Семь возрастов смерти. Путешествие судмедэксперта по жизни Шеперд Ричард

Глава 17

Я предпочитаю не думать о том, что меня начинает подводить память, тем не менее осознаю, что порой информация из нее извлекается медленнее, чем раньше. Причем порой эта информация оказывается ошибочной. Помните о пролете «Конкорда» в сопровождении «Красных стрел», который я, словно завороженный, наблюдал, когда у меня была пора выпускных экзаменов? Я помню этот день, словно он был вчера. Правда, как выяснилось впоследствии, такого никогда не было. «Конкорд» действительно впервые приземлился в «Хитроу» в 1970-м, и я определенно этот момент запомнил, только вот мой мозг вставил в это воспоминание «Красные стрелы», а их там не было. На самом деле «Конкорд» летал в сопровождении истребителей лишь многие годы спустя — как оказалось, я не мог стать свидетелем этого раньше чем в 2002 году, когда в честь золотой свадьбы королевы в небе над Лондоном проводили воздушный парад.

Неприятно осознавать, что моя память сыграла со мной такую шутку. Конечно, это можно называть случайной и редкой ошибкой. Я предпочитаю не думать о том, что вскоре подобные ошибки станут уже не такими редкими. Но гораздо труднее закрыть глаза на небольшое происшествие, случившееся со мной вскоре после того, как я приступил к написанию этой книги.

Я развожу пчел: это мое хобби, способ расслабиться, а прежде всего — источник чудесной штуки, которую можно намазать на тост.

Летом, как они любят это делать в теплые солнечные дни, они начали роиться. Так они размножаются. К счастью, новая матка и ее последователи не ушли далеко, собравшись в большой жужжащий и вибрирующий комок на ветке в двух с половиной метрах от земли. Для пчеловода плевое дело: ставишь лестницу, подносишь картонную коробку, трясешь ветку, пересаживаешь рой в новый улей. Все, дело в шляпе!

Я успешно справился с первыми двумя пунктами, но последующие минуты моей жизни прошли мимо меня. Сколько именно, не знаю. Это был интервал между третьим описанным выше пунктом и моментом, когда я открыл глаза и увидел склонившегося надо мной медика. Позже я подсчитал, что пробыл без сознания минут десять. Я совершенно не помнил, что лестница рухнула вместе со мной, когда потянулся к рою с коробкой, а жена обнаружила меня лежащим на земле в окружении тридцати тысяч разъяренных пчел. Что она позвонила в службу спасения, одновременно зовя соседей на помощь. Что некоторое время я судорожно хватал ртом воздух, словно в предсмертной агонии. Что скорая примчалась с ревущей сиреной. Что медики осмотрели меня и сделали ЭКГ.

Ничего из этого я не знал, и эти минуты были навсегда для меня потеряны. Если бы я умер, а не просто потерял сознание, так и не понял бы, что умираю. Возможно, такой и бывает смерть — словно падение с лестницы. Безболезненное, неожиданное событие, когда просто внезапно наступает… пустота. В таком случае смерти уж точно не стоит бояться.

Позже в тот день я вернулся домой из больницы с незначительным переломом поперечного отростка (так называют шипы, торчащие сбоку из позвонков) одного из поясничных позвонков, уже утихающей головной болью и очень красным лицом. Как я мог так глупо рисковать, пытаясь дотянуться дальше, чем позволяла лестница? Неужели я думал, что все такой же подтянутый и гибкий, как двадцать лет назад? Стало ли это происшествие лишь следствием моей неспособности осознать, что я старею? И как часто в секционной я находил подтверждения того, что эта неспособность куда опаснее самого старения?

Я выздоровел, причем весьма быстро, но у моего визита в приемный покой было одно неожиданное последствие. Пока я там был, мне сделали стандартную компьютерную томографию.

Врач посмотрел на снимок и сказал:

— Вы в курсе про свою печень?

На тот момент сложно было бы придумать слова, способные вселить в меня больший ужас, чем эти. Пусть другие боятся несчастных случаев, сердечных приступов или даже убийства — меня холодный пот пробивал не от мысли о внезапной смерти, а о циррозе. Мне не хотелось жить, годами страдая от последствий необратимых повреждений печени.

Вы могли подумать, что с моим страхом можно было без труда справиться, отказавшись от спиртного. Разумеется, я с вами соглашусь. Только вот на момент моего падения с лестницы, которое пришлось на период летнего карантина 2020 года из-за COVID, я, должен признать, позволил себе значительно увеличить потребление алкоголя.

