Проклятые экономики Мовчан Андрей

Глава 13. Птичье немолоко

О том, как опасно иметь богатство и не уметь его защищать – и не менее опасно иметь богатство, даже если ты можешь его защитить

В мире ключевые ресурсы принято называть «золотом»: жидкое золото – нефть, белое золото – хлопок, черное золото – уголь. В романе «Москва 2042» Владимир Войнович, пожалуй, впервые в истории литературы попробовал низвергнуть экономический ресурс с пьедестала – прямо в глубину общественного туалета: в его романе Россия живет за счет экспорта на Запад «вторичного продукта», проще говоря – фекалий. Такую метафору легко можно было бы счесть русофобским выпадом. Однако писатель, сетующий на ресурсную зависимость России, оказался не так уж далек от реальности: фекалии могут быть ресурсом и даже вызывать «ресурсное проклятие».

Гуано (от исп. huano, что означает «навоз») – это помет морских птиц, в течение веков скапливающийся толстым слоем на прибрежных скалах. Из-за длительного взаимодействия с содержащими фосфаты каменными породами в некоторых местах (особенно в засушливом климате) птичий помет превращался в крайне эффективное азотисто-фосфорного удобрение, играющее важную роль в сельском хозяйстве. Залежи этого удобрения находятся, в первую очередь, на островах вблизи побережья Чили и Перу, а также в Южной Африке и на островах Карибского бассейна. В то же время в Перу и Боливии существуют залежи другого крайне эффективного удобрения – селитры. Эти удобрения сыграли немаловажную роль в экономическом развитии Перу и Боливии XIX века, превратившись в их основные ресурсы, зависимость от которых привела к затяжным экономическим кризисам в этих странах и даже спровоцировала масштабную войну с соседним Чили.

Перу получила независимость от Испании в 1826 году после затяжной освободительной войны. Экономика новоиспеченного независимого государства была подорвана боевыми действиями, и стартовые позиции Перу были крайне плачевными. В стране в то время существовала отсталая аграрная экономика, ориентированная в основном на производство хлопка и сахарного тростника. Добывалось также серебро, доля которого в экспорте достигала более 50 % вплоть до 1866 года [140]. Но из-за слабости собственного производства экономика Перу полностью зависела от импортных товаров из США и Европы. В стране на законодательной основе существовало рабство. Проживающие в Перу индейцы кечуа и аймара, как и многие крестьяне-метисы, находились в положении крепостных у дворян и прочих землевладельцев.

В стране бушевали многочисленные внутренние конфликты, характерные для полуфеодального общества, на фоне которых военные постоянно стремились заполучить абсолютную власть в стране силовым способом. Только в 1845 году, когда президентом страны стал Рамон Кастилья (годы правления: 1845–1851, 1858–1862), начали приниматься меры, направленные на развитие экономики и демократических институтов.

Соседняя Боливия получила независимость от Испании в 1825 году, также после затяжной освободительной войны. В целом, вся история страны в XIX веке крайне напоминает перуанскую – истощенная колониальной политикой Испании страна, в которой сохранился феодальный строй и архаичная аграрная экономика, на протяжении всего столетия страдала от бесконечных внутренних конфликтов и экономического кризиса. Точно также ущемлялись в правах индейцы и крестьяне, а наиболее обеспеченными и влиятельными слоями общества оставались богатые помещики-латифундисты и военные. В стране постоянно происходили перевороты, и долгое время редкому боливийскому президенту удавалось просидеть в своем кресле дольше года. Из-за перманентных политических кризисов и отсталой экономики Боливия считалась одним из самых нестабильных и бедных государств Южной Америки. Все статьи экспорта сводились к аграрной продукции, скоту, коре хининового дерева, листьям коки и небольшому количеству серебра, извлекаемого на истощенных многовековой испанской эксплуатацией месторождениях.

Во время, когда президентом Перу стал либерально настроенный реформатор Кастилья, на европейских рынках резко выросла роль минеральных удобрений. В результате промышленной революции, в ходе которой в города хлынули огромные потоки крестьян, сельское хозяйство потребовало кардинальной интенсификации и, соответственно, огромного количества минеральных удобрений.

Запасы гуано в Перу были огромными. Богатой селитрой была и Боливия. Процесс добычи этих удобрений был крайне прост с технической точки зрения и не требовал особых затрат, а цены на мировых рынках в 30 раз превышали издержки [141]. В бюджеты двух соседей рекой потекли «гуановые» деньги.

В обеих странах начала развиваться промышленность, появились первые железные дороги, были выплачены все накопившиеся за время предыдущих гражданских войн внешние долги, и в окончательный упадок пришел институт рабства – на фоне новых высокомаржинальных отраслей, не требовавших большой рабочей силы, трудоемкое сельское хозяйство, движимое рабским трудом, оказалось просто невыгодным – было проще «отпустить» рабов и предоставить им право продавать свой труд землевладельцам.

Однако использованы гуановые деньги были и на абсолютно типичные для ресурсозависимых экономик цели: усиление армии и в оборонный бюджет в целом (восстания и мятежи в стране всё еще случались очень часто), а также на содержание стремительно разрастающегося государственного и силового аппарата вместе с армией чиновников. Часть денег просто исчезала в карманах высших чиновников. К тому же цепочка создания стоимости из-за неразвитости бизнеса в Перу и Боливии оставляла большую часть прибыли иностранцам.

Из-за того, что в Перу еще отсутствовали собственные крупные предприниматели, добытое гуано в основном скупали иностранные торговые компании. В 1842 году всё перуанское гуано было объявлено государственной собственностью, и права на его добычу, вывоз и продажу немедленно получили английские торговые дома. Однако фактически контроль правительства за сферой отсутствовал, и англичане просто покупали сырье по локальным низким ценам, не платили перуанскому правительству никаких налогов и ренты и выдавали ему кредиты и займы под огромные проценты в счет будущих продаж удобрения, да еще и с вычетом выплачиваемых правительством комиссионных. Правительство постепенно накапливало огромные долги перед английскими торговыми домами и банками.

На выборах 1851 года Кастилью сменил консерватор и кадровый военный Хосе Эченике (годы правления: 1851–1855), который восстановил почти умерший институт рабства, поднял налоги, взимаемые с индейцев, почти втрое, начал преследования всех несогласных с его политикой, и фактически присвоил себе деньги, получаемые государством от продажи гуано. Политика Эченике вызвала широчайшее недовольство перуанцев, и в 1854 году экс-президент Кастилья, опиравшийся на крестьян и рабов, организовал против него революцию, окончившуюся его возвращением в президентское кресло на правах «временного президента» (как нетрудно догадаться, остался он в нем надолго). Кастилья окончательно отменил рабство и подушную подать для крестьян, а также церковную десятину, всё еще существовавшую в преимущественно католическом Перу.

Кастилья продолжил политику по укреплению государственного капитализма во всех сферах экономики. Этому способствовали и стабильные цены на гуано, экспорт которого в 1854–1855 годах принес в бюджет до 80 % всех средств [142]. Однако большая часть прибыли оставалась в торговой цепи – ее получали торговцы, связанные с английскими банками и занимающиеся распределением и администрированием ресурсной ренты чиновники. Были и другие проблемы: развивалась «голландская болезнь», и перуанская экономика становилась всё более зависимой от импорта. Прибыли от торговли удобрением оседали в карманах нескольких процентов населения и пролиферировали не так сильно – слишком большая доля потребления обеспечивалась импортом. Неравенство росло очень быстрыми темпами. Хотя Кастилья пошел на ряд уступок для крестьян и индейцев, в их рядах зрело недовольство растущим неравенством.

В некоторых регионах страны местные власти стали отказываться продавать гуано связанным с иностранным капиталом столичным торговцам из Лимы, поскольку деньги от экспорта удобрения не доходили до их провинций. Правительство в свою очередь решило отдать всю добычу гуано в руки единого концессионера, которым в 1869 году стал французский торговый дом братьев Дрейфусов. Французский концессионер обязался не только покупать гуано напрямую у перуанцев, минуя столичных посредников, но и ежегодно покрывать внешний долг страны. Это создало классическую ситуацию moral hazard – правительство стало больше и больше занимать. В результате само правительство Перу к сроку истечения соглашения концессии (1878) задолжало дому Дрейфусов огромную сумму.

Параллельно Перу становилось всё более и более воинственной страной с региональными амбициями, и на армию тратилась значительная часть доходов от экспорта гуано. В 1858–1860 годах прошла война с Эквадором, а в 1868 году была даже объявлена война Испании, пытавшейся взыскать с Перу старые долги. Был заключен оборонный союз с Боливией, направленный в первую очередь против Чили, власти которого также имели растущие региональные амбиции и претендовали на месторождения селитры на юге Перу и западе Боливии.

В обществе постепенно возникло мощное движение против засилья военных в правящей верхушке, получившее название «сивилистов» – сторонников гражданского управления страной. Сивилисты видели в военных причину высокого уровня неравенства и коррупции и надеялись, что гражданская власть сможет справиться с социальными проблемами. Кандидатом в президенты от сивилистов стал Мануэль Прадо, который в 1872 году выиграл выборы. Увы, это было крайне неподходящее время для эксперимента по внедрению гражданской власти. Как раз с этого года истощение запасов гуано стало проявляться в сокращении добычи, а параллельно на рынке появились более выгодные удобрения. Цены на гуано начали падать, и правительство решило попытаться заменить его в роли ключевого экспорта другим удобрением – селитрой. Были национализированы все шахты страны, производившие селитру, однако начавшийся кризис усугублялся на глазах.

Власти соседнего Чили между тем не оставили планов завладеть селитряными шахтами в Перу и Боливии. За их амбициями стояли английские торговые компании, которые с национализацией шахт в Перу потеряли большие прибыли. Особенно риск вторжения был актуален для крайне слабой Боливии, за разработку селитряных месторождений которой боролись и перуанские, и чилийские чиновники и компании.

В 1878 году чилийские войска, не встретив никакого сопротивления, полностью захватили боливийскую провинцию Атакама, где были сосредоточены месторождения селитры. Поскольку между Боливией и Перу в 1873 году был заключен договор о совместной обороне, после провалившихся переговоров по урегулированию конфликта началось открытое военное столкновение армий Перу и Боливии, с одной стороны, и Чили – с другой. Хотя совокупная численность армий Перу и Боливии была больше, чем у Чили, чилийская армия была лучше вооружена и подготовлена, а многие подразделения армий Боливии и Перу и вовсе были сформированы из необученных военному делу индейцев и крестьян. Кроме того, в Перу продолжался политический кризис, вызванный противостоянием военных и сивилистов, и крестьянские бунты. В мире, во многом благодаря умной английской дипломатии, не сложилось однозначного отношения к войне, и многие страны заняли прочилийскую позицию.

За несколько месяцев чилийская армия захватила всё боливийское побережье и вторглась в Перу. Президент страны, Мариано Игнасио Прадо, бежал в Европу, и примерно в эти же дни был свергнут президент Боливии Иларион Даса, который вскоре также бежал в Европу, прихватив значительную часть государственной казны.

Располагавшиеся на захваченных территориях селитряные месторождения стали передаваться чилийским и английским предпринимателям. В ходе войны большая часть шахт так или иначе оказалась под контролем английских банков и торговых домов. Те шахты, которые оказались в руках чилийцев, были немедленно использованы для получения средств на закупку вооружений и покрытие огромных военных расходов страны.

К 1880 году Боливия, измученная людскими и экономическими потерями, вышла из войны, оставив прибрежные территории чилийцам. В одиночку Перу больше не могла продолжать войну против превосходящих сил противника, пользовавшегося, вдобавок, поддержкой наиболее влиятельных держав. Начались долгие и мучительные переговоры о мире, которые велись при посредничестве США. Поскольку власти Перу оказались крайне несговорчивыми, чилийские эскадры устраивали рейды вдоль побережья страны, высаживая в прибрежных городах и селениях десанты и обстреливая города с моря. Когда чилийские войска стали подходить к Лиме – столице Перу, избранный взамен Прадо президент-военный Пьеролла также сбежал. Город был захвачен чилийской армией, и установилась оккупационная администрация. Хотя официально это означало полное поражение Перу, боевые действия в отдаленных горных районах страны продолжались вплоть в 1883 года. Вместо Пьероллы богатейшие предприниматели Лимы выбрали нового президента из числа сивилистов – Франсиско Кальдерона, который сформировал правительство, готовое идти на уступки чилийцам. Однако Кальдерон попытался сыграть двойную игру и пообещал американцам передать под их протекторат богатые гуано и селитрой прибрежные провинции. Штаты не торопились вмешиваться, и англичане добились его ареста чилийцами.

