существенно превышала скорость роста золотодобычи.

Золото сперва дорожало (с 35 долларов за унцию в 1971 году оно поднялось до 850 долларов за унцию к 1980 году) [680], поскольку рынки привыкли видеть в нем аналог денег, а количество денег после отвязки от золотого стандарта стало быстро расти. Однако затем пришло осознание, что золото – больше не деньги, и вместо дисконтирования «необеспеченных бумажек» рынки дисконтировали «бессмысленный желтый металл» – золото ушло в долгосрочное пике, а крупнейшие валюты мира стабилизировались: к августу 1999 года золото стоило 251 доллар за унцию – в восемь раз меньше, чем 20 лет назад, если учитывать инфляцию [681].

Собственно, необеспеченные деньги встречались и раньше – их чеканили из обедненного сплава, выпускали под несуществующие золотые запасы и просто – без всякого запаса. Но раньше такие деньги были «беззаконными», так как нарушали общественный договор о металлическом стандарте, и потому ценность их на рынке стремительно падала. Новые деньги конца XX века были «законными», а их эмитенты (прежде всего США и страны Западной Европы) пользовались у рынков credibility (в переводе на русский язык – авторитетом; знаменательно, что слово это в английском языке происходит от слова credit, а деньги иногда называют «кредитными билетами»). Поэтому «необеспеченные» доллары, марки, франки, фунты и лиры легко заменили привязанные к золотому стандарту.

Благодаря такой «отвязке» деньги стали товаром, который стало можно неограниченно производить, было бы достаточно специальных станков и решение центрального банка. В большинстве стран центральные банки или органы, их заменяющие, отнеслись к появлению такого ресурса с осторожностью – так же, как относится олигополист к объемам производства своего товара: если произвести слишком мало, то недополучишь прибыли, а если слишком много – цена упадет.

Деньги оказались именно товаром, производимым центральными банками (иногда говорят – правительствами, это не совсем верно, если центральный банк независим), в еще большей степени, чем кажется на первый взгляд. Действительно, если в экономике есть Q денег и цены сбалансированы, то есть все товары в экономике оцениваются как раз в Q, то выпуск еще q новых денег приводит к тому, что цена товаров вырастет на (Q+q) /Q. При этом правительство (в пользу которого ЦБ выпустил деньги) может купить товаров на q, то есть q/ (Q+q) от всех товаров в экономике, только за счет эмиссии. Если кто-то до выпуска новых денег имел Р сбережений, то после выпуска денег у него в реальном выражении осталось Р*Q/ (Q+q), то есть он заплатил правительству за новые деньги в экономике Р* (q/ (Q+q)). Эта оплата называется seignorage – это и есть «цена новых денег» или «инфляционный налог».

Но эта модель, конечно, идеальна. В реальной практике на размер синьоража влияет прежде всего вызываемая выпуском денег инфляция; она, конечно, не равна (Q+q) /Q, поскольку на цены влияют ожидания рынков. Если вы даете сигнал, что запустили печатный станок, испуганные владельцы P побегут «отоваривать» деньги и тем самым подхлестнут рост цен; напечатанные вами q станут стоить намного меньше, чем q/ (Q+q) от всех товаров в экономике, и вам придется печатать еще q_1, чтобы пополнить казну, но обладатели уже обесцененных сбережений, именно этого и ждавшие, еще быстрее побегут покупать товары – этот процесс называется «инфляционной спиралью», он приводит к гиперинфляции и экономической катастрофе (что такое гиперинфляция знают жители Зимбабве и даже жители России постарше – в 1990-е годы инфляция достигала тысяч процентов в год).

Крупные игроки печатали деньги (и зарабатывали синьораж) осторожно, поэтому мир избежал быстрого кризиса перепроизводства денег. Гибкость денежного предложения оказалось возможным обеспечить не только за счет роста денежной массы (кстати, денежная масса и в США, и в странах ОЭСР росла в последние 50 лет более или менее пропорционально ВВП – идеальное поведение центральных банков этих стран!). Деньги всё же не похожи на обычный товар. Обычный товар в процессе потребления либо исчезает, либо амортизируется постепенно, а если он просто проходит через ваши руки, не амортизируясь (например, вы купили его и тут же продали), он приносит вам экономическую выгоду, несоизмеримую со своей стоимостью. Деньги же, проходя через ваши руки, дают вам стоимость, эквивалентную 100 % своей массы, и оказываются в руках вашего контрагента, этой стоимости не потеряв. Таким образом, не только от количества, но и от скорости обращения денег зависит объем оплаченных ими товаров: скорость обращения (velocity) растет – и объем товаров, которые можно оплатить, растет.

Это уникальное свойство денег сильно пригодилось правительствам развитых стран, в том числе и в первую очередь США, в начале XXI века. Достигнув беспрецедентных показателей роста в конце 1980–1990-х годах, мировая экономика пострадала от кризиса 1998 года, а через три года в развитых странах началась рецессия. Оказалось, что быстрый рост потребления и производства привел к насыщению. Ни предприятия, ни население не готовы были дальше наращивать потребление, но экономика, заточенная под постоянный рост (этого требовали существенный уровень закредитованности, большой объем построенных впрок производственных мощностей и созданных рабочих мест, высокие социальные расходы, делающиеся в расчете на рост налоговых поступлений и пр.), при остановке потребления была готова свалиться в штопор: стагнация потребления привела бы к банкротству перекредитованных и перекапитализированных компаний, сокращению рабочих мест, сокращению инвестиций и, как следствие, переоценке обществом перспектив роста и еще большему сокращению потребления (и так далее по спирали). Необходимо было поддержать потребление, и в ход пошло кредитное стимулирование: власти стали существенно снижать ставку, под которую центральные банки выдавали деньги коммерческим банкам, но главное – стали существенно смягчаться требования к банкам в части обеспеченности их операций капиталом.

Капитал банка – это средства его владельцев, которыми они рискуют, проводя банковские операции. В реальности банк проводит операции на существенно больший объем средств, чем составляет его капитал. Простейший пример показывает, как это получается: представьте себе, что вы взяли в банке кредит на покупку машины и купили ее. У автодилера счет в том же банке – деньги пришли на его счет, сумма денег в банке не изменилась, но вы теперь должны банку денег! Фактически (поскольку клиенты распределены по банкам более или менее равномерно и банки балансируют расчеты между собой так называемыми корреспондентскими счетами друг у друга), банк может неограниченно выдавать деньги, вне зависимости от своего капитала. Ограничивает его в этом лишь инструкция центрального банка, устанавливающая предельный низкий размер капитала по отношению к размеру активов. В большинстве современных банковских систем этот уровень находится вблизи 10 %, то есть банк может выдать в 10 раз больше кредитов, чем имеет капитала. Но норматив этот сильно зависит от типа кредита (обеспеченный золотом кредит пенсионному фонду безопаснее, чем выданный без обеспечения безработному) и структуры финансовой операции. Кроме того, вышеописанная особенность денег позволяет строить с их помощью совершенно удивительные структуры – например, банк может дать кредит, который через длинную цепочку посредников вернется самому банку в виде капитала (и таким образом «размножится» в 10 раз).

Именно это свойство денег – «размножаться в кредит» и использовали правительства, подстегивая потребление в нулевые годы. Используя алчность банкиров как двигатель процесса, власти развитых стран «отпустили» регуляторные вожжи и разрешили банкам не только существенно увеличить объемы выдаваемых по низким ставкам кредитов, но и существенно усложнить схемы финансовых операций, позволявших клиентам резко увеличивать риски их инвестиционных портфелей. «Риск-он», как называют этот процесс на фондовых рынках, привел к росту стоимости ценных бумаг во всем мире. Рост стоимости ценных бумаг позволил переоценить залоги в банках и выдать больше кредитов; более того, владельцы растущих в цене ценных бумаг чувствовали уверенность в росте своих доходов и стали больше потреблять товаров и услуг: экономика снова стала уверенно расти. Кредитование еще и подстегивало рост в таких капиталоемких областях, как недвижимость: банки стали выдавать кредиты под залог недвижимости сомнительной стоимости, собирать такие кредиты в портфели и через секьюритизацию продавать риски инвесторам «с улицы». Спрос на недвижимость в связи с такой готовностью под нее кредитовать стал быстро расти, застройщики стали не справляться с его удовлетворением, и цена на недвижимость быстро пошла вверх. Этот рост вызвал появление инвестиционного спроса на недвижимость со стороны частных инвесторов. Стало «нормой» брать кредит под залог своего дома, покупать второй дом, закладывать его, покупать третий и так далее – в надежде на то, что стоимость всех покупок будет расти быстрее, чем накапливаются проценты (такие же процессы шли и на рынках ценных бумаг, там в моду вошли «маржинальные счета» – портфели с 10–100-кратным плечом). Риски ипотеки были в массе своей перепроданы частным инвесторам; они считались низкими, в частности, потому, что «на конце» ипотечной цепочки стояли два государственных агентства, готовые выкупать ипотеки и снабжать рынки деньгами.

Пришла и очередь самих правительств попользоваться плодами созданного денежного пузыря. Развитые страны существенно увеличили свои бюджеты, дефицит которых они стали финансировать за счет эмиссии долговых обязательств – последние выкупались и накапливающими резервы за счет роста потребления развивающимися странами, и глобальными инвесторами, готовыми взять на позицию всё больше финансовых инструментов. Растущие расходы бюджетов еще больше подстегивали потребление и вносили свою лепту в уже сформировавшуюся «восходящую спираль».

«Денежный ресурс» очень быстро перекосил экономику развитых стран и существенно повлиял на экономику всего мира. Фондовые рынки обрели небывалое значение. Инвестиционные банкиры богатели на глазах. В конце 1990-х годов менеджеры инвестиционных банков добились права летать только бизнес-классом. К 2007 году вице-президенты крупных инвестиционных банков (этот титул давали всем менеджерам, которым разрешали разговаривать с клиентами) перестали пользоваться бизнес-классом – они пересели в частные самолеты. Рост финансовых рынков вынес вверх цены на биржевые товары – та же нефть в 2000 году стоила едва ли 20 долларов за баррель, а спустя 7 лет – уже 120[682]. Петрократии (и вообще ресурсократии) расцвели, их фондовые рынки устремились в небеса – и этот взлет добавил к эйфории и тоже поспособствовал росту потребления.