Весь день я был занят делом, но вечером старался расслабиться. Оставив дневные хлопоты позади, выгуляв собак, в ожидании ужина я наливал себе выпить. Мое пристрастие к виски с содовой началось еще во времена, когда мы отдыхали у моего тестя на острове Мэн: бывший колонист, он непременно устраивался вечером со стаканчиком, и я следовал его примеру. Тогда-то этот напиток и стал для меня символом хорошей, безбедной жизни. Тишины уходящего дня. Награды за проделанную работу. Удовольствия, расслабления и хорошего настроения.

Так что теперь каждый вечер я наливал себе по стаканчику. Отмерял ли я его? Разумеется, нет. На стакане, из которого я пью, есть линия, часть его дизайна, и именно до нее я и наливал. Иногда я задумывался о том, сколько стопок помещалось ниже линии. Уж точно больше одной. Я решил, что пусть будет две.

Я пил не спеша, расслаблялся. А когда допивал, частенько наливал еще один. Я мог читать, разговаривать или смотреть телевизор, но в одной руке неизменно держал стакан. За ужином я выпивал половину бутылки вина… На самом деле чуть больше.

Прошло много времени, прежде чем я решил провести подсчет, и даже тогда, как типичный любитель выпить, не был с собой до конца честным. Значит, двойной виски, дважды, получается четыре единицы. Полбутылки вина — пять единиц. Итого девять единиц каждый вечер на неделе. Девять единиц, семь вечеров в неделю… Получается… Ну нет, не может такого быть! Каждый пьющий человек способен заявить, что в неделе всего четыре дня. Но я старался быть абсолютно честным с самим собой и признался себе, что потребляю 63 единицы в неделю — в четыре с лишним раза больше рекомендованной максимальной дозы, причем не давая своей печени ни дня отдыха.

Я понимал, что привычки нужно менять, и решил бросить пить хотя бы на неделю. Но в тот вечер, в семь часов, мне стало очень тоскливо. Да и в любом случае разве от того, что я пил, было кому-нибудь плохо? Виски я наслаждался дома, за руль мне садиться не приходилось. И я уж точно не валился с ног и не затевал драк. Я не подвергал никакому риску ни себя, ни других и по утрам всегда был трезвым и собранным. Что тогда в этом плохого? Я решил прекратить свои страдания.

Как-то вечером мне послышалось какое-то бормотание (а может, и вовсе громкая речь?), когда мы смотрели новости по телевизору. Был ли это мой собственный голос? Выражавший мнения, которые я обычно не произносил вслух. Во всяком случае, не так громко. После я никак не мог вспомнить, говорил ли я то-то или просто подумал про себя. Я спросил жену. Оказалось, что я сказал это вслух.

Мне не всегда удается выспаться, и порой я просыпаюсь с небольшой кашей в голове и мыслью о том, что хотя бы от вина вчера уж точно следовало отказаться.

Только вот без своего ритуального вечернего напитка я не ощущал того приятного расслабления, которое было столь важной частью моего отдыха после рабочего дня — на самом деле после любого дня. Я не воспринимал выпивку как нечто деструктивное — мне казалось, что она делает мою жизнь лучше. Люди пьют очень по-разному, в зависимости от класса, финансового положения и возраста. Я был пожилым специалистом, выпивавшим у себя дома, не нарушая никаких общественных рамок. Я убеждал себя, что так делают все.

Карантин был временно ослаблен, и какое-то время я провел с пожилыми родственниками, не выпив за несколько дней ни капли. Поскольку я был вдали от дома, семичасовой рефлекс в моей голове не сработал. От воздержания у меня прояснилось в голове, я стал лучше соображать. Настолько, что даже решил, вернувшись, отказаться от своей вечерней традиции. Приняв это решение, я также решил быть с собой до конца честным. Я был честным и прежде, но то была честность пьяницы. Теперь же, решив бросить, я мог полностью во всем себе признаться. Я признал, что частенько выпивал больше двух двойных виски, на самом деле обычно я наливал себе три. Так что на прошлой неделе и большую часть лета человек, которым я тогда был, выпивал в общей сложности не 63, а 77 единиц в неделю. Я был в шоке от этого человека. Каждый вечер он выпивал почти недельную норму. Мне больше совершенно не хотелось быть этим человеком, какой бы заслуженной он ни считал свою вечернюю выпивку.

Но вскоре он вернулся.

Не помню, ослабла ли моя решимость от вида жены, потягивающей джин с тоником в саду долгим теплым летним вечерком, или же из-за баснословных скидок на мой любимый виски в супермаркете. Вскоре я уже пытался незаметно избавиться от пустых бутылок, пока их не увидела жена, и даже тайком подливал себе виски в стакан, когда она на несколько минут отлучалась из комнаты. В один из таких вечеров я поймал себя на ужасной мысли: у меня что, зависимость?