В 1883 году был, наконец, подписан Анконский мирный договор, согласно которому Перу уступало Чили богатые селитрой территории департамента Тарапака, а департаменты Такна и Арика еще 10 лет должны были оставаться под чилийской оккупацией. Перу также обязались возместить все убытки Чили за годы войны. Боливия же, вышедшая из войны еще в 1880 году, потеряла богатые селитрой прибрежные провинции, а также лишилась выхода к морю.

Война истощила все три стороны конфликта. Территория Перу была разорена, были уничтожены многие хлопковые и сахарные плантации и потеряны самые богатые месторождения гуано и селитры. Кроме того, страна понесла и огромные человеческие потери – за годы войны в Перу погибло 80 тыс. человек [143]. Были разорены и полностью разрушены многие города и селения. Положение страны усугублялось тем, что в период «гуанового рая» экономика страны не развивалась. При этом раскол элит на «военных» и «гражданских» сохранялся. В 1884–1885 годах в стране разразилась гражданская война, закрепившая за Перу на долгие годы статус очага нестабильности.

Примерно такая же участь ждала и Боливию – потеря селитряных месторождений и выхода к морю вместе с бесконечными переворотами и внутренними конфликтами лишили страну надежды на выход из нищеты и отсталости.

История Перу и Боливии, которые и сегодня, спустя 140 лет после «войны гуано», остаются на скромных 87 и 122 местах по ВВП на человека в мире[144], наглядно демонстрирует, что даже такой ресурс, как птичий помет, может оказаться не только крайне ценным, но и крайне опасным; и что зависимость от его экспорта не только разрушает экономику страны, но и подрывает ее безопасность.

Коррумпированность местных элит, занятых личным обогащением и строящих «государственный капитализм», политическая нестабильность и постоянные гражданские конфликты, чрезмерное влияние силовиков на жизнь страны заставляли экономику этих стран оставаться архаичной. Политическая нестабильность и коррупция приводили к естественному желанию инвестировать вовне страны и к выносу в рамках цепочек создания стоимости большей части прибыли за рубеж. Иностранные компании легко пользовались коррупцией внутри страны и страхом перед опорой на внутренние бизнесы и забирали себе контроль за процессами создания добавочной стоимости и над важнейшими сферами экономики. Проникновение иностранных держав в экономику Перу, Боливии и Чили, и многих других стран Южной Америки, помноженное на высокое социальное неравенство, уже к началу XX века вызвало рост и развитие левых идей в странах Латинской Америки, а также резко антизападные настроения. Это противостояние крайностей – от «продажи родины» к ультралевому патриотизму, продолжается в регионе до сих пор, как можно видеть на примере режима недавно свергнутого Эво Моралеса в Боливии или Чавеса в Венесуэле.

Глава 14. Истощение

О том, как важен баланс в использовании возможностей, и как легко разрушить все, если не относиться бережно к тому, что имеешь

«Ресурсное проклятие» способно подорвать экономику большой и богатой страны. Тем более страшным может быть ущерб от доминирования того или иного ресурса для маленького государства, где ресурсов гораздо меньше, и исчерпываются они гораздо быстрее. Но нам, сторонним наблюдателям, изучать процессы, идущие в маленьких обществах, в каком-то смысле проще и приятнее: в большой стране или даже империи все процессы смазаны, переплетены между собой и «прячутся» под многочисленными масками, а мощный пропагандистский аппарат, который, как правило, умирает последним, продолжает искажать историю и навязывать свои трактовки событий даже и в фазе необратимого распада; в маленьком же государстве процессы протекают острее, нагляднее и прямолинейнее.

Остров Пасхи, называемый его жителями Рапануи, был открыт голландским мореплавателем Якобом Роггвеном в 1722 году в день празднования Пасхи, за что и получил свое название. Перед глазами Роггвена предстал абсолютно голый вулканический остров, населенный небольшим, даже применительно к площади острова, количеством аборигенов. Высадившиеся на острове голландцы были поражены огромными каменными статуями, покрывавшими всю его пустынную территорию: изготовление, доставка с каменоломен и монтаж таких истуканов явно требовал гораздо более высокого уровня технического развития, чем тот, которым располагали встреченные голландцами аборигены. Сразу же стало очевидным, что местные жители явно когда-то были гораздо более развитым народом.

В это же время на самом острове не было почти никаких пригодных к пище растений и культур, почти не водилось никаких съедобных животных, а в окружавших его водах водилось, по сравнению с другими тихоокеанскими островами, крайне мало рыбы. Было видно, что к моменту открытия острова европейцами цивилизация Рапануи находилась в состоянии глубочайшего упадка и кризиса.

О причинах этого кризиса крайне сложно судить ввиду того, что о доевропейской истории цивилизации Рапануи не сохранилось почти никаких сведений, и все предположения основаны лишь на исследованиях археологов. Феномен гигантских статуй (ставших популярным артефактом во всем мире) и пугающая бедность острова привлекали внимание многих людей с развитой фантазией, которые не ленились придумывать свои (чаще всего ненаучные) версии событий. В числе разработанных, в том числе литературно, и нашедших отражение даже в кинематографии версий – посещение острова инопланетянами, инфекция, самоуничтожение сверхцивилизации, изобретшей смертоносное оружие и допустившей гражданскую войну, извержение вулкана и пр. Как легко догадаться, ни одна из этих версий не проходит минимальной проверки фактами. Реальность видимо была значительно прозаичнее.

По мнению исследователей, остров был заселен в середине I и начале II тысячелетия нашей эры, скорее всего, выходцами с островов Полинезии, постепенно продвигавшимися на восток через острова Кука и Питкэрн. В свое время Тур Хейердал практически показал, что на деревянном плоту можно переплыть почти 5000 миль по Тихому океану (правда, он плыл на запад, используя течение Гумбольта, но принципиальной проблемы плыть на таком плоту с парусом на восток тоже не было), что дало ему основание подтвердить теорию полинезийского заселения [145].

Постепенно на острове сформировалось обычное для поздних форм родо-племенного строя с элементами рабовладения общество: существовали прослойки жрецов, воинов-знати, общинников и рабов. Рапануйцы делились на кланы, которые, судя по археологическим данным, сосуществовали далеко не мирно, и на острове часто случались междоусобные войны. Основными занятиями рапануйцев были земледелие и рыболовство, а также сбор яиц морских птиц и разведение кур, которые к моменту прибытия голландцев оставались единственным видом домашних животных, худо-бедно разводимых аборигенами. По близлежащим водам аборигены перемещались на вырезанных из дерева каноэ.

Рапануйцы практиковали резьбу по камню, о чем свидетельствуют, в частности, знаменитые каменные статуи, называемые аборигенами «моаи», и добились в этом немалых успехов. У рапануйцев существовала и собственная система иероглифической письменности, называемая «кохау ронго».

Со временем по неизвестным причинам эта цивилизация лишилась всех необходимых для жизни ресурсов и стремительно деградировала. Версия климатических изменений (действительно, осадки на острове выпадают в довольно маленьких количествах, вулканическая почва скудна и неплодородна, а сильные ветра ухудшают условия земледелия) похоже не находит подтверждения – нет следов коренных изменений климата.

По другой версии, которая выглядит более правдоподобной, аборигены острова Пасхи просто-напросто истощили все имеющиеся у них и без того скудные ресурсы, когда население Рапануи слишком разрослось.

По мнению археологов, когда первые поселенцы прибыли на остров, на нем присутствовали довольно крупные леса. Леса давали приют многочисленным видам животных, в том числе съедобных, и возможность произрастания плодовых деревьев; защищенная лесами от ветров и постоянно удобряемая в лесной экосистеме почва была плодородной и годной для земледелия.

Переселенцы, естественно, стали очищать участки под посевы – так же, как это делали их предки на островах Полинезии; так же, как это делали индейцы Мезоамерики (однако климат острова Пасхи сильно отличается от климата Мезоамерики, и это сыграло с жителями острова злую шутку). Обилие лесов дало им возможность строить большие деревянные дома и создавать деревянный флот – большие лодки, пригодные для далеких морских походов и активного лова рыбы; обилие диких животных и пищи для животных домашних способствовало наличию в избытке мяса и молока. Население острова стало быстро увеличиваться.

Экстенсивная политика хозяйствования, как мы сегодня ее назвали бы, привела к образованию устойчивых паттернов поведения у островитян. Сокращение лесных массивов вело к выветриванию почвы и ее высыханию. Для обеспечения питанием растущего населения в условиях падения урожайности требовалось еще больше сельскохозяйственных земель – и вырубки шли еще быстрее, тем более что лес шел на строительство домов (а размер дома, видимо, определял престиж домовладельца), использовался как топливо и для создания лодок – ведь сокращение количества диких животных требовало добычи большего объема рыбы для поддержания белкового баланса.

С течением времени почти все леса были вырублены аборигенами, в какой-то момент оставшаяся их часть из-за эрозии почв и просто в силу неспособности к восстановлению исчезла сама. В какой-то момент рапануйцы перестали строить деревянные хижины и дома, переселяясь жить в пещеры – строить стало буквально не из чего, а старые деревянные дома гнили, разрушались от времени и сгорали во время межклановых конфликтов.

Из-за исчезновения лесов аборигены перестали создавать лодки-каноэ, что лишило их даже теоретической возможности покинуть пределы острова и крайне затруднило ведение морской охоты и рыбной ловли. Приостановилась охота на дельфинов, употребляемых аборигенами в пищу, и ловля тунца, который водился только в открытом море. Морской промысел сосредоточился на прибрежных водах – буквально нескольких сотнях метров от берега. Обитавшие у самых берегов острова виды рыб, а также ракообразные и моллюски были почти полностью буквально съедены за очень короткий срок.

Другой проблемой стало исчезновение пригодных к употреблению в пищу животных. Почти все дикие птицы вымерли вследствие интенсивной охоты аборигенов и от исчезновения лесов; популяция морских птиц резко сократилась из-за массового поедания рапануйцами их яиц. Лесные животные исчезли еще раньше. Единственными распространенными источниками животного мяса, употребляемого аборигенами, стали мясо крыс и кур.

В какой-то момент нормой жизни стал каннибализм, о чем свидетельствуют многочисленные человеческие кости, найденные среди прочих пищевых отходов рапануйцев исключительно в последний период до прихода европейцев. Единственным, что поддерживало жизнь кланов аборигенов, оставалось скудное земледелие.

Исчерпание ресурсов вызывало острую конкуренцию за их остатки, из-за чего военные столкновения между кланами аборигенов стали крайне частыми. Об этом свидетельствуют найденные археологами многочисленные наконечники обсидиановых копий, разбросанные по всему острову, – опять же в последний период. Из-за войн и голода население острова стремительно сокращалось, а сама цивилизация приходила в упадок – прекратилось строительство каменных статуй, разрушилась классовая иерархия, и произошла массовая милитаризация общества. Деградация культуры сказалась и на изменении религиозных культов: вместо почитания каменных идолов-моаи запертые на опустевшем унылом острове аборигены перешли к культу человека-птицы, который, по видимости, сложился из-за зависти аборигенов к парящим над морем птицам, имевшим возможность улететь с острова куда-нибудь в более благоприятное место.

Остров Пасхи превратился в классический «остров невезения», где ничего не растет и не ловится. Но даже после открытия и заселения европейцами острова Пасхи беды рапануйцев не закончились. И без того маленькое население острова резко сократили завезенные европейцами болезни. По злой иронии судьбы в 1860-х годах большая часть туземцев была силой вывезена работорговцами для добычи гуано в Перу – как будто одного ресурсного кризиса было мало и последние аборигены должны были поучаствовать в «ресурсном проклятии» еще и в другой стране. К 1872 году на острове осталось всего 111 аборигенов [146]. Разрушившая саму себя цивилизация фактически исчезла окончательно.