Но всеобщее благоденствие длилось недолго. К середине 2008 года стало ясно, что ресурсов увеличения скорости обращения денег и кредитного плеча больше не хватает – потребление всё равно стало захлебываться (по мере его насыщения всегда требуется всё больший стимул для его роста на условную единицу), на рынках сформировался фронт «контрариев», трезво оценивающих шаткость построенной пирамиды и стремящихся зафиксировать прибыль, в сфере недвижимости начались неплатежи по ипотеке от клиентов, чьи возможности были явно переоценены банкирами в ажиотаже.

В начале 2007 года неожиданно именно государственное ипотечное агентство (FHLMC, Freddy Mac, как его называли в народе) отказалось производить выкуп ипотечных займов, сославшись на нехватку средств и низкое качество последних. Эта, казалось бы, локальная ошибка запустила пружину кризиса. Без рынка сбыта остались многочисленные кредитные организации, специализировавшиеся на выдаче ипотеки и в конечном итоге продававшие кредиты государству. Через два месяца обанкротился New Century Financial, а еще через три – American Home Mortgage Investment Corp. Рейтинговые агентства, до середины 2007 года упорно отстаивавшие безрисковость CDO с ипотечными долгами (S&P даже последовательно меняло методологию расчетов, чтобы в свете новых данных не снижать рейтинги), неожиданно спохватились и поставили на пересмотр рейтинги более 1000 финансовых инструментов, которые включали в себя ипотечные риски низкокачественных заемщиков [683][684]. До того бумаги, которые покупали частные инвесторы, считались абсолютно защищенными и имели рейтинг ААА. Сокращение кредитования в так называемом subprime-сегменте вызвало снижение стоимости недвижимости, а значит – снижение стоимости залогов по кредитам: к сотням тысяч заемщиков обратились банки с требованием срочно погасить часть задолженности или увеличить залоги (многие заемщики вполне могли продолжать обслуживать свои кредиты, однако гибкая и мягкая система регулирования банковского кредитования оказалась именно в этом месте невероятно ригидной – банки и кредитные агентства просто не могли себе позволить сохранять кредиты с недостаточными залогами). Быстро выяснилось, что банки и до падения стоимости недвижимости превысили все лимиты и завязли в схемах, дававших им возможность взять на позицию и перепродать клиентам большие риски.

Тогдашний президент Дж. Буш издал «Акт о стимуляции экономики», согласно которому снижались налоги и увеличивался выкуп государственными агентствами ипотечных кредитов. Но торможение роста ВВП, связанное со стагнацией потребления и кризисом на рынке недвижимости, уже спровоцировало падение финансовых рынков – снижение стоимости ипотечных бумаг вынудило инвесторов продавать и другие финансовые инструменты, избыток предложения вызвал резкое снижение цен, снижение цен спровоцировало панику. Падение рынков привело к фактическому банкротству крупнейших банков. Начало было положено Bear Stearns, но его выкупил JPMorgan. Правительства Европы и США бросились спасать банки, вливая в них денежные средства. И всё же 16 сентября 2008 года рухнул Lehman Brothers – один из старейших банков США, банк из когорты too big to fail. Спасать его не стали – его владельцы просто не смогли договориться с властями.

Падение Lehman вызвало эффект разрыва бомбы в толпе – началась паника. Рынки развитых стран потеряли в последующие месяцы 50 % стоимости [685]; рынки петрократий упали в разы; доходности даже по очень надежным долгам выросли до двузначных уровней. ВВП США упал на 2 %[686].

К началу 2009 года у властей большинства стран (да и у экономистов тоже) не было никакого представления о ближайшем будущем. Вестники апокалипсиса, которых немало находится в мире каждый раз, когда телега мировой экономики наезжает на очередную кочку, в невероятном возбуждении принялись предсказывать крах экономики США, построенной на долларе как на ресурсе, и общемировую катастрофу, результатом которой будет новая нормальность – хроническая рецессия, разрушение фондовых рынков, высокая безработица и сокращение общего богатства. Общественные объединения внесли немалую лепту в создание апокалиптического фона – чего стоило одно только движение Occupy, зародившееся в 2009 году в Калифорнии, охватившее почти 1000 городов мира и 82 страны и провозглашавшее, что причиной «страшного кризиса» является непомерная жадность и непорядочность банкиров и бизнесменов (особенно глобальных корпораций), в связи с чем необходимо экспроприировать «их богатства».

На этом фоне властям США и других захваченных кризисом стран хватило мужества начать проводить последовательную и эффективную политику, направленную не только на снижение последствий кризиса, но и на устранение его причин: государства стали выкупать подешевевшие рискованные активы, убирая риски с рынка и давая ликвидность финансовым институтам (за полгода было выкуплено активов более чем на 500 млрд долларов)[687]; резко снизили ставки рефинансирования (с 5,25 % до нуля)[688], дополнительно облегчая экономике доступ к деньгам; параллельно существенно ужесточено было регулирование сложных финансовых транзакций – на будущее должно было быть исключено повторение «деривативного пузыря». Получившие твердый сигнал от государств о том, что ситуация под контролем, рынки вернулись к спокойствию. Сильно подорожавший на фоне бегства из самых рискованных активов доллар помог финансовым властям США обеспечить рынки деньгами без крупной необеспеченной эмиссии. Падение ставок вслед за ставками рефинансирования позволило резко увеличить заимствования – цена их обслуживания не сильно выросла.

Кризис 2008 года был преодолен сравнительно быстро. Экономика США и фондовые рынки перешли к росту и быстро компенсировали падение в кризисный период. В течение 10 лет после кризиса экономика росла быстрее 3 % в год при инфляции, не превышавшей 2 % [689]. ФРС даже сумело начать поднимать ставку рефинансирования, и к исходу послекризисного десятилетия она составляла 2,75 % – на 75 базисных пунктов выше инфляции  [690]. Ресурс «новых денег», грамотно использованный американцами, оказался способен сотворить маленькое экономическое чудо.

Кризис 2008 года был «рукотворным», как и большинство экономических кризисов. Надо понимать, что вызван он был не жадностью бизнесменов и не хитростью банкиров – первое присутствует на рынках всегда, а второе – лишь производная от несовершенства законодательства. Причинами кризиса стали ригидность системы регулирования банковского кредитования, в рамках которой платежеспособные заемщики, чьи залоги потеряли стоимость, вынуждены были терять эти залоги и признавались неплатежеспособными, и неожиданное и ничем не оправданное решение американских властей выйти из рынка ипотеки, который они сами создавали и адаптировали к своему активному участию. 2008 год показал мощь «новых денег» США – их роль в мировой экономике продолжает расти и через десятилетие. Умелое их использование позволяет Штатам, имея дефицит внешнеторговых операций и бюджета размером с ВВП средней страны, функционировать эффективно и наращивать благосостояние граждан – огромные дыры закрываются буквально экспортом долларов (в виде долларовых обязательств, конечно же).

Пока сложно представить себе механизм окончания «эры доллара». Экономика США стабильна, да и альтернатив доллару как средству хранения мировых сбережений и мировых расчетов пока не просматривается (напомним, такое средство должно быть обеспечено большой экономикой, а его эмитент должен пользоваться высокой степенью доверия: китайский юань не подходит как раз по второй причине, а биткоин – по обеим). Но если предположить пока невероятное – что в не слишком отдаленной перспективе появится «заменитель» доллара в международных расчетах, – то мы можем ожидать в США реализации сценария классического «ресурсного проклятия».

Глава 23. «Проклятия» сегодняшние и будущие – взгляд из февраля 2020 года

О небольшой попытке прогноза будущих экономических «проклятий», сделанной в момент, когда в Ухани уже распространялся новый коронавирус, но никто еще не думал о последствиях этой эпидемии

19 лет XXI века стремительно пролетели, и как каждые 20 лет новейшей истории принесли в экономику (да и в политику) колоссальные изменения [691].

В 2000 году мир только отходил от кризиса развивающихся стран, и было еще не ясно, смогут ли страны Юго-Восточной Азии найти дорогу к стабильному росту или их взлет – временное явление. В 2020 году ни у кого нет сомнений в успехе развивающихся стран региона. Новый вопрос и новый вызов странам, ставшим филиалами мировой фабрики, построившим не только огромные мегаполисы, полные небоскребов и мегамоллов, но и крупнейшие клинические центры и университеты, стоит по-другому: удастся ли им создать внутренний спрос, достаточный для устойчивого развития?

В 2000 году мир открывал для себя новую – информационную – экономику. Еще шли дискуссии о том, является ли WWW модной игрушкой, или использование интернета станет существенной частью экономических процессов; компании, сделавшие полем экономической битвы Интернет, имели в массе своей наивные модели бизнеса, создавались визионерами-романтиками или откровенными жуликами, и дотком-кризис был не за горами. Еще не существовало смартфонов (а те, кто прозорливо предвидел их появление, делали бы ставку на лидеров рынка того времени – Sony и Philips; как мы знаем теперь, они бы потеряли деньги). В 2020 году интернет-гиганты определяют экономику всего мира, а без маленькой буквы «i» или «е» (в данном контексте internet или electronic) ни один бизнес не может считаться современным и перспективным.

В 2000 году нефть начинала свое второе – и значительно более решительное – восхождение к позициям мирового экономического драйвера и «суперресурса». В начале 2020 года цены на нефть на мировых рынках были в три раза выше, чем в 2000, но – парадоксально – основная тема дискуссий на тему нефти – это обсуждение вопроса, когда придет конец нефтяному веку. Альтернативные источники энергии развиваются пока не слишком быстро, но очень уверенно; параллельно растет эффективность потребления нефти и газа: сегодня средний автомобиль тратит на километр пробега едва ли не в два раза меньше бензина, чем 20 лет назад. Еще одна буквочка «е» (в данном случае – electric) оказывает магическое влияние на рынки. «Тесла» – небольшой по мировым меркам производитель электрических автомобилей, приносящий своим акционерам миллиард долларов убытков в год, стоит сегодня больше, чем почти все автомобилестроители мира (в реальности капитализация «Теслы» на начало 2020 года находится на втором месте в ряду автомобильных концернов мира).