Общепризнанный признак зависимости, алкогольной или наркотической, выражается в том, что она делает жизнь неуправляемой. Я решил, что это уж точно не обо мне. Другое определение заключается в том, что человек не будет чувствовать себя до конца нормальным, пока не употребит алкоголь или наркотики: другими словами, он делает это уже не для того, чтобы получить удовольствие, а чтобы избежать неприятных ощущений, связанных с воздержанием. Употребляя, он лишь возвращается к своей псевдонормальности. Я знал, что это может быть обо мне. Доводилось ли мне попадать в подобную неприятную и сложную ситуацию прежде? Ах, да! Все годы, что пытался бросить курить.

Я прекрасно осознавал, какой вред наносит курение, — в конце концов, я каждый день по работе изучал больные легкие и перегруженные сердца. Я часто просыпался утром, полный решимости именно в этот день все изменить. Убеждал себя, ставил сроки, заключал сделку со своим мозгом, постоянно напоминал себе о своем решении, и несколько дней, недель или даже месяцев мне удавалось не курить. Каждый раз все неизменно возвращалось на круги своя, пока в один прекрасный день, будучи в среднем возрасте, я окончательно не осознал, что на этот раз хочу бросить раз и навсегда. Больше всего на свете. И я просто взял и бросил.

Теперь же, рассуждал я, пришла пора точно так же бросить пить, и признался себе в масштабах проблемы. Я правда хотел бросить, и мне не хотелось вступать в мир после пандемии, на скорое окончание которой мы все так надеялись, с алкогольной зависимостью.

Я попытался, но мне так и не удалось отделаться от выработанной во время карантина привычки. Я продолжил употреблять непомерно много и начал злиться, стал ненавидеть себя. Казалось, не я, а мой виски решал, что я его выпью. Такая потеря контроля пугала до ужаса, и мне было за себя стыдно.

Таким образом, когда я упал с лестницы, и врач сообщил, что снимок показал какие-то проблемы с печенью, я испытал момент ужаса — ширму, которой я ограждал себя от правды, внезапно убрали.

Конечно, с моей печенью были проблемы! Я прекрасно понимал, что отметка в том стакане была вовсе не на уровне двойной порции. Я проверил. Ну конечно же! Я наливал себе скорее четверной виски. Получается, двенадцать единиц в трех стаканах виски за вечер, плюс пять единиц вина, и того семнадцать единиц в день, которые складывались в 119 единиц в неделю. Не стану врать, будто просыпался каждое утро с ясной головой, но она вовсе не раскалывалась, как можно было бы подумать. А это значило, что моя печень привыкла справляться с этим потоком спиртного. Что, поверьте мне, было не таким уж хорошим знаком, особенно если любителю выпить не хватает ума давать своей печени время от времени отдых, чтобы она могла восстановиться. А этому любителю выпить ума на это явно не хватало.

Я вспомнил все печени, которые видел на вскрытиях, — жирные, как фуа-гра, увеличенные и бледные, словно огромная миска с тестом. Жирным тестом. Фу… И теперь этот врач собирался сказать, что моя печень была точно такой же. Жирной. И, вероятно, увеличенной.

Какое же лицемерие. Глядя в зеркало, я видел перед собой человека, верящего в западную медицину и ценившего вакцинацию, а также все остальные замечательные достижения в профилактике и лечении болезней. Но я видел еще и человека, который предпочел закрыть глаза на научные доказательства того, что он наносит вред своему организму и подвергает здоровье опасности, выпивая так много спиртного. Я не совсем понимал, как разумное существо может быть на такое способно, и в тот самый момент, лежа за шторкой в приемном покое, принял твердое решение бросить.

— Что не так с моей печенью? — спросил я врача, стараясь скрыть панику.

— У вас там киста, — сказал он.

Я испытал невероятное облегчение, словно оказался в теплой ванне.

— Ах, просто киста! — радостно сказал я. По какой бы причине она ни выросла, алкоголь здесь точно ни при чем.

— Наверное, вы захотите провериться? — предложил он.

Я чуть ли не смеялся от счастья.

— Нет-нет, если это всего лишь киста… Наверное, я с ней родился!

Я вернулся домой, пожалуй, в слишком приподнятом для только что упавшего с лестницы человека настроении. Конечно, мне хотелось выпить. В тот вечер моя рука зависла над бутылкой виски. На целую секунду. Обычно выпивка была мне аградой, но в тот день — компенсацией. Я дал себе обещание, что допью эту бутылку и не стану покупать новую. И не нарушал его недели две, пока в магазине снова не сделали скидку на мой любимый виски.

— Ну почему ты никогда не знаешь меры? — спросила жена, женщина, которая умудрялась растянуть один джин с тоником на целый вечер.

Я попытался себя ограничивать, но ничего не вышло. Значит, оставалось только одно: совсем перестать пить.

Я не перестал.

Затем из больницы пришло письмо. Меня вызывали на УЗИ печени.