Остров Науру расположен существенно ближе к Полинезии, чем остров Пасхи, – он находится между Новой Гвинеей и Маршалловыми островами. Науру был заселен примерно тогда же, когда и остров Пасхи. Жители Науру, разделенные на несколько (к концу XIX века – двенадцать) небольших независимых племен, живших первобытно-общинным строем, не создали ни скульптурных памятников, ни письменности. Зато они традиционно сажали, а не вырубали деревья (в основном кокосовые пальмы и панданы), а их рыболовство было рачительным, а не расточительным: аборигены строго делили между собой участки для рыбной ловли, на своих участках они подкармливали рыбу, обогащали ее кислородом, известно, что даже детям запрещалось купаться в зоне лова, чтобы рыба не ушла, в том числе, к соседу.

История Науру далеко не столь мрачна, как история острова Пасхи. Но она также является ярким примером быстрого истощения ресурса в ущерб долгосрочному развитию, но только уже в период колонизации острова.

История Науру периода колонизации мало отличается от истории других колонизированных островов – он переходил из рук в руки, рассматриваясь как стратегический плацдарм и источник полезных ископаемых.

Европейцы впервые попали на этот остров в конце XVIII века, однако почти до конца XIX века остров оставался независимым, а его жители в основном промышляли пиратством. В 1888 году остров был аннексирован Германской империей. Во время Первой мировой войны остров был захвачен австралийцами, и вплоть до Второй мировой войны он находился под совместным управлением Британии, Австралии и Новой Зеландии. В годы Второй мировой войны остров был оккупирован Японской империей. Два из 12 племен, населявших остров, полностью исчезли из-за японской политики геноцида местного населения, а само население сократилось на треть – с примерно 1850 до 1350 человек. После окончания войны остров вновь перешел под управление Австралии, де-юре став подопечной территорией ООН.

Но основное событие в истории острова случилось в 1899 году: на острове были обнаружены значительные запасы фосфоритов, из которых производятся крайне эффективные минеральные удобрения. В 1906 году британская компания British Pacific Islands купила у Германии право на разработку и эксплуатацию фосфоритных месторождений, после чего экспорт данного минерала стал основой экономики острова. После Второй мировой войны Британская фосфатная компания возобновила добычу и экспорт фосфоритов.

Прошло не так много времени, и общемировой тренд деколонизации докатился и до Науру. В 1967 году под давлением местных властей контроль над экспортом и добычей фосфоритов был передан науруанцам. В 1968 году остров Науру стал и де-юре независимым государством – одним из самых маленьких на планете.

Первые тридцать лет в независимом Науру, благодаря экспорту фосфоритов, сохранялся крайне высокий уровень жизни – значительно выше, чем в других странах региона. Ежегодно добыча фосфоритов приносила экономике страны до 100 млн долларов [147]. Доход на душу населения в 1975 году был самым высоким в мире – 35 тыс. долларов на человека в год [148]. Специальные фонды, в которых аккумулировалась выручка от продаж фосфоритов, выплачивали жителям фиксированную сумму «безусловного дохода», оплачивали электроэнергию, чистую воду и даже авиабилеты. На острове, на котором проживало меньше жителей, чем в большом московском многоквартирном доме, были построены международный аэропорт (и создана авиакомпания), гостиница с более чем 100 номерами, конгресс-центр, шоссе по периметру острова, к каждому дому подведена телефонная связь и создан спутниковый центр связи. Часть денег, разумеется, бесследно пропадала в ходе сомнительных операций и финансовых схем науруанских чиновников – но нельзя сказать, что науруанские власти зря ели свой хлеб: им удалось придумать еще один источник сверхдоходов для острова.

В 1989 году Науру подал иск в Международный суд ООН с требованием к государствам, когда-либо разрабатывавшим фосфориты на острове, возместить экологический ущерб. Австралия, Великобритания и Новая Зеландия выплатили Науру по решению суда более 100 млн долларов, а ряд других стран (включая даже Тайвань) просто оказали материальную помощь [149],[150]. Предполагалось, что полученные средства пойдут на завоз на остров плодородной почвы и рекультивацию земель. Но в итоге деньги просто «растворились» – по официальной версии власти они были потрачены на «инфраструктуру».

Тем временем из-за получаемых сверхдоходов многие науруанцы перестали работать и даже отдавать детей в школы. Они ударились в неумеренное потребление, скупая дорогие машины (в каждой семье их было четыре или пять) и технику, путешествуя по миру, нанимая иностранную прислугу. При этом получаемые доходы граждане страны в большинстве своем ни во что не инвестировали, за исключением заграничной жилой недвижимости.

Разработки фосфоритных месторождений проводились к концу 80-х годов на 75 % всей территории острова, для чего власти Науру теперь нещадно вырубали произраставшие там леса [151]. На месте вырубленных лесов и выработанных месторождений фосфоритов оставались лишь голые острые скалы, на которых больше ничего не могло произрастать – деньги на рекультивацию ведь «ушли на инфраструктуру».

К началу 1990-х годов запасы фосфоритов стали вырабатываться, а мировые цены на них упали, и в Науру начался тяжелейший экономический кризис, усугублявшийся огромными экологическими проблемами – из-за разработки фосфоритных месторождений было уничтожено 90 % всего лесного покрова острова [152]. К 2006 году без работы осталось 22,7 % трудоспособного населения [153]. Жителей Науру ждал неприятный сюрприз: по официальным данным резервы казны острова в 1990 году должны были содержать восемь миллиардов австралийских долларов. Когда же эти средства потребовались для спасения экономики острова, оказалось, что на счетах казначейства есть всего 30 миллионов [154].

Властям острова пришлось срочно искать способы восстановить экономику. Они начали с распродажи всего, включая самолеты авиакомпании. Затем, благо в расцвете был рынок международного налогового планирования, Науру был превращен в оффшорный финансовый центр. Власти страны установили нулевые налоги на зарегистрированные в ней компании, не оперирующие на острове, и никак не контролировали проводимые на острове финансовые операции. Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) причислила Науру к странам, задействованным в финансовых схемах по отмыванию денег, к которым, по отдельным данным, были причастны даже русская и колумбийская мафия.

Кроме того, репутацию Науру значительно подмочила практика дипломатической поддержки политики тех или иных стран за деньги. Так, например, Китай в 2002 году заплатил Науру 130 млн долларов за разрыв отношений с Тайванем, но уже через три года сам Тайвань заплатил властям острова за восстановление дипломатических отношений еще большую сумму [155]. В 2009 году власти России заплатили Науру 50 млн долларов (якобы «на решение социальных проблем») за признание независимости Абхазии и Южной Осетии [156].

Много вопросов со стороны международного сообщества вызывает практика продажи властями Науру гражданства страны иностранцам. Не лучшим образом сказывается на репутации страны наличие в этой стране и центра для содержания беженцев, высылаемых с территории Австралии. По многим сообщениям, беженцы содержатся в этом центре в крайне плохих условиях, и их права постоянно нарушаются администрацией. В то же время центр дает науруанцам работу в условиях продолжающегося кризиса.

С помощью австралийских инвесторов в 2006 году удалось частично восстановить добычу фосфоритов, однако их запасы всё равно близки к исчерпанию, а экономика страны диверсифицируется крайне медленно – еще в 2008 году фосфориты составляли 96 % всего экспорта Науру [157]. На сегодняшний день власти острова занимаются разработкой «вторичных» запасов фосфоритов, которых должно хватить еще приблизительно на 30 лет. Помимо экспорта удобрений, экономика острова остается на плаву во многом за счет финансовой поддержки Австралии (в обмен на присутствие на острове лагеря для беженцев) и сохраняющихся, пусть и в меньших количествах, оффшорных организаций.

Самый страшный кризис, когда ВВП Науру падал до 2000 долларов на человека в год, уже позади – с 2006–2007 годов он (вслед за ценами фосфоритов в основном) подрос до значений, позволяющих не задумываться о том, чем кормить граждан страны [158]. Сегодня на Науру проживает около 10 000 человек, а ВВП на душу населения составляет около 8000 долларов – 5 % от пикового значения времен интенсивной добычи фосфоритов [159]. С 2012 года ВВП на человека упал почти на 20 % – следствие капризной мировой конъюнктуры [160]. Для переформатирования экономики острова сегодня делается явно немногое, и экономика Науру остается в рецессии.

Глава 15. Нефтезависимость. Обзор

О «ресурсе ресурсов» в человеческой истории и превратностях его судьбы

Говоря о ресурсах, деформирующих экономику обладающих ими сообществ, нельзя обойти нефть – «ресурс ресурсов» XXI века. Никогда еще в истории человечества ресурс не оказывал такого влияния на весь мир в целом. Доля нефти в общем потреблении энергоресурсов в XX веке постоянно росла: если в 1900 году на долю нефти приходилось 3 % мирового энергопотребления, то к 1914 году ее доля выросла до 5 %, в 1939 году – до 17,5 %; она достигла 24 % в 1950 году, 41,5 % – в 1972 году и, наконец, примерно 65 % – в 2000 году [161]. Лишь после 2010 года ее доля стала снижаться (в основном за счет роста доли газа, а не зеленых технологий), и к 2018 году, по некоторым данным, нефть дает около 32 % в мировом энергобалансе[162]. Прогнозы на XXI век малоутешительны – к 2099 году эксперты прогнозируют рост мирового потребления энергии более чем на 50 %, в то время как мировая добыча нефти сократится более чем в 3 раза, доля нефти в мировом балансе энергии снизится до менее чем 7 %[163].

Но 200 лет «нефтяного века», из которых прошло чуть более 100, были и обещают оставаться драматичными: взлет эффективности транспорта и промышленности, принципиально новые материалы и, как следствие, невероятные прорывы в технике (от бытовой до тончайшей медицинской), странные на первый взгляд межгосударственные союзы, войны и революции, расцвет левых идей и левацких сообществ, крупнейшие экологические катастрофы, крупнейшие скандалы и судебные процессы, рождение сказочных городов в пустынях – это всё нефть в XX веке. Нефть возвысила одни регионы и сделала депрессивными другие; она привела к власти и лишила власти не один десяток диктаторов, религиозных лидеров и партий; из-за нее на карте появилось не одно государство, и перекроились многие границы; благодаря ей в мире появились совершенно удивительные социальные модели, в частности, государства, в которых число мигрантов во много раз превышает число коренных жителей и граждан; она обогатила наш язык множеством новых слов, таких как «петрократия». Наконец, именно из-за нефти и газа экономисты стали изучать феномен «экономического проклятия».

Хотя роль нефти в веке XXI представляется не такой революционной, нефть остается основой мировой экономики – даже самые яростные ее противники используют нефть не только, чтобы прибыть на очередное своё выступление, но и прямо в процессе такого выступления: баннеры, которые они вывешивают, трибуны, на которых они выступают, микрофоны, в которые они требуют запрета нефтепродуктов, ручки, которыми они ставят автографы поклонникам, большая часть их одежды – сделаны из нефти, как и почти всё электричество, усиливающее их голос через (сделанные из нефти) динамики.

Примерно 3 тысячи лет до нашей эры жители Ближнего Востока начали использовать нефть в качестве топлива, для изготовления оружия (зажигательных снарядов), для наполнения светильников и создания строительного материала (уже тогда они производили битум и асфальт). Нефть собирали с поверхности открытых водоемов, куда она просачивалась под давлением из высоко залегающих слоев в почве. Но лишь в середине XIX века канадский геолог Абрахам Геснер впервые разделил нефть на фракции и получил керосин – это открытие превратило нефть из компонента архаичного оружия (греческого огня) и жидкости, идущей на получение строительных материалов, в наиболее эффективный источник энергии и… в спасение для мировой популяции китов (и, конечно, в причину заката воспетого в таком количестве романтических произведений китобойного промысла). Керосин, заменивший китовый жир в домашних лампах, стал более популярным и удобным источником энергии для освещения жилищ: цена керосина оказалась в 25 раз ниже цены китового жира [164].

В течение второй половины XIX века нефть становится популярным биржевым товаром. В США от начала добычи нефти (1858 год) до создания нефтяной монополии Рокфеллера прошло всего 19 лет (в 1877 году Standard Oil контролировала 90 % добычи)[165]. К 1911 году нефть впервые заявила о себе как о крупной политической силе: Верховный суд США принял пакет антимонопольных законов и постановил разделить Standard Oil на 39 независимых компаний, фактически создав новую область права – антимонопольное законодательство.