За 20 лет многие страны и народы поменяли не только названия, но и свои взгляды на жизнь, экономики, политические конструкции и аффилиации. Турция и Китай после десятилетий движения к демократии развернулись обратно, к «просвещенному абсолютизму». Страны Латинской Америки, к 2000 году, казалось, победившие популизм, к 2020 в основном снова под властью популистских движений. Россия 2000 года была страной развивающейся демократии, ориентированной на «западный мир» и «европейские ценности», приверженной свободному рынку. Спустя 20 лет Россия – замкнутая в себе нефтяная автократия, в которой антизападная риторика и туманные «традиционные ценности» (среди которых внятно проступают лишь коррупция и домашнее насилие) составляют основу политического дискурса, а сакрализированная и мифологизированная до предела победа в далекой Великой Отечественной войне искусственно заменяет собой всю историческую память общества и освобождает его от необходимости справедливой оценки его нынешнего состояния. Естественный экономический партнер и ближайший «идеологический противник» России – Евросоюз – в 2000 году был первым кандидатом на лидерство в мире в XXI веке: создание единой валюты, перспектива быстрого роста, гарантии общего рынка размером более чем в 500 миллионов граждан с высокими доходами должны были обеспечить новой Европе процветание. В 2020 году Евросоюз находится в глубоком кризисе: потеря Великобритании, экономические дисбалансы, фактическое банкротство банковской системы, многолетняя стагнация, политическая волатильность ставят серьезный вопрос: а так ли совершенна модель объединения демократических государств без единой фискальной системы и общей бюджетной структуры, тем более, если она основана на чисто бюрократической модели управления?

Первые 19 лет XXI века с точки зрения экономических адаптаций прошли «под знаком» трех ресурсов: нефти, дешевой рабочей силы и – новых денег.

Нефть и газ остаются суперресурсом, дающим экономическую жизнь и архаичным племенным формам государственных структур Ближнего Востока, и автаркиям Центральной Азии, и гиперпопулистской диктатуре Венесуэлы, и «управляемой демократии» России. Нефть и газ создают США решающее преимущество перед Евросоюзом и тормозят развитие Китая, требуя от него вкладывать огромные средства в их импорт.

Но достаточно скоро век нефти и газа закончится – будь то 20 или 50 лет, не так важно в исторической перспективе. А еще раньше, чем спрос на нефть станет настолько ниже предложения, что цена нефти вернется (в реальном выражении) к уровням 1990-х годов, произойдет существенное перераспределение долей крупнейших поставщиков нефти. Добыча в России, Норвегии, Казахстане и ряде других стран будет сокращаться уже в ближайшее десятилетие (для России сокращение извлекаемых по разумной себестоимости запасов связано еще и с серьезным отставанием в технологиях разведки и разработки). В то же время в ряде стран, в том числе в Китае, начнется разработка сланцевых залежей, которые на сегодняшнем уровне технологий не являются рентабельными (но себестоимость добычи сложной нефти быстро падает, так что скоро придет и их время). Помимо этого огромные шельфовые месторождения Восточной Африки и Южной Америки начнут поставлять нефть уже в ближайшие годы, да и у США есть еще солидный потенциал увеличения добычи – коэффициент извлечения нефти в США за последние 20 лет вырос в разы, и еще может быть в разы увеличен за счет новых технологий.

Мир, в котором нефть и газ существенно упадут в цене, будет сильно отличаться от сегодняшнего. В чем-то он явно должен стать лучше – в нем будет меньше средств на финансирование экстремизма (основная их масса имеет нефть своим источником). В чем-то он станет явно хуже – два десятка стран будут ввергнуты в состояние политической и экономической турбулентности. Можете ли вы представить себе ОАЭ без нефтяных доходов – с убыточными из-за высокого налогообложения авиакомпаниями, пустыми небоскребами офисов (поскольку в стране больше нельзя не платить налогов – бюджет не выдержит), с населением, которое начало экономить электроэнергию? Или Туркменистан, в котором коммунальные расходы граждан близки по размеру хотя бы к российским, а то и к европейским? Или Россию, в столице которой больше нет средств на ежегодную перекладку плитки и гигантские декорации к каждому празднику, а у жителей нет денег на посещение многочисленных ресторанов?

Постепенно теряющие свои нефтегазовые доходы страны будут вынуждены искать новые экспортные возможности – а это, как мы выше неоднократно показывали, будет очень тяжело сделать: высокомаржинальные ниши будут поделены между игроками, которые много лет строили свою экспертизу и создавали адекватные трудовые резервы. Существенное снижение экспортных доходов будет приводить к дефициту импорта, съедать резервы, накопленные в период высоких цен на нефть, уже без надежды их восстановления. Местные валюты будут быстро девальвироваться, существенно снижая доходы бюджетозависимого большинства населения – это вызовет недовольство; у власти не окажется средств для покупки лояльности, и голос популистов зазвучит всё сильнее. Где-то это будут левые популисты, которые захотят предложить «венесуэлизацию»; где-то – жесткие военные хунты (как в Чили в своё время), которые неумолимо поведут свои народы к процветанию (правда, через репрессии и нищету); где-то возникнут иждивенческие режимы, которые будут ориентироваться на помощь развитых стран, полностью открыв остатки своей экономики для внешнего инвестирования и требуя за это обильного кредитования своих бюджетов (большая часть кредитов будет разворовываться на месте, но это не так страшно – приток иностранных инвестиций будет постепенно выправлять ситуации в этих странах).

Дешевые трудовые ресурсы определяют сегодня всю мировую экономику – именно на неравномерности в распределении стоимости рабочей силы строится феномен платформенного капитализма. Благодаря дешевизне трудовых ресурсов Китай сумел развить свою экономику и стать второй страной в мире по ВВП. За счет дешевизны трудовых ресурсов растут страны Юго-Восточной Азии. Страны Центральной Азии и некоторые страны Восточной Европы экспортируют свои трудовые ресурсы и зарабатывают за счет remittances – отчислений, которые «экспортированные» работники делают своим семьям на родину.

Но на дешевых трудовых ресурсах нельзя построить богатую экономику – в процессе развития ресурсы пропорционально дорожают. Китай на сегодня всего лишь сравнялся с Россией по ВВП на человека, а средняя зарплата в Китае уже несколько выше среднероссийской. Нетрудно предположить, что, когда ВВП Китая на человека подойдет к восточноевропейскому уровню, стоимость китайских трудовых ресурсов станет совершенно неконкурентоспособной, а роль мировой фабрики отойдет другим странам, отстающим от Китая в развитии на тот момент, – странам Африки, Индии, Бангладеш, Мьянме. Китаю предстоит пройти через масштабный кризис и либо суметь приспособиться к тому факту, что он перестал быть предпочтительным производителем (и даже сам стал закупать товары, которые ранее производил), либо пережить стандартные последствия конца ресурсного цикла. В зажатой административной системой КПК стране, в которой государство является основой экономики и потому эффективность инвестиций существенно ниже, чем в развитых странах, кардинально перестроить экономику, переведя ее на инновационные рельсы, будет крайне непросто, хотя Китай уже сегодня прилагает титанические усилия для повышения маржинальности производимых продуктов – движения в сторону сервисов, высокотехнологических разработок, встраивания в международные рынки сложных интегрированных решений.

Новые деньги оказались еще более значимыми, чем нефть, газ и все исторически известные нам до того ресурсы. Драгоценная смесь эффективной банковской системы и доверия к государству (доверия, созданного, в свою очередь, по понятному рецепту: одна часть большой успешной экономики, одна часть совершенного законодательства и правоприменительной системы, одна часть аккуратности в области финансового регулирования и осторожности в наращивании денежной массы, одна часть – открытости рынков) оказалась универсальным экспортным товаром, объем производства которого не ограничен, цена падает медленно, а себестоимость равна практически нулю. Ежегодно крупные игроки международного финансового рынка продают (зарабатывая синьораж) денег на несколько триллионов долларов. Бюджеты стран Западной Европы и США уже много лет держатся только на продажах этого ресурса, а многие другие страны эффективно пользуются тем же ресурсом для операций на внутреннем рынке (тот же Китай, например).

Сегодня, в 2020 году, кажется, что новые деньги являются неисчерпаемым ресурсом, частью нового мира, new normal экономики. Их использование «с умом», как мы сегодня видим, не приводит ни к их обесценению (доллар сегодня стоит дороже по отношению к корзине основных валют, чем 10 лет назад), ни к инфляции – товарная инфляция не превышает 2 % в год, что ниже средней инфляции периодов «до новых денег». Попытки независимых игроков (будь то создатели криптовалют или более мелкие страны) вступить в игру и «размыть» доминирование полудюжины крупных производителей валюты (США, ЕС, Японии, Великобритании, Швейцарии, отчасти – Швеции, Канады и Австралии) оканчиваются неудачей. Частные валюты остаются если не совсем пирамидами, то уж точно ничем не обеспеченными, плохо защищенными и плохо структурированными средствами платежа, пригодными разве что для того, чтобы до поры прятать преступные доходы (и правительства большинства стран вполне готовы их раздавить как ненужных конкурентов, стоит их рынку развиться чуть больше). Валюты стран, которым не удается сгенерировать достаточного доверия к себе на международных рынках, остаются волатильными и подвержены обесценению слишком быстрому, чтобы на их выпуске можно было строить долгосрочную модель пополнения бюджетов.