В ужасе я сразу же бросился к телефону. Я действительно не мог прийти в назначенное время, поскольку должен был проводить вскрытие. Я надеялся, что они не смогут записать меня на другое время, но администратор сказала, что непременно сделает именно это.

— Эм-м… А кто сказал, что мне нужно прийти? — спросил я.

Она назвала фамилию специалиста по печени из их больницы и сказала, что в ближайшее время мне непременно сделают УЗИ.

— А это обязательно? — спросил я. — Это всего лишь киста.

Она вздохнула и заверила меня, что специалист проведет необходимое обследование. Это я уже знал. Я быстро сообразил, что результат КТ попал к моему чересчур осторожному терапевту. Он заметил кисту печени и теперь услужливо направил меня в эту больницу.

Как же я боялся этого приема. Я понимал, что УЗИ может показать печень в весьма неприглядном состоянии. После чего меня ждет консультация со специалистом, который непременно спросит: «Сколько вы выпиваете?» — а потом наверняка попытается разлучить меня с моими вечерними компаньонами, виски и содовой.

Я не хотел, чтобы это решение было принято кем-то другим. Я хотел сделать его сам.

На этот раз я действительно перестал пить. Полностью. Шесть недель спустя, похудев более чем на четыре килограмма и с более низким, чем обычно, давлением, я пошел на прием и увидел на экране свою здоровую печень. Она воспользовалась моим воздержанием и провела необходимые восстановительные работы. Что касается кист, их было три. Мы шутили о том, что их могло вызвать, — специалист ради забавы, а я из-за беспокойства. Все эти инфекции, все эти паразиты, которым меня учили…

Я сказал:

— Эм-м… Надеюсь, это не эхинококковые кисты.

— Я встречал их только у фермеров. Вы держите скот?

— Нет.

— Расслабьтесь. Ваши кисты врожденные и не представляют опасности.

Если в тот вечер мне и пришла в голову мысль налить себе стаканчик, чтобы отпраздновать, она была мимолетной. Вспоминая, сколько пил ежедневно, теперь-то я понимаю, что на самом деле чувствовал себя, злоупотребляя, далеко не так хорошо, как пытался себя убедить. Алкоголь оказывает длительное воздействие, и в моем случае последствия его употребления утром явно давали о себе знать. Моя продуктивность падала как минимум на 10 %, и начало дня не приносило особой радости. Конечно, я мог бы сейчас баловать себя время от времени бокалом вина — прекрасно понимаю, как один бокал может украсить блюдо, — но предпочитаю больше не испытывать на себе коварство спиртного.

Склонность людей моей возрастной группы вознаграждать себя алкоголем отражается в статистике смертности от него, но этот показатель достигает своего пика в позднем среднем возрасте, после которого начинает падать.

В моем поколении свой урожай начинает собирать другой порок. Речь идет о никотине.

В военные годы Британия была нацией курильщиков, которой и оставалась многие годы после ее окончания. Примерно когда я родился, в начале 1950-х, эпидемиолог Ричард Долл начал обращать внимание общественности на негативные для здоровья последствия курения. Эта новость встретила огромное сопротивление. Как показало мое пьянство во время карантина, одно дело — осознавать вред какой-то привычки и совершенно другое — изменить ее.

Зачем вообще мое поколение начало курить, если мы были первыми счастливчиками, которые знали все о вреде, прежде чем в первый раз взяли в рот сигарету? Ответ, должно быть, заключается в том, что мы последовали примеру, который нам подавали окружающие. А еще повелись на рекламу. Как же хорошо я помню этого мужчину, скачущего по холмам с сигаретой в зубах. Ряд актеров приняли участие в этой знаменитой кампании, и почти все они умерли от рака легких или хронической болезни легких.

Я не могу винить отца за то, что он подал мне плохой пример. У меня дома не курили — точнее, курение было под строгим запретом. Только вот за пределами дома меня окружали люди, которые совершенно не собирались бросать. Всю нашу молодость и большую часть жизни табачный дым ассоциировался с уютом, счастьем и взрослостью. Если не дома, так в каждом автобусе, поезде, кафе или пабе, на каждой улице. Пелена табачного дыма висела в кабинетах и коридорах на работе, даже в больницах, и рядом с палатами были комнаты отдыха, предназначенные специально для курильщиков.

Я закурил сразу после поступления в медицинскую школу. Какая ирония. У меня ушло двадцать лет, чтобы бросить, а многие этого так и не сделали. Наше поколение курильщиков находит отражение в национальной статистике — они умирают от разнообразных видов рака, хронических заболеваний легких, провоцируемых курением, или же частично прячутся за цифрами, связанными с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Можно было бы ожидать, что с годами связанные с курением виды рака должны потерять свой статус ведущей причины смерти, поскольку курящих людей становится меньше, особенно среди молодежи. Между тем если в развитых странах количество курящих действительно очень низкое, в других это не так. Люди, иммигрировавшие в Великобританию, зачастую цепляются за свои привычки, как делали это многие годы и рожденные здесь курильщики, и это наверняка найдет свое отражение в статистике будущих лет.