Незадолго до этого нефть уже успела оказать влияние на мировую систему мер и весов. В 1862 году родилась новая единица объема, которой измерялось с тех пор количество нефти – нефтяной «баррель». Баррель нефти равен 42 галлонам (в одном галлоне примерно 4 литра). Нефтяники не любят об этом вспоминать, но происхождение нефтяного барреля недостаточно «благородно» – это всего лишь объем бочки для перевозки селедки (соответствующий указ про стандарт бочек для перевозки сельди в 1492 году подписал король Эдуард IV); для транспортировки нефти срочно требовалась тара, и надо было выбрать тот стандарт, который был под рукой.

Ну а 1877 год – год, когда компания Рокфеллера завершила консолидацию индустрии методами, которые через 120 лет будет применять Газпром на территории бывшего СССР, транспортировка нефти стала первой логистически сложной и развитой цепочкой создания стоимости в мире: Россия впервые в мире начала использовать танкеры для доставки нефти из бакинских месторождений в Астрахань, а в США построена первая железнодорожная цистерна для перевозки нефти.

Еще через девять лет германские инженеры Карл Бенц и Вильгельм Даймлер создали автомобиль, работавший на бензиновом двигателе – жидкости, которая была побочным продуктом, образовывавшимся при изготовлении керосина, и ранее выбрасывалась. А в 1890 году немецкий же инженер Рудольф Дизель изобрел двигатель, способный работать на еще более вязких побочных продуктах переработки нефти. С этого момента можно было говорить не только о новой эре в индустрии транспорта, но и о новом уровне эффективности нефтедобычи – нефтепродукты почти на 100 % стали использоваться в промышленности.

Дальнейший «путь нефти» был таким же полным инноваций и трансформаций мирового значения. Еще в начале XX века крупные нефтяные месторождения были открыты на побережье и шельфе Персидского залива. Дальнейшая история региона была тем самым предопределена и категорически изменена по сравнению с предыдущими трендами и тенденциями. В Первой мировой войне стороны особое внимание уделяли борьбе за месторождения нефти, известны планы диверсионных мероприятий на нефтяных месторождениях и перерабатывающих мощностях.

В 1924 году именно нефть спровоцировала первый большой коррупционный скандал на высшем уровне в США – так называемый Teapot Dome Scandal.

К 30-м годам XX века бензин определил массовое использование автотранспорта.

Нацистская Германия и Италия полностью зависели от поставок нефти из Румынии. Одной из целей нападения Германии на СССР была попытка получить доступ к советским месторождениям нефти на побережье Каспийского моря – европейской нефти не хватало.

Одновременно африканский экспедиционный корпус генерала Роммеля должен был перекрыть Суэцкий канал, через который Великобритания и ее войска снабжались нефтью. 23 августа 1944 года в Румынии произошел переворот, и страна перешла на сторону антигитлеровской коалиции. Поставки нефти в Германию прекратились, германская армия оказалась практически без топлива и без последних шансов на контрнаступление.

К 1960 году успешно состоялась первая в истории попытка создать международную организацию, контролирующую производство биржевого товара. В Каире прошел Арабский нефтяной конгресс, участники которого заключили джентльменское соглашение о совместной нефтяной политике, которая должна была увеличить влияние арабских государств в мире, а затем в Багдаде была образована Организация государств – экспортеров нефти (ОПЕК)/OPEC. С тех пор ОПЕК активно влияет на предложение нефти на мировом рынке – действие, запрещенное законами большинства государств (картельный сговор), оказывается возможным на межгосударственном уровне, но только в отношении одного товара. ОПЕК в 1971 году способствовал росту цен на нефть почти на 50 %; а уже в 1973 году ОПЕК благодаря эмбарго и сокращению добычи на 5 % в месяц увеличил цену нефти на мировом рынке в четыре раза [166]. В результате в середине 70-х годов США и Западная Европа погрузились в крупный экономический кризис – первый кризис, связанный с ценой на один биржевой товар. Однако способности картеля держать высокие цены на нефть оказались не безграничны. Пережившие длительный кризис, инфляцию и существенную реструктуризацию экономики США сумели найти другие источники нефти: в 1986 году (после роста еще почти в четыре раза с уровней 1973 года) цены на нефть на мировом рынке обвалились. Это первая известная в истории неудача картеля, контролировавшего более 50 % производства биржевого товара [167].

В 1969 году произошла первая в мире крупная экологическая катастрофа, и причиной ее стал разлив нефти на нефтедобывающей платформе неподалеку от побережья Калифорнии. В 1989 году авария нефтяного танкера у побережья Аляски превзошла калифорнийскую по масштабу; а уже в 1991 году в процессе войны Ирака за Кувейт около 4 млн баррелей нефти вылилось в Персидский залив [168]. Нефть покрыла примерно 1 тыс. кв. км поверхности залива и загрязнила около 600 км побережий [169].

Если Советский Союз еще не был нефтяной империей, хотя его экономика уже с 50-х годов зависела от мировых цен на экспортируемую нефть, и их обвал в 1986 году дал старт распаду СССР, то постсоветская Россия быстро стала просто петрократией – и кризис 90-х, и резкий рост нулевых годов XXI века, и стагнация следующего десятилетия объясняются только и единственно колебаниями мировой конъюнктуры нефтяного рынка. Самое громкое политическое дело в России – арест, осуждение и длительное тюремное заключение оппозиционного магната Михаила Ходорковского и ряда его коллег – тоже имело нефтяную подоплеку. Ходорковский был основным владельцем крупнейшей нефтяной компании (ЮКОС), ее фактический захват, банкротство и выкуп активов позволили не только создать крупную государственную нефтяную компанию, но и, по косвенным данным, существенно обогатиться ряду близких к власти бизнесменов и чиновников. Кстати, именно в связи с делом ЮКОСа подан и на начало 2020 года находится в рассмотрении крупнейший иск против России: бывшие акционеры ЮКОСа (не связанные с М. Ходорковским) требуют компенсации убытков в размере 50 млрд долларов.

Исследование нефтезависимых экономик можно сделать бесконечным – страны, которые задел 50-летний уже на сегодня взлет цен на углеводороды, исчисляются десятками, и сценариев их проживания «нефтяного цикла» достаточно много. Однако в рамках одной популярной книги нам придется ограничиться наиболее яркими странами, испытавшими углеводородную зависимость в начале XXI века. Несмотря на огромное разнообразие сценариев, у этих стран есть много общего, а различия в конечных результатах связаны с исторически сформированными социальными и общественными системами и особенностями донефтяного прошлого, и – в еще большей степени – с объемом добываемой нефти.

Глава 15.1. Падение боливара

Об удивительной способности некоторых политиков превращать богатые страны в бедные при полной поддержке населения

Венесуэла обладает крупнейшими в мире доказанными запасами нефти: по данным BP Statistical Review of World Energy, они составляют 46,6 млрд тонн (17,5 % от общемировых запасов)[170]. Неудивительно, что «проклятие» нефти в самой яркой форме проявилось именно в этой стране. На протяжении XX века Венесуэла пережила несколько нефтяных бумов и спадов и практически каждый раз выходила из нового цикла ослабленной. Начало XXI века выдалось в стране еще более сложным: нефтедоллары наложились на «боливарианский социализм XXI века» и поставили страну на грань гуманитарной катастрофы.

Венесуэла – латиноамериканская страна, расположенная на севере Южной Америки. Немногие местные жители доколумбовой эпохи строили свои хижины на сваях на воде, что подвигло давшего свое имя континенту Америго Веспуччи ностальгически назвать территорию «маленькой Венецией» – Венесуэлой. Последователи Колумба (в том числе тот же Америго Веспуччи), высаживавшиеся на берегах будущей Венесуэлы, не встретили серьезного сопротивления (цивилизации Мезоамерики обошли стороной эти земли, а полукочевые племена индейцев были отсталыми и не могли противостоять конкистадорам). Но они так же не встретили серьезных залежей золота и серебра, и тем, кто оставался на этих землях, пришлось сразу сфокусироваться на земледелии. Трудоемкий агробизнес требовал рабочих рук, и в будущую Венесуэлу массово завозили рабов. В результате смешения испанцев, мигрантов из других стран Европы, которых Венесуэла принимала волнами, индейцев и завезенных негров сформировался пестрый этнический состав населения страны. Скорость прироста населения всегда была высока, и даже сегодня она остается значительной – более 2,5 % в год [171], а средний возраст населения – низким; молодое общество всегда было политически активным, и редкое десятилетие в жизни Венесуэлы обходилось без серьезных политических перипетий.

Проблемы латиноамериканских колоний Испании (ярко проявившиеся в истории Аргентины) не обошли и Венесуэлу. В начале XIX века северные колонии, так же как и восточные, в результате войны за независимость автономизируются от Испании. Президентом новообразованной «Великой Колумбии», составленной из нескольких провинций, становится легендарный и по сей день крайне почитаемый в Латинской Америке Симон Боливар. В мировой истории немного фигур, чьим именем стараются прикрыть (или оправдать) свои теории и практику буквально все региональные общественные лидеры. Боливар – один из них. В Латинской Америке ассоциация с Боливаром является своего рода «знаком качества» – буквально всё получает прилагательное «боливарианский».

После смерти Боливара в 1830 году Великая Колумбия разделяется на четыре части (по зонам, де-факто контролируемым местными лидерами) и появляется государство Венесуэла – точнее, разумеется, «Боливарианская республика Венесуэла».

В течение всего XIX века Венесуэлу сотрясали путчи, в случае успеха именовавшиеся революциями. Экономика страны базировалась на сельском хозяйстве, особенных успехов не демонстрировала, на международной арене страна не пользовалась поддержкой, нередкие территориальные споры решались не в ее пользу. К концу века страна подошла с большими долгами и очередной революцией (и трехлетней гражданской войной). Международные кредиторы в 1902 году вынуждены были блокировать морские порты Венесуэлы, чтобы добиться реструктуризации ее долгов и обеспечить будущие выплаты.

В 1908 году в стране произошел очередной государственный переворот (к власти пришел Хуан Гомес), который в перспективе должен был стать очередным же диктатором лет на 5–10 в бесконечной череде последователей Боливара и спасителей отечества. Но открытие нефтяных полей Мене-Гранде (Mene Grande) возле залива Маракайбо в 1914 году ознаменовало начало нефтяной истории Венесуэлы. Новый товар быстро вышел на рынки – и правление Гомеса затянулось аж до 1935 года и закончилось только с его смертью.

Доля нефти в экспорте Венесуэлы стремительно росла и доросла до 91,2 % в 1935 году [172]. Нефтяной сектор привлекал очень много рабочей силы, перетекавшей в первую очередь из сельского хозяйства (крупными статьями экспорта до того были индиго, сахар и кофе), которое впало в рецессию. Национальная валюта (тоже, разумеется, называвшаяся «боливар») стала резко расти в цене, что приводило к потере конкурентоспособности отечественного производства даже на том невысоком уровне, на котором оно существовало.

В 1936 году в Венесуэле происходит существенная либерализация режима – на 20 лет позже, чем в «зерновой» Аргентине, но примерно так же, как там. Значимым достижением явилось разрешение деятельности профсоюзов; в будущем именно они заложат своим давлением на власть основу для того, что будет названо «боливарианским социализмом». А пока в стране начинаются масштабные социальные реформы и быстро растут расходы бюджета. В 1943 году (год вообще был неспокойный, в Аргентине – военный переворот, который приведет к власти Перрона; во всей Южной Америке сильны симпатии к фашистским идеям; иностранные корпорации рассматриваются как агенты американского империализма и дойные коровы) правительством для обеспечения потребностей бюджета был введен повышенный налог на доходы международных нефтяных компаний. Это, в свою очередь, резко увеличило зависимость правительства от нефтяного сектора и уменьшило роль налогообложения населения. Отсутствие необходимости отчитываться об использовании этих налоговых доходов (доля налогов, поступающая от населения, быстро стала невелика, и потому дискуссии о бюджете не велись) позволило власти ограничиться самым простым подходом к социальной защите населения – субсидированием.