Но история учит нас, что ничто не вечно в мире экономической борьбы за существование и естественного отбора. Апологеты «новых денег» считают, что узаконенность (более того, обязательность) их обращения на огромных рынках развитых стран является ключевым преимуществом, а контроль за эмиссией профессиональных финансовых организаций делает новые деньги всегда дефицитным ресурсом. Однако еще совсем недавно весь мир активно использовал золото в качестве средства платежа – вне всякой зависимости от бюрократических эмиссионных центров, которые могли бы регулировать его добычу и обращение, и не потому, что некий князь или царь распорядился принимать золото в уплату за товары на местных рынках. Сегодня новые деньги обеспечивают государствам возможность взимать «инфляционный налог» и сеньораж со всех пользователей системы расчетов – от бездомного, собравшего за день несколько евро на площади в Берлине, до основателей Facebook и Amazon и даже королей наркокартелей. От этого налога не уйти, переведя расчеты в наличность, переписав имущество на подставное лицо или выведя инвестиции на тропические острова с нулевым налогообложением. Совершенно естественно, что попытки обойти этот налог будут предприниматься и в будущем так же, как будет усиливаться борьба между эмиссионными центрами за возможность взимать больше этого налога (пока в ней в абсолютном зачете, безусловно, лидируют США).

Мы можем предположить, что вслед за достаточно неудачной попыткой заменить мировые валюты криптосуррогатами (и, возможно, целым рядом других столь же неудачных попыток, которые нас еще ждут), на рынках появится более удачный инструмент. Фактически он должен будет обладать всего тремя свойствами: его должны будут принимать в оплату товаров и услуг, его скорость обращения должна быть более или менее высокой и стабильной, и его предложение должно быть ограничено.

Тот факт, что мы не можем на данный момент представить себе такой инструмент, не снижает вероятности его появления. 20 лет назад на вопрос, какая система может объединить мир в единую социальную сеть, мы тоже не дали бы никакого разумного ответа (возможно, кто-то вспомнил бы про Живой Журнал, но ответ был бы не верным). Если такой инструмент появится, перед финансовыми регуляторами крупных стран (и мелких, но крупные важнее для мировой экономики) встанет непраздный вопрос – как обеспечить сосуществование своих валют с этим инструментом и продолжать получать хоть какой-то сеньораж. Неудача существенно изменит экономическую ситуацию: страны, спокойно увеличивающие сегодня долги в своей локальной валюте (ведь они могут выпустить ее в достаточном объеме, чтобы закрыть эти долги, а инвесторам просто больше не в чем измерять свои инвестиции), вынуждены будут столкнуться с отказом покупателей наращивать свои позиции в их долге и даже с массированными продажами их долговых обязательств. США и Европа окажутся в положении не лучшем, чем небольшая региональная страна, валюте которой не слишком доверяют инвесторы; эмиссия доллара (или евро) не будет больше закрывать дыры в бюджете, а дефицит счета текущих операций неожиданно станет проблемой.

Продолжительность жизни увеличивается, и большинство нынешних студентов, скорее всего, доживет до 2100 года. Почти наверняка они станут свидетелями заката сразу трех ресурсных циклов и будут иметь удовольствие (или несчастье, как пойдет) наблюдать, как их главные бенефициары пытаются адаптироваться к переменам. Кто-то сможет сделать это лучше, кто-то – хуже; кто-то из крупного игрока на мировой экономической арене превратится в периферийного; кто-то разразится революцией и/или гражданской войной; кого-то разорвет на части. А на смену уходящим придут другие ресурсы, и новые бенефициары новых ресурсов будут подниматься на экономический Олимп, чтобы прожить весь цикл «ресурсного проклятия», создать свою нишевую адаптацию и когда-нибудь встретиться со стандартными проблемами конца ресурсной эры.

Мы, разумеется, не знаем точно, какие ресурсы и адаптации будут драйверами следующих перемен и кто будут жертвами будущего. На локальном уровне мы можем предполагать закат небольших портовых государств, успех которых в конце XX – начале XXI века был предопределен относительной дешевизной морских перевозок и отсутствием нового Шелкового пути в Евразии. Вполне возможно, что интеграция стран Центральной Азии в транзитном потоке с юго-востока на северо-запад и удешевление перевозки грузов по воздуху со временем резко снизят нагрузку на их порты и оставят их без львиной доли доходов. Можно ожидать, что мощные западные R&D школы, которые сегодня доминируют в мире и фактически обеспечивают его технологиями, постепенно будут проигрывать конкуренцию новым мощным школам, создаваемым в Юго-Восточной Азии. Влияние экспорта технологий на экономику Европы и США нельзя переоценить; потеря технологических рынков будет страшнее, чем даже появление альтернативной валюты. Когда-нибудь, в будущем, возможно определяющим ресурсом станет big data – и те, кто научится ее эффективно создавать и продавать, пройдут такой же ресурсный цикл, как и их более «материальные» предшественники. Освоение Луны и Марса может оказаться схожим с освоением Нового Света в свое время – пионеры космоса могут получить существенные преимущества, как когда-то Испания – с похожими последствиями. Создание высокоэффективных роботов и интеллектуальной техники (интернета вещей в широком смысле) может стать индустрией, которая займет место древней работорговли – а значит, появятся наиболее успешные работорговцы, и история Киевской Руси может повториться в новом формате. Уже явно видный перекос в экономических отношениях Северной и Южной Европы может привести к последствиям, похожим на те, которые явились причиной гражданской войны в США.

Наконец, ресурсы Земли (и минеральные, и климатические) не безграничны: судя по всему, человечество в большом масштабе реплицирует историю аборигенов острова Пасхи, и нашим потомкам очень повезет, если Земле удастся не превратиться в пустынную планету с уничтоженными лесами и животным миром, истощенными недрами, но с гигантскими памятниками индустриальной цивилизации, не более полезными в будущем, чем истуканы Рапануи.

Здесь хотелось бы произнести стандартную для подобной нашей книге литературы фразу: «Остается только подвести итоги». Но (ура или увы), хотя человечество продолжает развиваться, базовые паттерны его коллективного поведения меняются мало – кризисы нишевой адаптации, ресурсные взлеты и падения, катастрофы экономик будут продолжаться и в будущем. Другое дело, что в будущих кризисах опытный специалист распознает черты кризисов былых; а сильные и добросовестные политики смогут, увидев схожие симптомы на ранних этапах, принять своевременные меры для предотвращения тяжелых последствий. Ради этого и написана данная книга.

Глава 24. Есть вещи поважнее

О невидимых врагах экономики, о том, что стояло за Возрождением и наступлением Нового времени, о том, как экономика показалась не самой важной вещью в жизни общества – и как долго это продолжалось, а также о том, что развитие делает человечество чувствительнее

31 декабря 2019 года почти весь мир радостно готовился к празднованию Нового года. 2019 год завершался удачно – мировая экономика выросла на 2,9 %[692] (совсем близко к среднециклическому уровню в 3,3 %), крупнейшие экономики стабильно развивались, ставки рефинансирования крупнейших центральных банков, которые долгое время были на нулевом уровне после 2008 года, медленно поднялись за период 2016–2018 годов, и даже их легкая обратная коррекция не привела их к нулевым значениям – мировая финансовая система чувствовала себя комфортно. Фондовые индексы росли (с редкими перерывами) 10 лет подряд, долговая нагрузка как государств, так и экономик, росла умеренно, а ставки процента по долгам были на крайне низких уровнях. Цены на недвижимость били рекорды. Крупнейшие эксперты, отдавая должное экономическим проблемам отдельных стран (таких как Ливан, Аргентина или Турция), в целом не видели для мира существенных экономических угроз.

Фокус полностью сместился на угрозы политические. Локальные военные конфликты не затихали, торговая война США и Китая то затухала, то разгоралась, Россия за 10 лет проделала путь от партнерства с Западом до позиции постоянного активного противника, стремящегося всеми средствами нанести странам, условно объединенным термином «развитые», ущерб, параллельно отстаивая свои туманные интересы, которые Западу никак не удавалось ни сформулировать, ни осознать. С другой стороны, в мире активно развивался экологический фронт – как любое глобальное движение он не мог бы существовать без крупных бенефициаров своей деятельности; благое дело борьбы за экологию, в частности, с глобальным потеплением, объединило чиновников, делавших на этой борьбе карьеры и получавших бюджеты, правительства, собиравшие экологические налоги и получавшие преимущества в конкурентной борьбе со странами, в которых забота об экологии существенно увеличивала бы себестоимость, и, наконец, корпорации, готовые создавать и продавать специальные «экологичные» технологии.

Но вряд ли конец 2019 года можно было назвать радостным для 44 пациентов медицинского центра в Ухани (Китай). Страдая от температуры, кашля и трудностей с дыханием, они даже не могли получить информацию о том, чем они больны – врачи не знали, что им ответить. Именно 31 декабря 2019 года отделение ВОЗ в Ухани получило первую официальную информацию от местных медицинских чиновников – в Ухани выявлено новое заболевание. По заверениям местных специалистов, источником заражения, скорее всего, являлся местный рынок. По первым сведениям, новая болезнь практически не передавалась от человека к человеку. Все контакты заболевших были выявлены и они находились под наблюдением. Беспокоиться было не о чем.

Так начиналась цепочка событий, которые в течение 3-х месяцев фактически перевернули весь мир, создав совершенно новую политико-экономическую реальность.

Достаточно быстро оказалось, что вирус, вызвавший болезнь у тех 44 пациентов, более заразен, чем вирус обычного гриппа, и значительно более опасен: он происходил из семейства коронавирусов, которые в течение истории человечества не раз пробовали его на прочность (первые известные нам эпидемии приходятся примерно на X век нашей эры, а последние два его родственника – SARS и MERS были крайне опасными (доля смертей среди заразившихся составляла десятки процентов), но слабо заразными – человечество отделывалось лишь несколькими тысячами заболевших).

К середине февраля вирус вырвался из Китая и активно распространялся по миру (к апрелю почти 100 стран было охвачено эпидемией). К началу марта еще не было возможности получать достаточно достоверные данные о контагиозности и опасности вируса, но косвенные свидетельства говорили, что вирус передается от каждого зараженного не менее чем 3–6 жертвам, что около 20–30 % зараженных болеют тяжело, что не менее 5 % зараженных погибают.