Слова Ричарда Долла на эту тему были увековечены на его мемориале:

«Смерть в старости неизбежна, но смерть до старости — нет. В прежние века считалось, что людям отведено жить семьдесят лет, и лишь каждый пятый доживал до этого возраста. Теперь же для некурящих жителей западных стран ситуация обратная: примерно лишь каждый пятый умирает раньше семидесяти, и уровень смертности среди некурящих продолжает падать, подавая надежду, что, по крайней мере в развитых странах, в будущем смерть раньше семидесяти станет редкостью. Чтобы эта надежда сбылась, необходимо найти способы ограничить огромный ущерб, наносимый в настоящее время табаком, а также довести до сведения не только миллионов жителей развитых стран, но и гораздо большего числа людей в других странах, насколько те, кто продолжает курить, сокращают тем самым свою ожидаемую продолжительность жизни».

Моя собственная жизнь подтверждает слова этого великого эпидемиолога. В год моего рождения ожидаемая продолжительность жизни составляла 69,17 лет: чуть больше для женщин, чуть меньше для мужчин. Я еще не достиг этого возраста, так что все еще остается шанс упасть замертво, когда мне стукнет 69,17. Между тем к тому времени, как я дожил до своих шестидесяти восьми, обойдя стороной многие жизненные опасности и бросив курить, моя ожидаемая продолжительность жизни взлетела до куда более обнадеживающих восьмидесяти трех лет.

Я подвергал свое сердце опасности, выкуривая и выпивая слишком много и долго, но есть один фактор риска, которого мне посчастливилось избежать.

Будучи клинически подтвержденным, он продолжает вызывать множество вопросов, затрагивая прежде всего пожилых членов нашего общества, хоть и коснулся напрямую каждого, кому пришлось уйти на длительное время в самоизоляцию в период введенных из-за пандемии карантинов. Этот фактор — одиночество. Большинство из нас понимает, какую важную роль в нашей жизни играют друзья и близкие: без них мой мир определенно был бы намного меньше. Между тем жизненные перемены и утраты привели к тому, что многие представители моей возрастной группы оказались полностью одинокими.

Учитывая загадочную и недоказанную связь между ишемической болезнью сердца и одиночеством, могу предположить, но только лишь предположить, что в одном из моих дел убийцей было одиночество. Можно было бы ожидать, что после 23 тысяч проведенных вскрытий я позабыл многие из них. Но только не это.

В 1990 году я был увлеченным молодым судмедэкспертом, которому не терпелось применить на практике очень многие годы подготовки. Каждый раз, когда звонил телефон, я мчался на вызов на всех парах, и однажды днем меня вызвали в морг Суррея. Предыдущей ночью прошел сильный шторм, и, выехав за черту города, я увидел сваленные на обочине большие обрезанные ветки упавших деревьев. Что-то подсказывало мне, что причиной моего вызова стал именно шторм.

В морге меня встретили помощник коронера и всего один очень молодой констебль[51] в окружении всевозможных коробок и полиэтиленовых мешков. Я не увидел привычных запечатанных пакетов с уликами, что вкупе с необычно малым количеством полицейских[52] говорило о том, что все ресурсы были брошены на устранение последствий шторма, и кто-то принял решение: ни покойный, ни это дело не имели особого значения.

Помощник коронера объяснил мне, что упавшее из-за сильного ветра дерево обнажило захороненные у его основания человеческие кости. Этот лес находился неподалеку от Доркинга, но люди туда почти не ходили: когда-то он был частью большого пространства, где размещались огромные сады, однако вся эта красота была разрушена, и место обнаружения тела было крайне заросшим и почти не знало гостей. Оно, может, и осталось бы незамеченным, если бы сегодня туда не направили человека, чтобы оценить ущерб, нанесенный деревьям вчерашним ураганом.

Сначала я отнесся скептически — судмедэкспертам вечно предъявляют всякие кости. Чаще всего строители, причем с опаской, потому что понимают, что если это окажется какой-нибудь викинг, все работы придется остановить и запустить на площадку археологов. Либо же, наоборот, домашние умельцы, обнаружившие их, копая с энтузиазмом фундамент для новой террасы, в надежде помочь раскрыть какое-нибудь загадочное убийство. Найденные подобным образом кости практически всегда принадлежат животным. В этот раз, однако, помощник коронера заверил меня, что первой находкой стал человеческий череп, так что ошибки быть не могло.