Осознавая зависимость экономики страны от импорта, и вслед за той же Аргентиной (и позже на те же 20 лет) в 1960-х годах правительство инициирует политику импортозамещения (теоретические основы которой заложил аргентинский экономист Рауль Пребиш). Молодая венесуэльская промышленность, естественно, начинает с государственных трансфертов (чем она хуже других экономических агентов, которые уже и так получают масштабные субсидии), и борются «новые промышленники» не за повышение качества продукции и рост производительности труда, а за доступ к финансированию и субсидиям. Несмотря на рост ВВП на уровне 4,6 % в год в период с 1960 по 1974 год, эффективность инвестиций падала, и темпы роста подушевого ВВП снижались [173].

К 1973 году базовые планы импортозамещения были серьезно недовыполнены. Доля сельского хозяйства в ненефтяном ВВП была в два раза ниже ожидаемой, промышленный сектор производил лишь две трети от планового объема. Но это было не важно – начался нефтяной бум. Рост цены на нефть в 1973 году вызвал значительный рост правительственных доходов. В 1975 году в распоряжение государства переходило 9,68 доллара с каждого проданного за рубеж барреля нефти, в то время как в 1972 году – лишь 1,65 доллара [174]. Золотой дождь вызвал ощущение неограниченных возможностей и неограниченные амбиции. Этот период называли «Саудовской Венесуэлой» (Venezuela Saudita).

Не случайно в 1973 году новый президент Карлос Перес предложил и начал воплощать национальный проект «Великой Венесуэлы». Он преобразовал систему государственного финансирования – если прежняя оставляла государству большую роль в регулировании спроса путем финансирования расходов, то новая сделала государство единственным значимым экономическим агентом. План подразумевал не только масштабную экспансию государства на рынке труда – создание рабочих мест и повышение зарплат, но и диверсификацию экспорта путем прямого вмешательства в ненефтяные секторы экономики. План не включал в себя никаких способов стерилизации нефтяных доходов – впрочем, в тот момент идея резервных фондов еще не находила своего воплощения почти нигде в мире (разве что в Норвегии в конце 60-х появился прообраз будущего Pension Fund Global – локальный фонд, вкладывающий избытки бюджетных доходов в местные компании).

Последующее в скором времени падение нефтяных цен, очевидно, стало причиной дефицита бюджета, роста государственного долга и отказа от дальнейшей реализации масштабных планов. Начиная с 1979 года и на протяжении следующих 23 лет ненефтяной подушевой ВВП падал на 0,9 % ежегодно (общее падение составило 18,6 %), хотя в это время наблюдался рост трудовых ресурсов, который при прочих равных должен был оказывать положительный эффект на экономику [175]. Ненефтяной ВВП на одного работника падал ежегодно на 1,9 %. За весь период падение эффективности труда составило 35,6 %[176].

Спустя почти 80 лет повторилась ситуация конца XIX века. Высокий внешний долг на фоне падающих цен на нефть привел к «черной пятнице» 18 февраля 1983 года: резко обвалился боливар. Доходы населения, выраженные в долларах, упали более чем в три раза с пика. Государство становилось неспособным финансировать свои социальные программы. К 1989 году Центральный банк лишился всех своих иностранных резервов.

Как ни странно это прозвучит, но в воспоминаниях венесуэльцев автором «экономического чуда» начала 70-х были не цены на нефть, а правительство. Карлос Андрес Перес выиграл свой второй президентский срок именно на этих воспоминаниях, и тотчас решил начать реформы финансовой системы – разумеется, с отмены субсидий, в первую очередь – субсидирования цен на топливо. Но население страны привыкло жить в квазисоциалистической парадигме – бедно, зато стабильно; общество привыкло перекладывать ответственность за процветание на власть и от власти ждало решения возникших проблем, а не предложения затянуть пояса. Рост цен на бензин на 100 %[177] (с почти нулевого уровня) обернулся беспорядками, получившими название «Каракасо». Вмешательство армии привело к гибели около 300 человек. С этого момента в Венесуэле растет и развивается легенда о «плохой» власти, которая может, но не хочет решить социальные и экономические проблемы страны без какого бы то ни было участия со стороны населения. Эта легенда будет вести людей к бунту в 1992 году и вскоре приведет к власти офицера Чавеса.

В последнее десятилетие XX века легенда о «счастье сверху» настолько пропитала дискурс венесуэльского общества, что политики для того, чтобы добиться поддержки, вынуждены были ей потакать, раздавая обещания скорой хорошей жизни. Огромное нефтяное богатство страны (Венесуэла была лидером по разведанным запасам) и постоянные обещания политиков завышали общественные ожидания от экономического развития. Идея реформировать экономику не пользовалась популярностью среди населения и политиков, так как была неизбежно связана с трансформационным спадом и необходимостью перестройки всей системы экономических отношений.

На этом фоне возникновение фигуры, которая обвинит весь политический истеблишмент во вранье и попробует произвести смену элит, было предопределено. Такой фигурой стал офицер венесуэльской армии Уго Чавес. В 1992 году он предпринял попытку государственного переворота, но потерпел неудачу и оказался в тюрьме. Однако общественное мнение было на его стороне, и уже через несколько лет он и его сторонники были амнистированы.

Пик снижения цен на нефть пришелся на середину 90-х годов. Венесуэльский 1998 год наступает в 1994-м – треть банков банкротятся, инфляция разгоняется и достигает 100 % в 1996 году [178]. Именно тогда в городах появляются первые вертикальные трущобы – самозахваченные недостроенные высотки, результат позитивных ожиданий начала 90-х. Подушевой ВВП в Венесуэле в 1998 году составляет 60 % от уровня 1978 года, за чертой бедности живут 66 % населения [179].

Политики не могли выполнить своих обещаний, и общество готово было бы поддержать только очевидно протестную фигуру. В 1998 году Чавес победил на выборах президента. Новой экономической программой Венесуэлы стал «боливарианский социализм XXI века» – программа, по сути, мало отличавшаяся от идей Карлоса Переса времен его первого срока, но делавшая акцент на социальной справедливости.

Основу программы составили четыре пункта: регулируемые цены на базовые товары (товары по precio justo, «справедливой цене», как правило, в несколько раз ниже рыночной); регулируемый курс национальной валюты – боливара; программы социального субсидирования и помощи; масштабная экспроприация частного бизнеса и земли (всего было экспроприировано более 5 млн гектаров).

На первый взгляд, Уго Чавес поставил своей целью максимальное расширение количества реципиентов сверхдоходов от нефтяного бизнеса – благо вскоре после его прихода к власти цены на нефть начинают опять расти. На деле в первую очередь Чавес озаботился сохранением собственной власти и построением ее вертикали. Сразу после выборов Чавес начинает реализовывать план по изменению конституции через конституционное собрание. Пользуясь бойкотом со стороны оппозиционных партий, он добивается упразднения верхней палаты конгресса, передачи центру существенной части полномочий от регионов, права созыва референдумов для себя лично. Армия переходит полностью под контроль президента. За новую конституцию голосуют 79 %, на новых выборах Чавес получает 59,7 % голосов [180].

Последней попыткой старой системы побороться за жизнь был путч 2002 года. Он быстро и полностью провалился – общество массово поддержало Чавеса. В 2003 году оппозиция еще требовала объявить референдум за отставку президента (по конституционным нормам, после истечения половины срока президент мог быть отозван), но Чавес, существенно продвинувшийся в реализации программ реформ и поддерживаемый быстрым ростом цены на нефть, уже не боялся конкуренции и легко пошел на плебисцит. В 2004 году по результатам референдума Чавес победил с результатом 59,9 %. В 2006 году он был переизбран с 63 % голосов, а в 2012-м, на своих последних выборах, получил 55 %[181].

Начав свое правление на волне широкой народной поддержки, Чавес достаточно быстро освоил методику «ресурсной стабилизации власти». Государство взяло под контроль почти весь рынок труда, сопровождая каждый электоральный цикл щедрыми социальными программами и сформировав искусственно заниженные цены на большую группу значимых товаров за счет субсидирования и регулирования – эти меры обеспечили Чавесу постоянную поддержку беднейших слоев общества. С другой стороны, потоки нефтяной ренты пошли через руки многочисленных соратников Чавеса, в первую очередь военных, обеспечив лояльность «новой элиты», заинтересованной в обогащении за счет государственных средств и возможностей по их перераспределению и использованию. В дальнейшем «друзья и соратники» еще расширили свои каналы получения доходов – в частности армия взяла под контроль бизнес по транзиту наркотиков. Когда в скорости (об этом чуть ниже) реэкспорт из Венесуэлы стал масштабным и очень прибыльным, именно «соратники» одной рукой (официальной) вели с ним активную борьбу, а другой (личной) им руководили и получали основные прибыли.

Рост нефтяных цен принес новый виток процветания – на сей раз не высшим классам и даже не небольшому среднему классу, а широким слоям более бедного населения и небольшой группе соратников президента. В 1999 году около 42 % домохозяйств страны считались бедными, а 17 % семей относились к экстремально бедной категории [182]. На начало 2007 года к первой категории относились уже 28 % семей, а ко второй – 8 %[183].

В 2006–2007 годах в университеты поступило на 86 % больше студентов, чем в 1999–2000 годах. В старшие классы школ также пришло на 54 % больше учеников [184]. Начальное образование (1–9-е классы) получали на 10 % больше детей [185]. В школах ввели бесплатное питание, которым пользовались около 4 млн школьников [186]. Официальная безработица упала благодаря социальным программам создания рабочих мест. В 1999 году безработица составляла 15,6 %. В 2008 году показатель опустился до 8,2 %[187].

Но одной нефти на все эти достижения не хватало, да и аппетиты властной верхушки росли безудержно. В начале 2010-х дефицит венесуэльского бюджета был уже выше 10 % ВВП, а инфляция достигала 50 % в год [188] – страна долго и масштабно занимала и печатала деньги в дополнение к нефтяным доходам.

В то же время базовые концепции «боливарианского социализма», как оказалось, обладают очень серьезными побочными эффектами. Жесткое трудовое законодательство создало большие сложности с увольнением персонала, введя фактический запрет на увольнение без согласия государственных структур. Это демотивировало бизнес к созданию рабочих мест и вынудило государство постоянно увеличивать количество «государственных» рабочих мест. Товары, которые выходили на рынок по «справедливым ценам», немедленно скупались спекулянтами и перепродавались «по рынку». Большая часть скупленного задешево (и в еще большей степени даже не проданного, а переданного напрямую оптовым спекулянтам, коррумпировавшим чиновников) товара сразу стала уходить в соседнюю Колумбию, а прибыль от перепродажи – оседать за рубежом. Колумбийский город Кукута стал центром контрабандной торговли, а также крупнейшей площадкой валютного обмена – боливаров на доллары. Наживались на контрабанде так называемые болигархи («соратники и друзья») и контролирующие границу (и наркотрафик) армейские генералы. Даже на пике нефтяных цен в 2008 году в Венесуэле был дефицит большинства товаров народного потребления.

Экспроприированные земли обрабатывались очень плохо, национализированные компании под чавистским руководством резко снизили производительность. Основная энергокомпания Electricidad de Caracas при Чавесе в 2007-м была национализирована, на электричество установили заниженные цены. В итоге потребление резко подскочило (в Колумбии в расчете на душу населения потребление электричества в три раза ниже). Средняя стоимость киловатт-часа в Венесуэле в 2014 году официально оценивалась в 0,03 доллара, а фактически значительно меньше, так как это пересчет в доллары по официальному, сильно заниженному курсу (в Колумбии стоимость кВт/ч на 2014 год – 0,1 доллара, в Бразилии – 0,16, в Чили – 0,15 доллара)[189]. Построенное Чавесом на нефтедоллары социальное жилье для бедных Gran Mision Vivienda не оборудовалось электросчетчиками, зато снабжалось массой электроприборов по сниженным ценам precio justo в рамках другой программы Mi Casa Bien Equipada. В итоге для бизнес-потребителей «дешевое» электричество по бросовым ценам оказалось очень дорогим: из-за перебоев многие предприятия и даже частично метро Каракаса вынуждены были ставить дизель-генераторы.

Иностранные компании в Венесуэле после сложностей с репатриацией прибыли стали последовательно сокращать свой бизнес. Иски к Венесуэле в International Centre for Settlement of Investment Disputes по всем экспроприациям достигли суммы в 17 млрд долларов [190].