В условиях отсутствия лекарств от коронавирусов (а создание вакцины заняло бы больше времени, чем в перспективе развивалась бы эпидемия), политики столкнулись с реальной угрозой, которая по некоторым оценкам (например, если бы этот вирус вел себя как знаменитая «испанка» с точки зрения заразности) могла в течение 4–6 месяцев атаковать 4–5 млрд человек, создав запрос на 120–150 млн дополнительных госпитальных коек одновременно (при их общем объеме в мире около 40 млн) и убить до 200 млн человек (стоит напомнить, что жертвами Второй мировой войны стали от 60 до 70 млн человек, ежегодно в мире умирает примерно 60 млн человек, из них лишь более 10 млн погибает от болезней и травм, не связанных напрямую со старением).

Многочисленные эксперты в ответ на вопрос «как снизить последствия пандемии, в том числе нагрузку на здравоохранение и количество жертв» отвечали примерно одно и то же: необходимо снижать репродуктивное число (R0) вируса. Снижение этого числа возможно только за счет соблюдения гигиены (мало и ненадежно) и сокращения социальных контактов (надежно, но сложно). Сокращение социальных контактов возможно только за счет искусственного социального дистанцирования.

Беда состояла в том, что современная глобальная экономическая модель построена полностью на тесном социальном контакте. Основная часть физической продукции в мире всё еще производится с активным участием человека; при этом глобальная конкуренция требует постоянного повышения эффективности использования человеческого труда, в том числе и в одну из первых очередей – концентрации производств в рамках стадий в одном месте и сокращения производственной площади на одного работника – то есть мер, обратных социальному дистанцированию.

Платформенный капитализм, разбрасывающий стадии производства по разным странам и континентам, эффективно функционирует, только если масса людей постоянно путешествует из локации в локацию, посещая удаленные филиалы или штаб-квартиры, офисы клиентов и подрядчиков – эти путешествия тоже должны быть экономичными, поэтому в каждый самолет садится более сотни пассажиров, и в отелях проживание компактно.

Глобальная система продаж, базирующаяся на масс-маркетинге, так же требует постоянного движения людей по всему миру и проведения огромного объема массовых мероприятий, предполагающих присутствие тысяч людей.

Управлять сложными (а только сложность обеспечивает эффективность) цепочками произведения добавленной стоимости в экономике могут и должны только огромные штабы офисных работников, сконцентрированные в бизнес-районах мегаполисов; офисные площади стоят дорого, и борьба за компактность офиса является приоритетом администраций корпораций.

Потребление, чтобы быть эффективным, должно обеспечиваться наиболее дешевым и качественным товаром и минимизировать издержки на хранение и продажу – и потому потребители всего мира снабжаются через глобальную сеть логистики, заканчивающуюся огромными и собирающими сотни тысяч покупателей в день торговыми центрами и супермаркетами.

Наконец, вся огромная машина производства нужных товаров и услуг требует существенно меньшего количества работников, чем составляют трудовые ресурсы планеты. Обеспечение более чем половины домохозяйств мира доходами идет через выработку ими и продажу другим домохозяйствам товаров и услуг «не обязательных», но привлекательных для покупателей. Основу таких товаров и услуг составляют услуги по замещению труда клиента, требующие личного контакта, или просто «продажа» общения: приготовление блюд в ресторанах, уборка, стрижка, маникюр, личное консультирование, развлечение самого разного рода, обучение и пр. Эффективность требует массовости – современная экономика создала для этой цели огромные фуд-корты и рынки, ритейл-улицы, залы для одновременного консультирования и обучения сотен, а то и десятков тысяч людей, стадионы для развлечений.

Сказать «социальное дистанцирование» в этих условиях означало сказать «стоп» мировой экономике – при том, что никто на конец февраля 2020 года не понимал ни глубины этой остановки, ни срока ее, ни последствий, ни, вообще говоря, эффективности таких мер для предотвращения распространения эпидемии. Тем не менее в большинстве стран мира было решено – есть вещи поважнее экономики. В феврале в Китае, а в марте – по всему миру начался Великий Карантин: принудительная остановка экономики для достижения социального дистанцирования.

Экономика – причина и жертва

Фраза «человечество знакомо с эпидемиями с глубокой древности» звучит банально. Разумеется, человек сталкивался с болезнями, вызываемыми микроорганизмами, передающимися от животных, через животных (включая насекомых), через пищу, воду, по воздуху и всеми другими возможными способами, с момента своего появления на Земле [693]. Опасность эпидемий, их появление и их последствия достаточно красочно описываются в древнейших письменных источниках, не исключая и «нравоучительных текстов» Древнего Египта. Так, одна из «казней египетских» из книги Исхода, чье описание позаимствовано библейскими сочинителями из нравоучительных текстов, относящихся к периоду Второго Царства, и представлявшая собой падеж скота, в 70-е годы XX века связана учеными с эпидемией, вызываемой арбовирусом, – такие эпидемии иногда происходят в Северной Африке до сих пор.

Эпидемии как драйвер глобальных кризисов возникали и до расцвета христианской Европы. Причиной их появления, как правило, было резкое расширение контактов между относительно изолированными до того общностями. Первый комплексно описанный случай взаимодействия пандемии и мировой экономики имел место в III веке нашей эры – это была «Чума Антонинов», эпидемия оспы, проникшая в Европу и Китай из Индии. Но хотя оспа III века ослабила и Римскую империю, и империю Хань и, видимо, способствовала их закату, даже из общепринятого названия этой эпидемии видно, что не она и не возбудитель оспы стали олицетворением страшной опасности глобальных эпидемий. Эта честь принадлежит чуме.

К середине VI века мир уже 200 лет находился в фазе глобального похолодания (которое продлится еще около 200 лет); снижение среднедневных температур меняло карту мира – границы лесов в горах опускались примерно на 200 метров «вниз», урожайность падала, граница комфортного скотоводства отступала к югу, ледники расширялись. Как следствие, в движение пришли целые народы: с востока в Восточную Европу пришли, обрастая, как снежный ком, более мелкими племенами кочевников, гунны. Они занимали территории, освобождаемые оседлыми скотоводами и земледельцами из-за ухудшения климата; в свою очередь экспансия гуннов подгоняла движение оседлых племен на юго-запад, и они продавливали границы цивилизованных государств юга Европы, разрушая их, но вместе с тем образуя более однородное, хотя и более примитивное экономическое пространство [694].

Два процесса, происходившие на фоне общего перемещения границ и смешения наций, следует выделить особо. В 533 году войско Византии вторглось на территорию королевства вандалов в Северной Африке и, уничтожив его, интегрировало Карфаген и почти всю территорию Апеннинского полуострова («бесхозную» после падения Западной Римской империи) в свою экономическую систему, одновременно получив контроль морских путей в Испанию, на Сицилию и острова западной части Средиземного моря. Примерно в это же время к востоку от Византии формировавшееся в течение пары веков лоскутное одеяло тюркских племен приходит в движение и формирует более или менее сконсолидированную общность, успешно противостоящую персам на юге и монголам на востоке. Противостояние тюрков и персов толкает к ним давних противников персов – византийцев.

Объединение тюркских племен (спустя пару десятилетий они победят монголов и создадут независимый каганат, а Иран начнет платить им дань) резко снижает риски сухопутного торгового пути из Китая в Европу. Усиление Византии резко повышает спрос на товары с Востока. Присоединение Италии и Карфагена завершает строительство единого сухопутно-морского торгового пути, оканчивающегося теперь на территории Пиренейского полуострова и в землях франков.

Как сказали бы современные эпидемиологи, социальное дистанцирование резко снизилось: товаропоток и человеческий поток из Китая в Византию, Северную Африку и Европу резко вырос, так же как и плотность населения Европы, а более скученный образ жизни стал нормой от Балтийского до Средиземного моря.

Предоставленной возможностью воспользовалась бактерия Yersinia Pestis, вызывающая чуму, – болезнь, в разных формах убивающую от 80 до 100 % заболевших. Чума переносится блохами, живущими на грызунах (возбудитель легочной формы чумы может некоторое время существовать в воздухе и на поверхностях, передаваясь воздушно-капельным путем, но данных, что в VI веке чума имела легочную форму, нет). Чума – идеальный возбудитель болезни для условий, сложившихся в VI веке. У нее был «под рукой» прекрасный транспорт для перемещения на дальние расстояния с грузовыми караванами и кораблями – вечно жившие в трюмах и хранилищах зерна, на постоялых дворах и даже в грузовых емкостях караванов крысы; и у нее был отличный способ передаваться от человека к человеку по прибытии «на место» – достаточно было заболевающему кашлянуть в помещении среднего размера, и большинство присутствующих заболевало следом.

Доподлинно неизвестно, как мигрировала инфекция в самом начале эпидемии. Можно предположить, что она, как и многие инфекции, спокойно существовала внутри грызунов (почему-то Эрсиния более всего всегда любила крыс, хотя носителями ее являются самые разные грызуны), постепенно смещаясь с ними с Востока на Запад в течение долгого времени (локальные вспышки чумы были известны на Востоке издавна). Люди на этом «пути смерти» до поры до времени не заболевали – для инфицирования надо было, чтобы возбудитель попал в кровь, что при контакте с грызуном может произойти либо из-за укуса, либо из-за ранения человека при, например, свежевании тушки. Всё же человек является случайной жертвой чумы, причем заражение человека, который быстро умирает от инфекции, невыгодно и самой болезни – через грызунов она распространяется намного эффективнее.

Но к 542 году Эрсиния добралась до города Пелусий в Египте, знаменитого не только тем, что в нем был убит Гней Помпей, но и тем, что он был центром экспорта зерна (в огромных хранилищах, естественно, обитало много крыс), а окрестности изобиловали болотами и топями – влажность способствовала развитию бактерии. Видимо, сочетание условий (крысы, тепло, влажность) и случайный контакт «нулевого пациента» с животным (то ли укус, то ли кто-то решил съесть зверька) оказались роковыми. Вспыхнула эпидемия чумы.