Я позабавил себя мыслью, что это могла быть горилла, но одного беглого взгляда на протянутые мне фотографии хватило, чтобы развеять сомнения: передо мной был человеческий череп на лесной подстилке, рядом с которым валялись несколько костей. Первой в глаза бросалась бедренная кость, но были и другие.

Наконец, я разглядел одежду, едва различимую на фоне пейзажа. Поначалу раскапывали аккуратно, но потом просто распихали все по мешкам и коробкам, чтобы я сам со всем разбирался.

Я продолжил рассматривать фотографии. Оказалось ли тело там прежде, чем сверху выросло дерево? Я решил, что это маловероятно. Дерево упало на крутой склон, на котором росло, и вызвало небольшой обвал: так тело и оказалось на поверхности.

Достаточно было один раз взглянуть на коробки, вдохнуть их землистый запах, чтобы понять: этот скелет пролежал там очень долгое время. Теперь я пытался понять по фотографиям, было ли тело закопано неглубоко под землей. Вероятно. Но не обязательно. Также было возможно, что покойный просто там умер, рядом с деревом, и с годами был постепенно погребен под опавшими листьями и прочей лесной трухой. Когда дерево вырывает с корнем, уже невозможно понять, орудовал ли кто-то в этом месте лопатой.

Я принялся открывать сумки с коробками и первым делом решил разобраться с предметами. Все содержимое мешков было смято и свалено в кучу, а судя по земляной корке, долго пролежало в одном месте в таком виде.

Там была пара твидовых брюк, которые, вероятно, когда-то были зелеными. От темного однобортного пиджака местами почти полностью отошла подкладка, но в одном рукаве до сих пор остались кости рук.

— Б-р-р-р-р, — сказал молодой констебль. — Такое обычно видишь только в фильмах ужасов.

Я осторожно вытащил кость из пиджака. На ее конце не было кисти. Крысы или мыши обычно быстро разбираются с обнаженными кистями и ступнями.

Разваливающийся шерстяной джемпер, теперь земляного цвета, когда-то, возможно, был бежевым. На нем не было этикетки, но под ним лежал бумажник с монетами, самая новая из которых была отчеканена в 1975 году. Два ключа на брелоке Double Diamond. Жестянка из-под табака и спички. Два увесистых коричневых ботинка на шнуровке, один из которых был найден вместе с брюками, как будто внутри все еще было тело, в то время как другой лежал в нескольких футах ближе к поверхности леса. Оба без шнурков, но в обоих были маленькие кости стопы, завернутые в то, что осталось от носков.

Все это говорило о том, что покойный, скорее всего, был мужчиной и, судя по одежде и вещам, как мне показалось, среднего возраста или старше. Судя по сохранности, это был не какой-то средневековый землевладелец, а человек, который еще двадцать лет назад был живым. А это значило, что, если покойного убили, убийца все еще мог быть в живых.

У меня сложилось впечатление, что полиция уже списала этого человека со счетов, кем бы он ни был. Я считал своим долгом перед покойным на основе этого необычайно бесперспективного набора установить, имелись ли хоть какие-то доказательства убийства. Пока что на это ничего не указывало. Так, на одежде отсутствовали следы разрывов, которые могли стать следствием удара ножом или борьбы.

Между тем имелась одна любопытная и, возможно, важная особенность.

Внутри кармана брюк, поперек подкладки, зеленым фломастером было аккуратным почерком написано: «Н ГАМИЛЬТОН ЛИТТ», а ниже: «25-3-75».

Это вызвало у нас троих множество вопросов. С какой стати кому-то писать у себя в кармане свое имя? И что означала дата? Могла ли это быть дата его смерти — с учетом того что самая новая монета в его кармане была как раз 1975 года? В таком случае можно было предположить не несчастный случай или сердечный приступ, а либо какое-то очень странное убийство, либо, что более вероятно, самоубийство. Хотя это было бы весьма необычно для самоубийцы — написать свое имя и дату, чтобы дать подсказку полиции, когда скелет будет найден многие годы спустя.

Итак, мы предположили, что этого мужчину звали Н. Гамильтон Литт (по какой-то причине мы решили называть его Нейлом), и констебль был уверен, что сможет быстро выяснить больше: он тут же позвонил в участок, чтобы поделиться информацией. Догадки мы, однако, строить не перестали.

Лично у меня родилось предположение, что Нейл страдал деменцией или каким-то другим нарушением психики, и эта надпись была сделана тем, кто за ним присматривал, на случай, если он потеряется. Если он умер в 1970-х или начале 1980-х, он мог быть из одного из больших учреждений — в Суррее их точно было несколько штук, — где насильно удерживали людей с психическими проблемами. В 1980-х годах произошла реформа, и многих таких людей перевели на домашний уход, и они впервые оказались во внешнем мире, с чем некоторые попросту не смогли справиться. Был ли Нейл одним из них?