5 марта 2013 года Уго Чавес умер от рака, оставив страну уже в состоянии тяжелого экономического кризиса. Но власть в стране, принадлежавшая болигархам и соратникам Чавеса, не перешла к оппозиции. Преемником Чавеса стал Николас Мадуро, выходец из профсоюзной среды, бывший при Чавесе вице-президентом.

При падении цен на нефть вдвое с конца 2014 года все проблемы страны резко обострились. Доходы от экспорта упали с 74 млрд долларов в 2014-м до 37 млрд в 2015 году [191]. Импорт сократился, но не столь существенно – с 51 млрд долларов до 39 млрд [192]. В самих цифрах ничего страшного нет, похожий по масштабу спад пережили многие нефтедобывающие страны, но уже в 2016-м в Венесуэле дефицит товаров по «справедливым» ценам стал несовместимым с выживанием населения. Страна с импортом более 1200 долларов на душу населения [193] испытывала дефицит базовых товаров, которых достаточно и в более бедных государствах. Для покупки товаров по presio justo небогатым людям приходилось стоять в очередях по несколько часов просто в надежде, что в магазины что-то завезут. Нередко такие очереди перерастали в бунты.

По данным МВФ, ВВП в 2014 году упал на 3,9 %, в 2015-м – на 5,7 %, в 2016-м – на 8 %[194]. Бедность быстро вышла на рекордные уровни, как только цены на нефть упали. В 2015 году уровень бедности достиг 49,9 %, экстремальной бедности – 23,1 % (в 2007 году было 28 и 8 %). В 2014 году инфляция достигла отметки в 63 %, в 2015 году – 275 %[195]. В 2016 году 36 самолетов ввезли в страну свежие банкноты [196].

Венесуэльские боливары стремительно теряли свою реальную рыночную стоимость, но их курс к доллару было оценить не так-то просто. Официальных валютных курсов в Венесуэле боливарианского социализма до 2015 года было три. Фиксированный DIPRO – VEF10/$ (в марте 2016-го он заменил фиксированный курс CENCOEX—$5EF6,3/$), а также аукционный SICAD I, колебавшийся в узком диапазоне VEF11,3–13,5/$, и SICAD II, установленный в размере VEF50/$[197]. По курсу DIPRO (а ранее CENCOEX) боливары обменивались (в идеале) у государства импортерами продовольствия и медикаментов, которые далее продавали на внутреннем рынке товары по «справедливым ценам». По прежнему курсу SICAD I государство иногда по остаточному принципу проводило аукционы для импортеров других товаров (хотя правила аукционов постоянно менялись – и далеко не всегда доллары получал предложивший наибольшую цену). По курсу SICAD I могли совершать покупки венесуэльские туристы, выезжающие за рубеж, хотя годичная квота на эти трансакции постоянно сокращалась в связи с нехваткой валюты; также была квота на покупки в интернете – 300 долларов год [198]. С августа 2015 года аукционы SICAD I прекратились из-за нехватки долларов. SICAD II, доступный для большего круга участников, в феврале 2015 года упразднили в пользу другого курса – SIMAD I, – якобы формирующегося рынком. Уже через месяц после появления он составлял VEF170/$[199]. К 2016 году появился плавающий DICOM. В теории этот курс определяется спросом и предложением и по нему могут покупать доллары бизнес и население (иногда по этому курсу иностранным компаниям в Венесуэле удавалось обменивать боливары на доллары для выплаты дивидендов). В марте 2016-го курс DICOM составлял около VEF300/$, в середине января 2017-го – около VEF670/$[200]. По курсу DICOM обмен был затруднен, забюрократизирован и ограничен квотами. Наконец, существует не признаваемый властью рыночный курс. В начале 2016 года он был около VEF830/$, на начало 2017-го он составлял VEF3500/$[201], в конце 2019 года он поднялся до VEF35000/$[202]. Наличие нескольких курсов и непрозрачность допуска к торгам стали кормушкой для чиновников и «уполномоченных бизнесменов», получивших возможность покупки долларов по низкому курсу и моментальной перепродажи по курсу в разы выше.

Деиндустриализация стала особенно очевидна после падения цен на нефть. В 2000 году Венесуэла выпускала 21 тыс. автомобилей в год [203]. За 2016 год собрано всего 2,8 тыс. а продано около 3000 – на 30 млн жителей, за 2017 год собрано 1,7 тыс. машин [204]. Из страны ушли «Пирелли», «Бриджстоун», «Дженерал Моторз»; «Форд» предельно сократил выпуск и свел к минимуму зарплаты оставшихся рабочих. Выплавка стали в 1980 году составляла около 2 млн тонн в год, к 2006 году она поднялась приблизительно до 5 млн тонн и с тех пор начала резко падать: до 1,5 млн тонн в 2014 году и до примерно 36 тыс. тонн в 2019-м. Производство цемента в 2000 году составляло 7,9 млн тонн [205]. В 2008 году правительство приняло решение о национализации крупнейших производителей цемента. А в 2019 году индустрия произвела лишь 1,5 млн тонн – 12 % от максимально возможного объема выпуска [206].

Положение самой нефтедобывающей индустрии в Венесуэле еще при Чавесе стало кризисным. В 2002 году Чавесу захотелось большего контроля над основным источником государственных доходов – PDVSA. Компания оказала сопротивление президенту, после чего несколько топ-менеджеров PDVSA были уволены. В декабре 2002 года сотрудники компании были среди протестующих против политики Чавеса и требующих его переизбрания. В итоге 19 000 работников были уволены и заменены неквалифицированными, но лояльными. Было создано профильное министерство, которое фактически стало руководить компанией, а сама PDVSA стала крупнейшим донором социальных программ страны. В составе компании был сформирован Фонд социального и экономического развития страны Fondespa. В период с 2003 по 2008 год PDVSA потратила более 2,3 млрд долларов на различные социальные программы [207]. Помимо этого, компания выполняла роль «работодателя последней надежды» для сторонников Чавеса.

В 2007 году Чавес экспроприировал нефтяные активы Exxon Mobil и Conoco Phillips из-за отказа компаний предоставить PDVSA контрольный пакет акций в дельте Ориноко. Total, Chevron, Statoil и BP согласились с условиями Чавеса и сократили свои доли до миноритарных. Огромные запасы, находящиеся в основном в дельте Ориноко, тяжело извлекать из-за высокой плотности нефти (нефтяные пески). Для освоения ресурсов требовались технологии, доступные, как правило, только крупным международным компаниям. Естественно, что с 2007 года трансфер технологий от западных компаний остановился.

Производство нефти в стране упало с 3,2 млн баррелей в день в 2001 году до 2,6 млн в 2015 году[208]. С начала 2016 года падение приняло катастрофический характер, и к концу 2019 года суточная добыча снизилась до 600 тыс. баррелей в день [209]. За счет того, что с течением времени PDVSA всё меньше способна следить за качеством вырабатываемой нефти, а сложности с банковским финансированием из-за множественности курсов боливара и многочисленных ограничений мешают организовать эффективное страхование поставок, венесуэльская нефть в последние годы стала торговаться с огромным дисконтом к WTI, хотя ранее венесуэльская смесь торговалась приблизительно на одном уровне с WTI, а в 2011–2013 годах даже с премией к WTI.

С 2015 года в стране продолжается перманентный политический кризис, сопровождающийся постоянными столкновениями и многочисленными жертвами. На фоне периодических популистских по форме и бессмысленных по содержанию акций, проводимых Мадуро (типа захвата магазинов военными и раздачи товаров с 90 % скидкой [210]), оппозиция становится всё более популярной. В декабре 2015 года оппозиция получила большинство мест в Национальной Ассамблее, однако противостоять сплоченному институту власти, продолжающему зарабатывать на серых денежных потоках, оппозиция пока не может.

В 2019 году Венесуэла живет с инфляцией более 130 000 % годовых [211], тотальным дефицитом товаров и продуктов питания, официальной безработицей выше 30 %[212] и падением ВВП на 23 % за год [213]. В супермаркетах страны устанавливают сканеры отпечатков пальцев, чтобы нормировать выдачу товаров населению. Агентство Bloomberg назвало Венесуэлу страной с худшей в мире экономикой. Социальная ситуация не отстает – по данным неправительственных организаций, на фоне высокого уровня тяжких преступлений (второе место по количеству убийств на 100 тысяч жителей в мире – в пять раз выше, чем в России, в десять раз, чем в США) 90 % убийств остаются нерасследованными [214]; нехватка еды достигает 30 %, а медикаментов – 60 % спроса [215].

Власти Венесуэлы убеждают общество, что проблемы – результат экономической войны, развязанной против свободной и независимой Венесуэлы США с помощью правой оппозиции внутри страны. Власть не собирается отступать, а точнее, уже не может: общество отказывается осознавать необходимость перемен, требуя от правительства сохранения и развития патерналистского характера государства. Сегодня даже на фоне упавших цен на нефть внутренние цены нефтепродуктов приходится активно субсидировать.

* * *

Сегодняшняя ситуация в Венесуэле – логичное завершение левого поворота на фоне неоконченных и некачественных реформ в ресурсном государстве. Прагматики обвиняют в сложившейся ситуации правительство, изначально пошедшее на поводу у популистских настроений (собственно, оно и к власти пришло только благодаря безответственным идеям и обещаниям). Сторонники теории заговоров говорят о Китае, получающем контроль над страной благодаря соглашению с США. Им возражают другие с теорией, что Китай вскоре сдаст Венесуэлу США, поспособствовав смене власти.

Результат тем не менее один – неминуемый экономический крах, дефолт по долгам и смена режима с последующими долгими и трудными реформами, которые придется начинать с очень низкого старта, с фактической потерей экономической и политической независимости, в значительно худшей ситуации, чем 20 лет назад.

Иногда левый поворот становится осознанным, но ошибочным выбором, основанным на слепой вере в эффективность госрегулирования и возможность централизованно обеспечить социальные потребности населения. Но чаще он является неизбежным результатом ситуации, в которой власть получается или удерживается за счет привлечения на свою сторону широких масс населения, за счет пропаганды привлекательной, но губительной идеологии и раздачи реальных и мнимых подачек.

При высоких доходах от продажи минеральных ресурсов такая политика может показаться долгосрочно устойчивой. Но левый поворот быстро становится ловушкой – общество, наученное видеть во всех проблемах внешних виновных, теряет способность к рефлексии, привыкает к иждивенчеству, властно-бюрократическая вертикаль костенеет и охватывает все сферы жизни. Страна уже не готова ни менять экономическую модель, ни позволить это сделать правительству – даже когда неэффективность системы уничтожает доходы от продажи ресурса, даже когда заканчивается сам ресурс. Вплоть до коллапса всей системы ни власть, ни общество не будут предпринимать никаких шагов по изменению идеологии.

Здесь, поскольку книга эта пишется в Москве и на русском языке, уместно провести настораживающие параллели с Россией. У России с Венесуэлой, на удивление, много общих черт. Венесуэла за XX век пережила 12 военных переворотов и революций. Российская империя – СССР – Россия пережили как минимум семь. Как и СССР, Венесуэла в 60–70-е годы была серьезной силой в мире – сильнейшей экономикой региона. В 1960-е годы – страной с ВВП, практически равным ВВП Западной Германии, одной из пяти богатейших стран мира по ВВП на душу населения, с самой высокой средней зарплатой в Латинской Америке. Как и СССР, Венесуэлой руководили левые правительства, делавшие упор на государственные программы и социальное обеспечение. Как и в СССР, нефть имела решающее значение для экономики Венесуэлы.

С начала 1980-х годов (как и в СССР) вслед за падением цен на нефть экономическая ситуация в Венесуэле стремительно ухудшается, растет инфляция, падает ВВП. В 1989 году (чуть раньше, чем в России) в Венесуэле начинаются предписанные МВФ реформы, сходные с гайдаровскими: масштабная приватизация, драматическое падение курса боливара, балансировка бюджета. Отпущенные цены вызывают беспорядки, но реформы продолжаются, правда, половинчато и неэффективно. В 1992 году (за год до России) в Венесуэле происходит неудачная попытка левого военного переворота. Переворот проваливается, а его лидеры (как и в России) через два года выходят на свободу и готовятся к продолжению борьбы.