Похолодание существенно сократило урожаи в Европе. Египет, как и в I веке нашей эры, снова превратился в главного поставщика зерна – а заодно и крыс – в Южную Европу, теперь объединенную в единую экономическую систему Византией. И всё же чуме потребовался год, чтобы добраться до Италии и до Константинополя. На пике эпидемии в Константинополе умирало 5000–10 000 человек в день [695]. Пик продолжался 3 месяца, но впоследствии вспышки меньшего масштаба происходили регулярно.

Чума распространялась дальше – в Иберию, Франкию, на Балканы – с грузом зерна, с толпами мигрирующих кочевников и оставляющих свои дома оседлых жителей периферии, за которыми следовали крысы. Не продвигалась она только на север – крысы не любили холода, и в сторону Азии – зерно туда не везли, торговые караваны шли груженые несъедобными товарами, крысы назад не возвращались.

В VI веке медицинские знания по большому счету ограничивались идеями Галена о четырех базовых жидкостях (гуморах) организма и древнегреческой теорией миазмов. В литературе сложно найти упоминания о карантинных мерах или развитии гигиены в связи с эпидемией чумы того времени. Напротив, мы знаем, что тела умерших выставлялись на улицу, а воинские подразделения были задействованы в массовом процессе захоронений (и массовом переносе зараженных блох). Заболевшие лечились широким спектром лекарств – от прикладывания амулетов и посыпания порошками, благословленными священниками, до ванн с холодной водой и приема алкалоидов.

Византия к 542 году была очевидным кандидатом на повторение успеха Римской империи и объединение территорий Европы и Азии даже больших, чем это удалось римским императорам начала новой эры. Нашествие гуннов остановило развитие государственности и централизацию у народов Центральной Европы. Растущее влияние тюркского союза и его очевидное соперничество с Персией делали обоих слабыми противниками. Абсорбция территорий, населенных в результате движения народов смесью из земледельцев и кочевников, букетом разных племен и культур, была бы несложной задачей. Но этого не случилось.

Юстинианова чума нанесла огромный ущерб экономике «поднимающейся с колен» новой Римской империи. Не только собственно высокая смертность (Константинополь, по некоторым данным, потерял треть жителей) [696], но и резкое сокращение Средиземноморской торговли из-за страха перед занесением инфекции и гибели экипажей судов снизили экономическую активность. Цены на продовольствие резко выросли, в то время как налоговые поступления сокращались год от года. Резкое падение доходов и убыль населения моментально сказались на обороноспособности. Там, где хватало денег и были люди, страх заражения не давал рекрутировать достаточно воинов, чтобы создавать крупные боеспособные соединения.

Племена с севера и кочевники имеют существенные преимущества перед лицом эпидемии – черные крысы, распространяющие чуму, не любят холода и не живут с кочевниками. К 550 году вестготы окончательно закрепляются на Иберийском полуострове, ликвидировав Византийские территории. Славянские племена занимают опустошенные чумой земли на Балканах. В 568 году ломбардцы (скандинавы, за сто-двести лет до того двинувшиеся на юг, а потом вытесненные с территории современной Венгрии гуннами) атаковали и захватили Италию (вплоть до XIX века Аппенинский полуостров останется раздробленным). В 580 году славянские племена фактически захватывают Грецию, а через 5 лет едва не берут приступом Константинополь. Северная Африка отходит под контроль Персии. Только в 628 году Визании удастся вернуть себе контроль над территориями, откуда началась чума – но лишь на 8 лет, да это и не будет иметь никакого значения: на Аравийском полуострове к тому времени уже зародится новая сила – кочевые арабские племена, объединенные новой версией единобожия (основатель которой провозглашал ее преемственность по отношению к иудаизму и родство с христианством), воспользуются тем, что Византия ослаблена, Индия раздроблена, Персия и тюрки погрязли в войнах, и начнут свой завоевательный поход, неся миру ислам и власть Халифата – вскоре именно арабский Халифат станет претендентом № 1 на мировое господство.

Одним из малозаметных следствий Юстиниановой чумы был исход местных жителей Северной Италии, бежавших от Ломбардского нашествия. Большая их часть, спасаясь от агрессоров, переселялась на острова в лагунах на самом севере Адриатического моря, которые мало интересовали ломбардцев и даже некоторое время формально оставались под властью Византии. Отрезанные от материка враждебными и не склонными к развитию серьезных торговых отношений германскими племенами, беженцы начали выстраивать свою экономику, ориентируясь на морские связи. Так родилась Венеция – город, не только ставший ведущим портом и торговым центром позднего Средневековья, но и подаривший миру множество инноваций – от выборных правителей до изобретения правил гигиены и даже объяснения причин инфекционных заболеваний; но случилось это уже перед другой эпидемией чумы – спустя тысячу лет.

Эпидемии и идеология

Природа эпидемий (передача микроорганизмов от больных к здоровым) была осознана и изучена достаточно поздно: только в начале XVI века Джироламо Фракасторо из Венеции (ему было 7 лет, когда в Венеции разразилась эпидемия чумы, унесшая даже тогдашнего дожа города, и, видимо, это навсегда сформировало его научные интересы) официально предположил, что возбудителями болезни являются невидимые «тельца», передающиеся по воздуху, воде и остающиеся на белье больных.

Люди есть люди и до XVI века (и даже сильно позже, вплоть до конца XX) основными версиями причин и способов распространения болезней были кара богов, козни Сатаны, магические заклятья ведьм или злых духов, порча, насылаемая еретиками, евреями или другими иноверцами, осквернение святынь и пр., – конкретика выбиралась сообразно выгодам лидеров общественного мнения.

Любопытно, что история не сохранила значимых свидетельств обвинения в распространении эпидемий как раз тех, кто в них был на самом деле повинен – торговцев и перевозчиков грузов, равно как и «заморских» производителей товаров, поставка которых приводила к распространению той же чумы. Зато известны многочисленные случаи, когда тяжелая эпидемия начиналась с элементарного нарушения установленных правил карантина: в Марселе с судна, на котором находились больные моряки (судно стояло на карантине и про болезнь было известно), были тайком сгружены и проданы на местном рынке привезенные на продажу ткани; владелец не хотел нести убытки от простоя. В результате опустошающая эпидемия прокатилась по всей Франции, не забыв «навестить» даже папский престол в Авиньоне (папа заблаговременно приказал построить огромную стену вокруг окрестностей Авиньона, чтобы не допустить заболевших к святому престолу; однако чума всё же проникла в город, и долгое время стена служила обратной цели – не выпускать никого из гибнущего в эпидемии Авиньона). По всей видимости, в средневековой Европе международная торговля была слишком важна, чтобы позволить идеологии наносить ей ущерб. Это интересное свойство общественного сознания – способность игнорировать опасность, исходящую от крайне важных или привлекательных объектов или сторон жизни, и обвинять во всем то или тех, что (или кто) и так неприятен, сохраняется в человеческой природе до сих пор.

Однако задолго до гипотезы Фракасторо люди на бытовом и даже административном уровне предпринимали вполне разумные (но далеко не всегда успешные) меры для борьбы с распространением эпидемий – в первую очередь, организуя изоляцию потенциально зараженных. Поскольку эпидемии распространялись в основном по торговым путям, уже к XIV веку нашей эры карантины были стандартной практикой для прибывающих из удаленных регионов судов, а лазареты вне городских стен (названные так в современных европейских языках по названию острова в той же Венеции, на который отправляли больных) были созданы в большинстве крупных городских центров. Карантины практиковались и в рамках города – как правило, во время эпидемии чумы дом, в котором умер человек, просто забивали досками, предоставляя остальным его обитателям выжить или умереть в изоляции. Изоляция целых районов с использованием военных так же была распространенной мерой.

Некоторые историки полагают, что постоянные эпидемии чумы, преследовавшие Европу с начала XIV века, вкупе со стандартным «официальным» объяснением причины эпидемии божьей карой, создали предпосылки для глобального переосмысления христианского догмата о всеблагом Боге, желающем людям добра: эпидемия забирала не только грешников (что можно было объяснить карой за грехи), но и невинных детей, и монахов-подвижников, и святых, а количество умирающих (в наиболее страшные приходы чумы – до 50 % населения) напоминало скорее апокалиптические прогнозы, чем «кару небесную».

Эпидемия чумы давала существенные преимущества не более набожным и конформным (при тотальной гегемонии церкви вне эпидемии именно такие получали ощутимые выгоды), а более вдумчивым, обладающим наблюдательностью, способным к критическому мышлению: именно эти преимущества помогали замечать и выбирать действенные методы борьбы с эпидемией (карантины, гигиенические меры, социальное дистанцирование), а не предлагаемые официальной идеологией убийственные массовые религиозные мероприятия – типа совместных богослужений во избавление от напасти или постройки церкви всем миром за 1 день, как это было предпринято в Новгороде во время начала эпидемии чумы.

Эпидемии ослабляли влияние церкви и привлекали внимание светских властей, владельцев капиталов и общества к тем, кто мог с ними более эффективно бороться. В самой церкви формировался раскол – некоторые монашеские ордена, активно искавшие знаний «на границе» дозволенного официальной церковью, уже в XV веке опытным путем разработали правила гигиены при взаимодействии с больными, фактически открыто признав «земную» природу болезней. Пока фанатики умирали от чумы, конформисты обращались к опыту тех, кто был практичнее – и отношение к вере потихоньку менялось.

По мнению этих историков, именно благодаря эпидемиям чумы в Европе зародился процесс развития нового типа мышления – «научного подхода» или «критического мышления», последствия которого более известны нам под названием «Ренессанс», и последовавшая за ним научная и техническая революция. Наше сегодняшнее секулярное сознание и взгляд на мир как на бесконечный мир информации, которую надо открывать научным способом, а не расшифровывать в старых святых книгах, ограниченная роль церкви в жизни общества, наше светское искусство, наш современный взгляд на политику, экономику, отношение к человеку, возможно, в большой степени – следствие влияния эпидемий чумы. Если бы мы писали главу о кризисе христианской цивилизации, безраздельно господствовавшей в Европе примерно с V по XVIII века нашей эры, и исчезнувшей в огне Французской революции и наполеоновских войн, чтобы дать дорогу современной цивилизации развитого мира, мы отвели бы чуме одно из главных мест.