Если он действительно содержался в подобном учреждении, было вполне вероятно, что Литт — это вовсе не имя, а сокращенное название этого места. Кроме того, это запросто могло быть и чье-то чужое имя. Покойный мог быть бездомным, ну или просто получить одежду от Армии спасения, и Н. Гамильтон Литт мог быть одним из прежних владельцев штанов.

Все эти догадки лишь говорили о том, как многого мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем, поэтому я продолжил разбирать и изучать находки.

Большая часть костей лежала в коробке. Тщательно их осмотрев, я пришел к выводу, что все они принадлежали одному человеку. Это очень важный момент, и в 1990 году, до повсеместного распространения анализа ДНК, приходилось полгаться не на науку, а на здравый смысл. Они определенно выглядели как принадлежавшие одному телу, и ни одна кость не повторялась, так что сомнений практически не оставалось.

Кости были коричневыми, как земля, в которой они были найдены. Криминалисты не обнаружили фрагментов тела: все, кроме костей, либо сгнило, либо было съедено животными.

Жаль, что полиция решила, будто это дело не представляет важности, ну или как минимум, что на его расследование придется бросить слишком много драгоценных ресурсов. Тщательные поиски в четырех кубических метрах земли дали бы куда больше результата или хотя бы позволили обнаружить маленькие кости, которые могли существенно дополнить картину.

Принялись чистить кости в раковине.

Нижняя челюсть на черепе Нейла отсутствовала, а на верхней не было зубов, хотя, судя по лункам, на момент смерти они там были. Присутствовали кости плеча и предплечья обеих рук. А еще кости таза, десять левых ребер и девять правых. Девятнадцать из двадцати четырех позвонков были на месте. У нас была большая часть правой ноги, но ничего от левой. Кисти рук отсутствовали, но маленькие кости стоп были в хорошей сохранности.

Я разложил скелет на белой простыне, словно собирал пазл. Мне нравится это делать, и полицейские увлеченно наблюдали за моей работой. Представленный в двух измерениях, скелет человека выглядит одновременно странно и прекрасно. Скелет Нейла напоминал причудливое, но симпатичное дерево с ребрами, ответвляющимися от мощного ствола позвонков.

Череп подтвердил мое предположение, сделанное на основе одежды, о том, что это были останки мужчины. Эти выступы над глазницами, где расположены надбровные дуги: как правило, они более выражены у мужчин, как и сосцевидные отростки. Полностью полагаться на эти черты в определении пола опасно, потому что возможны значительные вариации. Так, у афрокарибских женщин часто бывают большие надбровные дуги. Тем не менее я был совершенно уверен, что Нейл был мужчиной: женские черепа, как правило, более округлые и гладкие, к тому же чуть меньше мужских.

Непривычному человеку скелет кажется просто какой-то мешаниной шишек, бугорков, борозд и изгибов. Между тем каждая деталь существует по своей особой причине, и считывать кости, если умеешь, — крайне увлекательное занятие, особенно если пытаешься установить, мужской перед тобой скелет или женский.

Первым делом следовало изучить колено, чтобы определить форму бедренной впадины. У Нейла она была типично мужской. Следующий показатель — угол лонного сочленения таза. Оно было острое, как стрела, — еще одна галочка в пользу мужчины. Наконец, я посмотрел вниз через тазовое отверстие, чтобы узнать его общую форму. Оно было не овальным, чтобы через него могла пройти головка ребенка, а в виде аккуратной буквы «О». Да, это точно был мужчина. И, измерив длину сохранившихся длинных костей на специальной остеометрической доске и примерив стандартные формулы, я посчитал, что он был невысокого роста, от 165 до 172 сантиметров.

Мы еще раз внимательно изучили фотографии с места обнаружения тела на предмет каких-либо дополнительных зацепок, касающихся его смерти, но больше ничего не было. Лишь грязная одежда и старые коричневые кости, едва различимые: они были разбросаны и сливались с землей. То, что костей не хватало, а сохранившиеся были разбросаны, объяснялось, разумеется, действиями хищников, которых там уйма. Одни большие, вроде лис и собак, другие поменьше, вроде крыс и мышей, а другие еще меньше: насекомые и бактерии, вносящие огромный вклад в жизненно важный процесс возвращения наших тел земле. Прах к праху. Крупные хищники вытаскивают отдельные части тела на поверхность, если они закопаны не слишком глубоко. Они не всегда принимаются за трапезу сразу — зачастую, к ярости судмедэкспертов, они уносят кости далеко, чтобы спокойно погрызть их. Мелкие хищники радостно растаскивают фрагменты одежды и волос, чтобы выстелить ими свои норы.

На сохранившихся костях были отчетливо видны следы от зубов грызших их животных, но ничего не указывало на то, что Нейл стал жертвой несчастного случая или нападения.