Сходство с Россией очевидно вплоть до неэкономических деталей – например, прихода к власти в 1999 году выходца из силовых структур, будущего бессменного лидера нации, пользующегося поддержкой большинства населения. Но с того же 2001 года начинается серьезное расхождение в методах экономического управления страной. В 2003 году, когда Россия последовательно отказывается от ограничений в сфере инвестиций и движения капитала, а регулирование цен даже не обсуждается, в Венесуэле устанавливают валютный контроль и ограничения на экспорт капитала.

Структуры экономики России и Венесуэлы и по сей день довольно схожи: обе страны получают большую часть дохода в бюджет от экспорта нефти, не диверсифицируют экономику, не развивают институты, малое предпринимательство, не формируют реальных инновационных зон в экономике. Однако те элементы «нелиберальности», которые хоть и присутствуют в сегодняшней экономике России, но вслух не признаются и официально считаются недопустимыми (недобросовестная конкуренция, протекционизм, слабая защита прав инвесторов, наличие экономических агентов, стоящих выше закона, и т. д.), в Венесуэле приобрели характер официальной политики. Если Россия регрессировала в феодализм, но активно поддерживает рыночные отношения, то Венесуэла, напротив, устремилась в социализм со всеми его характерными элементами.

Причина такого расхождения вряд ли может быть установлена однозначно. Наиболее вероятно, что Венесуэла просто начала с более низкого старта. Там был ниже средний уровень образования, отсутствовал мощный инфраструктурный и оборонный комплекс, который в России кормил большое количество избирателей даже в 90-е годы. У населения Венесуэлы было меньше активов и накоплений – например, венесуэльцам не досталась в наследство высокая обеспеченность населения жильем. Из-за этого в стране произошел коллапс системы легального владения имуществом. Invasores, захватывающие здания, стали противозаконной, но привычной частью жизни, пока правительство и проправительственные силы поступали примерно так же с частным бизнесом.

Помимо левого курса, власти Венесуэлы совершили немало разовых, но чувствительных экономических ошибок. Большинство из них напоминает предложения российских левых экономистов, которые, к счастью, пока игнорируются. Яркий пример – перевод 80 % валютных резервов Венесуэлы из долларов в золото в момент наибольшей цены на золото на рынке. Идея «скорого краха доллара» привела к тому, что резервы Венесуэлы сократились на 40 % из-за последующего 40 %-ного падения цены золота [216].

Ряд действий, предпринятых властями Венесуэлы, настолько напоминает проекты и планы российской власти, что на их плачевных результатах стоит остановиться особо.

Как и Россия, Венесуэла проявляет избыточную любовь к лояльным, но бедным странам. В рамках программы Petrocarib Венесуэла много лет снабжала нефтью по сниженным ценам ряд стран Латинской Америки. Итог этой программы печален и для Венесуэлы, и для региона: страны, пользовавшиеся этой программой, сегодня энергетически неконкурентоспособны и не готовы к самостоятельности. Сама же Венесуэла мало того, что теряла существенные суммы на субсидиях, но еще и поставляла достаточно много нефти в долг. Сегодня, пользуясь бедственным положением страны, ее нефтяные заемщики отказываются от оплаты даже по сниженным ценам, предлагая срочный расчет зато с существенным дисконтом. Недавно Венесуэла была вынуждена списать 55 % долга Доминиканской Республике[217], только чтобы получить выплату. Очевидно, Ямайка будет следующим счастливым должником: в 2019 году Ямайка национализировала долю PDVSA в местном нефтяном операторе, а расплату по долгу за венесуэльскую нефть она производит на escrow-счет в исландском банке; деньги сохранятся «до лучших времен» – видимо, до смены власти в Венесуэле.

Как и Россия, Венесуэла в какой-то момент обратилась к Китаю как стратегическому партнеру, рассчитывая ослабить влияние США и стимулировать экономический рост. Китай активно включился в сотрудничество, начав кредитовать Венесуэлу под залог нефти с возможностью погашения долга нефтепродуктами. За восемь лет китайцы выдали Венесуэле около 50 млрд долларов (около 15 % ее ВВП)[218]. С учетом того, что цена на нефть всё же определяется рынком, эти условия были намного мягче, чем предлагаются России, которая строит заведомо убыточные газопроводы в Китай. Но вполне возможно, что соглашения имели и непубличные дополнительные условия.

Китай умеет и любит брать на себя риски сотрудничества с failed states и странами-изгоями, но в отличие от СССР делает это очень рационально и жестко. Падение цен на нефть привело к тому, что почти половину поставляемой в Китай нефти Венесуэла отправляет в счет погашения процентов по долгу.

Китай, который долго давал деньги Венесуэле, теперь отказывается продолжать программу, «не видя надлежащих результатов», но готов предоставить еще 10 млрд долларов «на новых условиях»[219], которые представитель PDVSA назвал в интервью CNBC «уникальными». Есть подозрение, что итогом национализации, которую провел в свое время Чавес, станет переход основных активов Венесуэлы (включая нефтяные запасы) в собственность китайцев, которые, в отличие от американцев, в свое время отобрать эту собственность у себя уже не дадут.

Наконец, в Венесуэле, как и в России, стало принято находить причины всех проблем и неудач не внутри, а за пределами страны. Правда, в России эта практика не доведена до венесуэльского совершенства. Давно пройдя знакомые нам обвинения США, Запада и «внутренних врагов» во всех бедах, правительство Венесуэлы даже пробки и низкое качество коммунальных услуг в Каракасе объясняет внешними происками, причем врагов давно умерших. По официальной версии, в проблемах Каракаса виноваты испанцы, специально строившие город не на том месте во второй половине XVI века.

России до сих пор удавалось избежать радикального левого поворота, хотя с 2012 года мы видим признаки последовательного и всё более опасного полевения экономической политики. Но настоящая опасность впереди: истощение потока нефтедолларов из-за падения цен на нефть в будущем придется, видимо, на середину 2020-х годов – время, когда технологическое наследие СССР будет полностью амортизировано, и отставание от конкурентоспособных экономик станет критическим. Сохранение рейтинга политическими средствами (например, за счет патриотического подъема) работает лишь короткий период, и высока вероятность резкого полевения как последней надежды на спасение власти.

Глава 15.2. Путь Алиева

О роли личности в истории, особенно если эта история – нефтяная

Нефть в последние 50–70 лет является наиболее явным ресурсом, формирующим классическую экономику «ресурсного проклятия/благословения». Но относительная новизна нефтяного рынка, который приобрел грандиозные размеры всё же лишь к 70-м годам прошлого века, не позволяет нам найти в новейшей истории примеров полностью завершенного ресурсного цикла, построенного на нефти, – цикла, включающего в себя не только бурный рост, экономическую деформацию, политическую трансформацию и рост экономической волатильности, но и период спада, развала экономической и политической системы и коллапс. Условно, можно говорить о прохождении такого цикла Советским Союзом, но это будет не нефтяная история, а история банкротства идеологии, в которой падение цен на нефть только усугубило проблему. Можно записать в жертвы нефтяного «проклятия» Венесуэлу, и это будет правильная классификация. Но всё же Венесуэла является еще и примером провального государственного управления, конечно, ставшего возможным благодаря наличию ресурса, но не являвшегося обязательным следствием его наличия. Тем не менее сегодня мы знаем как минимум несколько кандидатов на прохождение полного нефтяного цикла – не потому, что спрос на нефть в ближайшее время будет сокращаться (скорее всего – нет), а потому, что в этих странах приближается момент исчерпания их нефтегазовых запасов. Одним из наиболее близких нам примеров такой ситуации является Азербайджан.

Нефть добывалась на территории современного Азербайджана уже несколько тысяч лет назад. В конце XIX века «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель», основанная Ротшильдами Caspian and Black Sea Oil Industry and Trade Society и Royal Dutch/Shell начали промышленную добычу в Баку и на Апшеронском полуострове.

Первый бум добычи случился в самом начале XX века – к 1905 году добыча нефти выросла до 0,2 мбд (половина мировой добычи в то время)[220]. После первой русской революции последовал спад добычи, но бакинская нефть была ценным сырьем для промышленности России. Настолько ценным, что была удостоена внимания в одном из романов Бориса Акунина – в нем известный сыщик Эраст Фандорин предотвращает масштабную диверсию на бакинском нефтетранспортном узле, целью которой было ни много ни мало лишить Россию возможности вести Первую мировую войну. После революции 1917 года добыча нефти упала в четыре раза, но с конца 1920-х годов и до начала Второй мировой войны объемы добычи росли – к 1941 году они достигли пика в 0,5 мбд [221]. Важной составной частью планов немецкого командования был захват Баку и азербайджанских месторождений нефти, которые наряду с румынскими обеспечили бы Германию топливом для продолжения войны. В годы войны добыча нефти в Азербайджане снизилась (до 0,2 мбд), а в послевоенные годы восстанавливалась крайне медленно (сперва из-за низкого послевоенного спроса, потом из-за появления конкурирующих месторождений в Западной Сибири), достигнув локального пика в 0,4 мбд в конце 1960-х годов[222]. С тех пор добыча плавно снижалась, достигнув тех же 0,2 мбд к концу 1990-х годов[223].

В 1969 году руководителем Азербайджанской ССР был назначен молодой (46 лет) генерал КГБ Гейдар Алиев. СССР переживал ранний нефтегазовый бум – только что был открыт Самотлор [224]. Неэффективная экономика социализма, чей проигрыш капиталистическим странам был уже очевиден, вдруг получила возможности для роста и капитализации. Алиев отлично понимал ценность углеводородов для страны и, прежде всего, их значимость в восприятии руководства СССР. Основной фокус деятельности Алиева на посту руководителя республики был (помимо укрепления собственной власти за счет расстановки «своих» людей, в основном из Нахичевани, что называлось тогда «укреплением законности и дисциплины») на развитии нефтегазового комплекса.

В 1970-е годы, несмотря на то что добыча нефти стагнировала, Азербайджан сумел стать лидером по производству нефтепромыслового оборудования в СССР. Азербайджан занимал второе место в мире после США по постройке оборудования для индустрии нефти и газа. Не обошло Азербайджан и активное строительство газо- и нефтепроводов, которое было «стройкой № 1» в СССР все 1970-е годы: появился нефтепровод в Грозный, по которому, однако, нефть шла не из, а в Азербайджан – в Баку был построен нефтеперерабатывающий завод, рассчитанный на существенно большие объемы нефти, чем добывала республика. Успехи в добыче и переработке нефти сделали Алиева полновластным «хозяином» республики, построившим управление ей на базе когорты «своих» людей, с упором на личную преданность. Гиперконцентрация ресурсов на одной индустрии и гиперинтеграция в закрытую экономическую систему СССР привели к тому, что Азербайджан, чья экономика считалась успешной на уровне союзного Политбюро, стал крайне зависимым и от внутреннего советского рынка, и от цен на нефть. К 1980 году в стране функционировало всего около 1000 промышленных предприятий (для республики с населением шесть миллионов человек это очень мало)[225]. Имидж Азербайджана как «сытой и богатой» республики стал стремительно портиться в 1980-е годы с падением цен на нефть и перепроизводством ее в СССР. В республике, впрочем, как и во всем СССР, обострились экономические проблемы.

В 1982 году Алиева вызывает в центр его патрон – Андропов. Алиев входит в Политбюро, но не упускает контроля за республикой. Однако весь СССР меняется – к власти приходит Горбачев и в попытке спасти страну от голода и разрухи объявляет смену политического и экономического курса, без изменения концепции социализма и системы административного устройства СССР. Алиев плохо вписывается в новые реалии, в 1987 году он торжественно и, как всегда в СССР, «по собственному желанию» отправлен на пенсию.

К 1990 году Азербайджан подошел, растеряв свой экономический потенциал: нефть стоила дешево, в СССР потребность в нефтегазовом оборудовании упала почти до нуля, объемы нефтепереработки были минимальны. СССР открывал границы, и Азербайджан почувствовал конкуренцию импорта в борьбе за советский рынок. Резкое падение уровня жизни вызвало социальное недовольство, которое (на фоне объявленных «гласности» и «плюрализма») приняло самые разные формы, в том числе экстремально националистическую.