Предпоследние пандемии

Как будто чума была для этого задумана – исчезла старофеодальная, управляемая церковью Европа, и практически исчезла чума. Ее вспышки будут возникать то здесь, то там, но уже не будут иметь даже близко таких масштабов, как в Средневековье. Новым временам – новые болезни, и в XIX веке на первый план выходит холера – болезнь, вызываемая вибрионом и распространяющаяся в основном через воду.

Впрочем, в такой смене главного эпидемического антигероя нет ничего мистического – причины этого, как часто бывает, в основном экономические: в XIX веке в Европе, США и центрах, с которыми они были связаны экономически, количество грызунов было существенно сокращено постоянными профилактическими мерами, а правила личной гигиены кардинально поменялись (в частности, перестало быть нормальным являться носителем паразитов – вшей и блох, в обиход вошла постоянная смена и стирка белья и одежды и пр.). С другой стороны, города XIX века были существенно больше средневековых, плотность населения быстро росла, и так же быстро вынуждена была меняться система водоснабжения – индивидуальные колодцы уступали место централизованной подаче воды и забору воды из водоемов, в то время как канализация оставалась по преимуществу редкостью, а там, где она была, сточные воды спускались в те же водоемы без очистки.

История холеры, несмотря на совершенно другой уровень развития науки и медицины, всеобщее понимание источника болезни и способов ее распространения, и значительно большие возможности властей, во многом похожа на историю чумы. Точно так же очень часто принимаемые меры были запоздавшими (как, например, в Нью-Йорке в 1832 году); города, в которых начиналась эпидемия, вводили карантины, соседние города отгораживались барьерами, контролируемыми военными; точно так же население лечилось множеством лжелекарств; экономики центров эпидемии страдали, но быстро восстанавливались после спада угрозы.

Но холере не суждено было сравниться с чумой по геополитическим последствиям. Следствием холеры стали «всего лишь» создание канализационных систем с централизованной очисткой сточных вод, внедрение в массах привычки не пить сырую воду из открытых источников и активное изучение желудочно-кишечных инфекций. В XX веке холера возникала только в местах, где внешние обстоятельства (войны, голод, революции, кризисы) резко отбрасывали назад экономический уклад и кардинально снижали уровень практикуемых санитарно-гигиенических норм.

В XX веке так называемый золотой миллиард завершил формирование современной «санитарной этики». К 50-м годам нормой стали чистые помещения, изоляция и относительно безопасная утилизация мусора, употребление чистой воды и мытых продуктов, дезинфекция потенциальных источников заражения. Употребление в пищу диких животных стало редким развлечением, употребление в пищу животных, сосуществующих с человеком в городских пространствах, просто прекратилось. Бактериям, передающимся с помощью животного-носителя, через пищу и воду стало значительно сложнее вызывать крупные эпидемии, не говоря уже о пандемиях. От наиболее опасных инфекций стали делать прививки – в результате удалось полностью ликвидировать оспу. Однако параллельно с развитием санитарных норм и культуры чистоты шел еще один процесс, неизбежно делавший человечество потенциальной жертвой, но уже другого врага.

Первый звоночек прозвенел еще в 1918 году. В охваченной войной Европе весной 1918 года стала распространяться болезнь, характеризующаяся быстрым подъемом температуры, ломотой в суставах и мышцах, активизацией хронических заболеваний. Болезнь назвали испанским гриппом или «испанкой» – просто потому, что в Испании, не участвовавшей в войне, не было цензуры, и газеты свободно сообщали о распространении эпидемии. Огромные массы солдат, перемещавшиеся вдоль фронтов, миллионы беженцев, проживавших скученно и лишенных нормального питания, были отличной средой для распространения возбудителя «испанки» – вируса, передававшегося самым подходящим для этого путем – воздушно-капельным.

Эпидемия быстро приняла характер пандемии, распространившись на весь мир. Уже весенняя волна была достаточно тяжелой – смертность была высока, видимо, в первую очередь из-за общей ослабленности жертв в условиях войны, революций в России и Германии, недоедания и постоянного стресса.

На лето распространение эпидемии замедлилось, а медики всего мира получили передышку для нахождения методов если не лечения, то облегчения болезни. К сожалению, условия того времени не позволяли вводить реальные карантины практически нигде, кроме отдельных городов в США. Война и несовершенство экономических цепочек (они стали уже слишком сложными для автономии отдельных городов и районов, но были еще недостаточно диверсифицированными и гибкими для их перестройки под карантины) препятствовали эффективной изоляции. Однако к осени врачи США и Европы стали рекомендовать аспирин в качестве эффективного средства борьбы с болезнью (патент на аспирин только что истек, и производить его можно было дешево и в больших количествах).

«Испанка» вернулась к октябрю и сошла на нет только летом 1919 года. Высокая контагиозность определила и огромный масштаб эпидемии – по неточным данным в мире «испанкой» переболело более 500 млн человек (30 % населения) и от 20 до 50 миллионов скончалось (некоторые исследователи считают, что смертей было до 100 млн) [697],  [698]. Октябрьская волна оказалась намного тяжелее, чем весенняя, – у заболевших развивались тяжелые легочные осложнения и проблемы систем кровоснабжения.

Нет, вирус испанского гриппа не мутировал. Он, как и весной, вызывал заболевание верхних и средних дыхательных путей, которое (так был устроен вирус) снижало защиту организма от бактериального поражения легких; антибиотиков еще не было, лечить бактериальные пневмонии было сложно. Но главную роль в ухудшении статистики сыграли медики. Очарованные эффектом, который вызывал аспирин, они рекомендовали больным пить его по 30 граммов в сутки. Много позже было установлено, что дозы выше 3 граммов в сутки являются токсическими, следствием передозировки является, в частности, поражение легких (включая образование жидкости) и систем кроветворения и кровоснабжения. Остается только гадать, сколько миллионов человек остались бы живы, если бы не «помощь медицины».

Эпидемия «испанки» ушла в прошлое, но рост плотности населения в мегаполисах, количество персональных близких контактов и интенсивность перемещения людей между странами мира росли. По завершении Второй мировой войны человечество приняло сотрудничество как доминирующий способ сосуществования – это взрывным образом увеличило количество контактов между регионами, городами и людьми в целом. Рост доходов способствовал росту туризма – и вклад туристической отрасли в перемещения и контакты стал также очень значительным. Было бы странно предполагать, что человечество больше не встретится с вирусной пандемией – и оно встретилось.

В апреле 1957 года газета «Нью-Йорк Таймс» сообщила о вспышке эпидемии гриппа в Гонконге. Это было первое уведомление публики об эпидемии – начало распространения вируса ВОЗ просто не заметила. Как потом окажется, случаи заболевания еще в феврале были зарегистрированы в Сингапуре, а туда болезнь пришла из Китая. Как опять же потом окажется, вирус был вариацией птичьего гриппа (А), с комбинацией генов H2N2.

Первая – весенняя – волна вируса не добралась до США и лишь слегка задела Европу. А когда к сентябрю больные стали появляться и в США, в Штатах уже была готова вакцина: ее было несложно сделать на базе вакцин к родственным типам гриппа, которые разрабатывались с 40-х годов. Благодаря вакцинации количество жертв вируса бло снижено – в мире от 1 до 4 млн человек умерло в период 1957–1958 годов от нового вируса, в том числе до 116 000 американцев (по сравнению с 675 000, умершими от «испанки») [699],  [700], хотя по мнению некоторых ученых, вакцина поступала поздно и оказала недостаточное влияние на эпидемию. Единственным значимым экономическим последствием пандемии был существенный рост цен на куриные яйца – белок фертилизированных куриных яиц использовался для приготовления вакцины. H2N2 гулял по миру еще около 8 лет, вызывая локальные вспышки, но значимых проблем для мирового сообщества уже не вызывал.

Затем наступил 1968 год и близкий родственник вируса 1957 года, АH3N2, вызвал новую пандемию, получившую народное название «Гонконгский грипп». Поскольку вирус сохранил нейроамидазу N2 от вируса 1957 года, большая часть населения Земли имела к нему иммунитет. Однако вирус оказался настолько заразен, что большинство не имевших иммунитета легко заражались; в течение нескольких месяцев вирус захватил всю Азию и вместе с возвращавшимися из Вьетнама американскими военными распространился в США, а оттуда в Европе. Вакцина была изготовлена за несколько месяцев, но появилась уже на пике эпидемии, которая прошла уже стандартным путем – два пика, спад после полутора лет, более 1 млн смертей в мире[701]. Вирус H3N2 остался циркулировать в мире, но после 1968 года уже не вызывал таких эпидемий, поражая в основном детей, у которых еще нет к нему иммунитета.

Ни в 1957–1958, ни в 1968–1969 годах в мире не вводились никакие экономические ограничения и режимы социального дистанцирования. Отчасти это объясняется тем, что человечество еще только отходило от Второй мировой войны, и отношение к индивидуальной жизни было более циничным; отчасти тем, что новостной поток СМИ значительно меньше влиял на массовое сознание, а «повестка дня» была заполнена более привычными новостями – борьба с сегрегацией и за права женщин, война во Вьетнаме, противостояние СССР и США, пик волнений в Европе, рост терроризма и пр. Отчасти пассивность властей (несмотря на отсутствие массовости, требования вводить карантины всё же появлялись даже в печати) объяснялась тем, что быстрая разработка вакцины переключала внимание на, как казалось, эффективную меру борьбы с эпидемией. Но самым важным фактором, скорее всего, было состояние систем здравоохранения.

В 1957 году понятия «реанимация» для больных с тяжелым поражением дыхательной системы фактически не существовало. Аппараты ИВЛ служили только для обеспечения дыхания во время операций, были очень несовершенными и не были приспособлены к поддержанию жизнедеятельности в течение долгого времени. Развертывание дополнительного больничного коечного фонда было делом легким (использовались крупные помещения, военный опыт был еще свеж), лекарств против гриппа всё равно не было, а значит, не было и их дефицита. Перегрузить систему здравоохранения было невозможно, потому что она мало могла участвовать в процессе лечения больных. Немаловажным фактором являлось и то, что продолжительность заболевания в обеих эпидемиях составляла 4–7 дней, пребывание в больнице в тяжелом случае не более 3–4 дней, койки быстро освобождались. Так или иначе, эпидемии 1957 и 1968 годов оставили за собой миллионы жертв, десятки анекдотов [702] и существенное продвижение в понимании природы и поведения вирусов, но экономический эффект от них был ничтожным – он оценивается в 0,5 % годового ВВП на каждую.

Последняя пандемия

Еще не началась эпидемия гонконгского гриппа, а в 1967 году канадский ученый Джун Алмейда смогла увидеть на электронном микроскопе РНК вирус, внешне отличавшийся белковой «короной» – множеством шипов на поверхности. Семейство этих вирусов, про которые еще с 1965 года было известно, что они могут вызывать у людей респираторные симптомы, было названо «коронавирусами».

Мир продолжил существенно увеличивать контакты, плотность населения и количество перемещений. Вирусы группы А были приручены и превратились в неприятную сезонную болезнь, предмет изучения учеными, причину сезонной вакцинации и предлог для пропуска занятий в школе. Коронавирусы считались очень заразными, но неопасными – было похоже, что несколько их типов «познакомились» с человеком более тысячи лет назад и с тех пор мутировали в сторону более благоприятную для существования – стали вызывать легкие симптомы, позволяя своему носителю более эффективно их распространять. Отчасти даже появление SARS и MERS в начале XXI века доказывало эту теорию: оба этих коронавируса были крайне тяжелыми, смертность от них достигала 50 %, но они также крайне сложно передавались от человека к человеку, и эпидемии их были очень локальны. Теоретически против коронавирусов можно было бы разработать вакцину, но современная экономика сыграла свою роль – заболевание было либо не тяжелым, либо не распространяющимся, и на такую разработку не нашлось заказчика: все сочли это экономически невыгодным.

В марте 2020 года стало ясно, что новая пандемия (SARS-Cov-2) ставит мир в крайне неудобное положение. Новый вирус очень заразен (даже больше, чем вирус группы А), очень опасен (смертность предполагалась на уровне 3,5 %), распространяется крайне быстро (с 1968 года количество путешественников выросло на порядок, плотность населения увеличилась, «офисная культура» и «ТРЦ стиль» стали доминирующими). Вирус поражает органы дыхания, и до 20 % заболевших нуждаются в респираторной поддержке – и современная система здравоохранения может ее оказывать, но ее мощности явно не хватит на всех, если позволить эпидемии развиваться своим путем. Вакцины от коронавируса нет, и на ее создание с нуля уйдет не менее года, а то и больше.

В довершение всего современные СМИ и социальные сети не только моментально доносят всю возникающую информацию до масс населения, но и создают собственный мир слухов, теорий и идей, способствующий привлечению внимания слушателей и зрителей – в основном за счет сгущения красок и создания апокалиптических картин. В этих условиях только редкий политик стал бы игнорировать опасность и не пытаться продемонстрировать активные действия по борьбе с эпидемией. Политики большинства стран мира признали, что есть вещи важнее экономики, и ввели режимы жестких карантинов.

Незаконченный кризис

Эта глава пишется в конце мая 2020 года. С начала введения карантинных мер прошло около 3-х месяцев. Мировая экономика подверглась самому серьезному административному удару за всю историю – по решениям властей были закрыты или ограничены бизнесы из десятков индустрий; приостановлено более чем на 70 % пассажирское авиасообщение и более чем на 80 % общественный транспорт; ограничено перемещение людей через границы и даже в пределах стран и городов. В Европе и США снижение ВВП месяц к месяцу в марте и апреле составило около 12–15 %, в Китае, который вошел в карантин на месяц раньше и в апреле уже ослаблял ограничительные меры, месячное падение составило около 11 %. Цена на нефть – очевидный индикатор экономической активности – сократилась в 2 раза, а спрос упал примерно на 15 %.

Как можно было бы предположить, США и Европа задействовали в войне с вирусом свое экономическое супероружие – новые деньги. ФРС за весну 2020 года увеличила свой баланс почти на 3 трлн долларов [703]. В развитых странах и Китае власти активно замещают выпавшие из экономики средства новыми деньгами, уровень государственной задолженности стремительно растет.

Кризис 2020 года не принес в историю человечества ни одной положительной новости – мы продолжаем делать те же ошибки, что и раньше. Запоздалое принятие защитных мер сочетается с провалами в их организации (в Нью-Йорке срочно созданные центры по тестированию на вирус собрали многочасовые очереди желающих, в которых происходило массовое заражение; в Москве введение пропускного режима ознаменовалось толпами в метро, созданными проверяющей пропуска полицией и пробками на дорогах, где полицейские без масок вступали в тесный контакт с водителями, проверяя документы). Активно распространяются непроверенные методики «лечения» (предложение лечить вирус антималярийными препаратами, которое только в мае было официально отвергнуто ВОЗ как опасное, очень напоминает историю аспирина во время испанского гриппа). Человеческое поведение демонстрирует элементы паники (приобретение продуктов питания подскочило в мире на 9 %, а в крупных мегаполисах – еще больше) и одновременно – игнорирования. Нарушения режима социального дистанцирования носят массовый характер – в том же Нью-Йорке встречать плавучий госпиталь, пришедший разгрузить захлебывающуюся систему здравоохранения, вышли толпы жителей. Как и в Средние века, ищутся ведьмы: для кого-то это Билл Гейтс (был пущен слух, что он создал вирус, чтобы через вакцину чипировать население Земли, слух по уровню бредовости не уступающий идее кровавого навета) или секретная лаборатория в Ухани, для кого-то – китайцы или ВОЗ, который «всё сделал не так».

Необычным в последней пандемии является лишь то, как следуют политики за общественным мнением в своем принятии решений. К середине апреля опросы стали показывать, что всё больший процент населения развитых стран страдает от остановки экономики больше, чем от опасности заразиться. Постепенно и дискуссия во властных кругах сместилась в сторону ослабления карантинных мер.

Заболевамость вирусом к концу мая 2020 года в ряде стран Европы пошла на спад; в США вышла на плато; в целом ряде стран, включая Россию, пик первой волны еще не пройден. На 30 мая 2020 года в мире зарегистрировано более 6 млн заболевших, 367 тысяч умерших (это более 5 % от официально заболевших и более 11 % от выздоровевших, но есть подозрения что более 50 % случаев заболевания не отмечается в статистике; вообще со статистикой этой эпидемии огромные проблемы) [704]. Постепенное снятие карантинов, возможно, приведет к новому приросту заболеваемости, а поведение вирусов группы А подсказывает, что новый коронавирус может иметь сезонность, и осенью может начаться вторая волна, более мощная, чем весенняя.

Возможно, вирус будет активно атаковать человечество в течение тех же одного-полутора лет, что и его собратья из А группы. А может быть, и нет – у нас слишком мало данных. Но в области экономики вирус уже добился многого: самые оптимистичные прогнозы говорят о падении ВВП мира в 2020 году на 5 %; безусловно, уровень банкротств будет сопоставим с уровнем 2008–2010 годов или выше. Пока мало сомнений, что «новые деньги» победят вирус и экономики крупнейших стран благодаря использованию монетарного стимулирования переживут этот кризис. Но читателю этой главы, разумеется, известно уже много больше того, что знаем мы, заканчивая эти строки. Поэтому мы с легкостью оставляем ему право продолжить анализ последствий «Коронакризиса» и формулирование выводов из первой в истории человечества ситуации, когда экономика оказалась менее важной, чем что-то еще с точки зрения большинства стран планеты.

Заключение

За годы занятия проблемой экономических катастроф авторы получили множество комментариев и вопросов от слушателей, студентов, читателей. Ответить даже на самые популярные вопросы в рамках контекста книги часто не представляется возможным (или логичным). Поэтому мы решили построить заключение в виде FAQ – ответов на часто задаваемые вопросы.

Правда ли, что в книге перечислены далеко не все случаи экономических «проклятий» и катастроф?

Конечно, правда. История человечества накопила сотни прецедентов реализации экономических «проклятий». Мы не смогли бы описать даже большую часть не только в рамках одной книги, но и в рамках огромной энциклопедии (мы пишем эти строки и предвкушаем, как наш редактор будет уже и так ругать нас за большой объем). Мы старались уместить в этой книге хотя бы по одному примеру основных типов экономических «проклятий» и базовых реакций общества на их реализацию, но и это нам не удалось. За границами книги осталось, например, географическое положение – а история знает десятки примеров гибели стран и даже цивилизаций при смене мировых географических приоритетов или в связи с угрозами, порожденными этим самым положением (вспомните хотя бы Трою – один из сотни городов Малой Азии, уничтоженных народами моря в самом начале железного века; их местоположение сперва сделало их центрами торговли и логистики и необычайно обогатило их, а затем привлекло агрессоров). В конце концов, почему бы читателю не воспринимать эту книгу как приглашение к собственному исследованию: вооружившись инструментарием, описанным в этой книге, можно попробовать поискать в истории (и древней, и новейшей) новые примеры экономических «проклятий» и дополнить для себя эту книгу.

Почему вы пишете на русском языке, но очень мало пишете в книге про Россию?

В основном потому, что про Россию написано очень много, при этом не только на русском языке, в том числе написано и нами. В Центре Карнеги несколько лет выходила ежегодная работа «Россия, коротко о главном», в рамках которой экономическая ситуация позднего СССР и первых 30 лет истории новой России была рассмотрена в деталях.