Развитие нефтегазового комплекса в АзСССР сопровождалось потерей фокуса на остальных областях экономики. Власти пропустили формирование в Азербайджане широкого слоя вчерашних крестьян, которые оказались вырваны из привычной жизни или были вынуждены мигрировать в города, деклассироваться, оказываться в среде «фабричных» поселений с высоким уровнем преступности и высоким же уровнем социальной самоорганизации. Сочетание наличия такого класса, падения уровня жизни и старых межнациональных проблем, фокусом которых был неоднозначный статус Нагорного Карабаха (почти трети территории страны с превалирующим армянским населением), должно было привести к взрыву, и он случился.

В 1980-е годы представители армянского большинства Нагорного Карабаха последовательно пытаются добиться его отделения и присоединения к Армении. Руководство СССР последовательно отвергает эти просьбы, а вокруг Карабаха накаляется ситуация – в Армении отношение к азербайджанцам негативное, начинают ходить слухи о дискриминации и даже насилии. В Карабахе начинаются пока еще бытовые столкновения между представителями двух наций, точечное применение насилия. С 1988 года Нагорный Карабах становится настоящей горячей точкой – гибнут люди, из Армении в Азербайджан потекли беженцы. В Азербайджане параллельно формируется и становится крайне популярным Народный Фронт – националистическая организация, которая начинает борьбу за власть в республике, готовящейся стать страной. Народный Фронт опирается на тех самых вчерашних крестьян и занимает ультранационалистическую, в частности, антиармянскую позицию.

В мае 1988 года Москва меняет руководителей АзССР и АрмССР на функционеров, в республиках не работавших и не готовых к тому, чтобы сосредоточить контроль в своих руках. Ситуация только ухудшается – обе республики парализованы митингами и забастовками, в сентябре столкновения в НКАО становятся настолько значимыми, что начинается эвакуация азербайджанцев и армян в районы их компактного проживания. Фактически НКАО и ряд других районов Азербайджана оказываются в состоянии «чрезвычайного положения», хотя реальность больше напоминает положение военное. За 1989–1991 года более 350 000 армян покидает Азербайджан [226]. К концу 1989 года именно НФ контролирует всю политическую повестку, хотя власть номинально находится в руках ставленников Москвы. В январе 1990 года в Баку проходит масштабный армянский погром, вслед за которым армянские вооруженные формирования в НКАО приступают к реальным боевым действиям, а в Баку входят войсковые части советской армии. В результате действий воинских частей в Баку гибнут сотни людей, события этого месяца получат потом название «Черный январь».

Два последующих года Азербайджан преследуют неудачи. Падение СССР, формально закрепленное в 1991 году, приводит к потере поддержки из Москвы, советская армия прекращает существование, а оставшиеся на территории НКАО подразделения разоружаются местными армянскими вооруженными формированиями. В НКАО Азербайджан теряет контроль практически над 100 % территории. Неудачи на фронте, тяжелейший экономический кризис и раздробленность самого Народного Фронта, в котором лидеры представляют разные регионы и кланы, приводят к нестабильности политической власти: за два года меняется четыре президента – Аяз Муталибов, Якуб Мамедов, Иса Гамбар и Абульфаз Эльчибей сменяли друг друга. После мятежа в Гяндже в июне 1993 года, Эльчибей фактически передал власть бывшему Первому секретарю ЦК КП Азербайджанской ССР Гейдару Алиеву. В октябре 1993 года Алиев был избран президентом, а в мае 1994 года стабилизировал политическую обстановку в стране, подписав соглашение о прекращении огня с Нагорным Карабахом и Арменией.

Возвращение к власти Гейдара Алиева очень напоминало «возвращения» каудильо в странах Латинской Америки, в частности того же Перона – кризис, вызванный «ресурсным голодом», лечился возвратом сильной фигуры из прошлого. Алиев, без сомнения, был талантливым политиком, опытным руководителем и харизматичным лидером, без труда поддерживавшим свой статус лидера Нахичевани и «нахичеванского клана» и способным консолидировать вокруг себя широкую азербайджанскую элиту. Он, естественно, использовал свой опыт и потенциал связей для консолидации власти и немедленно приступил к восстановлению экономики Азербайджана – ровно теми методами, которыми он уже однажды ее строил, то есть через нефть и газ. В том же году, в сентябре, правительство Азербайджана заключило «контракт века» о совместной разработке трех нефтяных месторождений – «Азери», «Чираг» и «Гюнешли» (АЧГ) в азербайджанском секторе Каспийского моря, в 120 км от побережья страны (открыты в 1981–1987 годах). В соглашении о разделе продукции (СРП) сроком до 2024 года участвовали BP, Ramco (Великобритания), Amoco, Unocal, Exxon, McDermott и Pennzoil (США), «Лукойл» (Россия), Statoil (Норвегия), Itochu (Япония), TPAO (Турция), Delta Nimir (Саудовская Аравия), а также Государственная нефтяная компания Азербайджана. Все вместе компании составили консорциум Азербайджанская международная операционная компания – АМОК (часть акционеров в будущем продала свои доли, в настоящий момент основным акционером является BP).

Алиеву повезло – несмотря на то что цена на нефть еще была низкой, спрос на нее в мире рос, и Азербайджан хорошо вписывался в нефтяной рынок. Ускоренная разработка оффшорных месторождений консорциумом привела к резкому росту добычи нефти уже в конце 1990-х годов. Первая нефть с месторождения Чираг стала поступать в 1997 году, что позволило довести добычу до 0,3 мбд в 2005 году, когда цены на нефть уже ушли сильно вверх [227]. В 2005 году первая нефть стала поступать с месторождения Азери, а в 2008 году – с глубоководного месторождения Гюнешли. В итоге к 2010 году производство нефти и газоконденсата достигло рекордного уровня – 1 мбд, при этом три четверти производства приходились на блок АЧГ[228].

Одновременно резко выросла добыча природного газа из-за начала разработки месторождения Шах-Дениз в 2006 году, а также в результате подписания СРП с консорциумом международных нефтегазовых компаний (основной акционер – BP). Добыча выросла с 5,2 млрд м³ в 2005 году до 18,2 млрд м³ в 2015 г оду[229]. С 2007 года Азербайджан стал нетто-экспортером газа (9,8 млрд м³ потребляются на внутреннем рынке)[230].

Инвестиции иностранных партнеров, сделанные на фоне роста спроса на нефть, обеспечили Азербайджан новыми способами транспортировки нефти и газа – в обход России и особенно неспокойной Чечни. В рамках СРП были построены нефтепровод Баку-Супса (1999), Баку-Тбилиси-Джейхан (2006) и газопровод Баку-Тбилиси-Эрзерум (2006), а также несколько других нефте- и газопроводов меньшей мощности.

Резкий рост добычи нефти и газа совпал по времени с ростом цен на углеводороды. В 1991 году Brent стоил $38,2/бар., в 2010 году – $86,4/бар.[231]. В итоге сочетание эффекта низкой базы 1990-х годов и роста добычи и роста цен на углеводороды привело к ошеломительным темпам роста ВВП страны. Если в 1990-х годах среднегодовые темпы роста ВВП были отрицательными, то в 2000-х среднегодовой темп роста составил 14,6 %, причем в отдельные годы темп роста превышал 20 % – 2005 (26,4 %), 2006 (34,5 %), 2007 (25 %) годах[232]. Подобные темпы роста – редкость для экономической истории, хотя нефтедобывающие страны, в особенности небольшие, иногда показывают подобную динамику. С 1992 по 2014 год ВВП Азербайджана в текущих долларах вырос с 1,2 млрд долларов до 75,3 млрд долларов (рекорд среди бывших республик СССР), а ВВП на душу населения увеличился с 159 долларов в 1992 году до 8 тыс. долларов в 2014 году (из них 2,3 тыс. на душу населения – чистый нефтегазовый экспорт)[233].

Высокие темпы роста ВВП совпадали с высокими темпами роста экспорта в 2000-х годах. Среднегодовой темп роста экспорта составил 18,8 %, причем 93 %[234] экспорта – нефтегазовый (в России, для сравнения, в 2013–2014 годах самых высоких цен на углеводороды он не превышал 70 %). Доля нефтегазового экспорта в ВВП в 2014 году составила 30 %, для сравнения в России – 17 %, в Мексике – 1,3 %[235].

Зависимость бюджета Азербайджана от нефтегазовых доходов за годы бума резко увеличилась. Если в 2003 году доля трансфертов из Государственного нефтяного фонда в бюджет в 2003–2007 годах в среднем составляла около 10 % ВВП, то в 2010–14 годах превышала 50 % ВВП, а в 2014 году дошла до 58,2 %[236]. Учитывая другие статьи бюджета, связанные с нефтегазовым сектором, доля прямых нефтегазовых доходов в бюджете на 2014 год была выше 60 % (для сравнения: в России в конце 2000-х – начале 2010-х годов – около 30 %)[237]. При этом отношение бюджета к ВВП росло на протяжении всего периода нефтяного бума – с 18 % в 1994 году оно выросло до 46 % в 2015 году[238].

Успехи страны в 2000-е и в начале 2010-х – в основном успехи АЧГ. В разработку блока консорциум вложил 28,7 млрд долларов, а его доход составил 73,0 млрд долларов [239]. Доходы Азербайджана от СРП «АЧГ» тоже велики: с 2001 по 2015 год в его Государственный нефтяной фонд (учрежденный по примеру других ресурсных стран) поступило 124,9 млрд долларов [240].

Однако резервы Государственного нефтяного фонда (ГНФ) составили лишь 27 % от поступлений от продажи нефти и газа начиная с 2003 года; остальные 73 % направлялись в бюджет, то есть шли на текущее потребление[241]. При этом существенное сбережение нефтегазовой ренты осуществлялось только в первые годы работы фонда, начиная с 2009 г. доля трансфертов в бюджет (то есть потребление) стала превышать 90 % расходов фонда (в 2008–88 %)[242].

Гейдар Алиев умер в 2003 году в возрасте 80 лет. К моменту своей смерти он не только сосредоточил в своих руках всю возможную власть в стране, но и построил стандартный для ресурсных экономик каудилистский культ. Среди самых скромных титулов, которыми награждала Алиева официальная пропаганда, были «общенациональный лидер азербайджанцев всего мира», «политик, смотрящий на десятилетия вперед», «мастер власти», «великий лидер». Клиническая смерть Гейдара Алиева некоторое время скрывалась его окружением, в то время как его сын, Ильхам, спешно назначенный премьером, забирал в свои руки нити власти. В марте 2004 года Ильхам Алиев издал указ о увековечении памяти отца – теперь в Азербайджане многие значимые объекты, организации, улицы и площади носят имя Гейдара Алиева, а на месте памятников Ленину советской эпохи стоят памятники Гейдару Алиеву – в похожих позах.

Ильхам Алиев не изменил экономической политики страны: упор на нефтегазовый сектор сочетался с жестким контролем за финансовым рынком – курс национальной валюты оставался управляемым властью. В декабре 2006 года на фоне огромного потока нефтедолларов власти допустили укрепление курса маната с AZN0,92/$ до AZN0,87/$. В следующие несколько лет манат плавно укреплялся к доллару [243].

Рост добычи нефти позволил Азербайджану довольно успешно пройти кризис 2009 года – темпы роста в этом году оставались высокими – 9,4 %[244]. Но уже к 2011 году в Азербайджане стали заметны симптомы «голландской болезни». В июне 2011 года Центробанк Азербайджана зафиксировал курс маната на уровне AZN0,78/$, пытаясь бороться с его переукреплением [245]. Но после падения цен на нефть в 2014 году в стране начался резкий отток капитала, совпавший по времени с первыми признаками исчерпания нефтяных месторождений. К 2015 году, по данным оператора АМОК BP, добыча нефти упала до уровня 0,85 мбд [246].

В феврале 2015 года правительство провело однократную девальвацию маната, зафиксировав его на уровне AZN1,05/$[247]. Однако отток капитала продолжался: с пика в 15 млрд долларов в середине 2014 года золотовалютные резервы Центробанка Азербайджана сократились до 5 млрд долларов в декабре 2015 года [248]. Тогда же власти пошли на новую девальвацию маната до уровня AZN1,55/$, одновременно отпустив курс [249]. В итоге девальвация маната оказалась более существенной, чем у других валют стран СНГ, зависимых от нефтегазового экспорта (казахстанского тенге и рубля).