Если он упал, а потом просто умер от переохлаждения, установить это по имеющимся костям было просто невозможно. Если на него напали с ножом, секрет убийцы Нейл унес вместе с собой в свою неглубокую могилу.

В то время я работал вместе с Иэном Уэстом в больнице Гая, где мне довелось подружиться с судебным антропологом: мы оба были в самом начале нашей карьеры. Ее звали Сью Блэк, ныне профессор дама[53] Сью Блэк. Судебные антропологи специализируются на останках человеческих скелетов, и, когда я заметил небольшое утолщение на одном из ребер Нейла, мне пришло в голову, что оно могло указывать на перелом. Если мы узнаем, кем был погибший, перелом может указывать на насилие, что может усилить интерес полиции.

Я отнес ребро в больницу Гая, чтобы показать его Сью. Повертев его в руках, она согласилась, что это старый перелом — возможно, случившийся примерно за год до смерти. Вряд ли он мог помочь нам с выяснением ее обстоятельств.

Оценить его возраст было немного сложнее. Так всегда бывает, если покойному не двадцать с небольшим. В одном колене были небольшие следы артрита. Все его зубы прорезались. Лунки от третьих моляров — зубов мудрости — были на месте. Вместо большинства остальных зубов были лишь пустые лунки, но многие он явно потерял еще при жизни, поскольку челюсть в этих местах успела зажить. Немногие присутствовавшие зубы были в плохом состоянии, стертые и с характерным кольцом кальциевых отложений вокруг основания.

Сложив все это вместе, Сью прикинула, что Нейлу, скорее всего, на момент смерти было от шестидесяти до семидесяти.

Полицию прежде всего интересовал ответ на другой вопрос: как давно он умер? Нужно было хорошенько изучить найденные с трупом предметы. Если бы они были готовы заплатить специалисту по табаку и спичкам (уверен, что такие люди есть), наверняка содержимое жестяной банки Нейла могло бы с этим помочь. Год изготовления одежды, возможно, тоже удалось бы установить. Полиция же просто рассчитывала получить ответ на этот очень сложный вопрос от меня.

Я был уверен, что Нейл был мертв как минимум пять лет — столько времени требуется, чтобы тело полностью разложилось, а кости, обнаруженные на поверхности, успели подвергнуться столь сильной эрозии. Самые новые из обнаруженных при нем монет были отчеканены в 1975-м, а это пятнадцать лет назад. Я решил взять среднее арифметическое и предположил, что он умер десять лет назад, в 1980 году. Возможно.

Разумеется, в графе «Причина смерти» мне пришлось указать «Не установлена». В моем архиве дело Нейла получило свой номер, а на папке было написано просто «КОСТИ». Я был уверен, что рано или поздно его личность будет установлена. Возможно, у нас было его имя. Наверняка кто-то сообщил о его исчезновении, и если бы полиция проверила свои досье по пропавшим без вести, смогла бы отыскать его опекуна, друга, соседа, члена семьи…

Время шло, и детективы, искавшие информацию о человеке по имени Н. Гамильтон Литт, наконец сообщили, что в 1975 году в Великобритании человек с таким именем не жил. Н. Гамильтон Литт отсутствовал во всех списках и реестрах. И никто не сообщал об исчезновении человека, подходившего под то скудное описание Нейла, которое у нас было.

К моему удивлению, полиция тогда решила потратиться на трехмерную реконструкцию лица по костям черепа. В то время на это была большая мода, и стоило это недешево. Чаще всего реконструкцию скрупулезно проводили из глины, и в некоторых случаях она оказывалась настолько точной, что позволяла установить личность пропавшего без вести человека. В этом же случае я был настроен скептически. У них была верхняя часть черепа человека, который умер десять лет назад, и лишь несколько его зубов. Насколько точной может быть такая реконструкция?

Теперь я не сомневался, что публикация этой фотографии поможет найти родственника или друга Нейла.

Не помогла.

Кости Нейла и таинственная надпись «Н ГАМИЛЬТОН ЛИТТ» на его кармане все еще числятся в реестре Отдела пропавших без вести Национального управления по борьбе с преступностью. По сей день так и не объявился человек, который знал бы его или мог предположить, кем он был. При жизни его явно не замечали, а после смерти забыли. Но не я. За эти годы я изучил тела многих неопознанных людей. Как правило, личность в конце концов все-таки устанавливается. Одного мужчину, чей труп был обнаружен неподалеку от Нейла и незадолго до него, был опознан по кардиостимулятору — у каждого прибора есть серийный номер, и было не так трудно установить имя его владельца и выяснить, что он был местным жителем, который вышел на прогулку и не вернулся. За девять месяцев до этого жена заявила о его исчезновении в полицию.

Должно быть, Нейл бродяжничал, как минимум в последние годы своей жизни, так что его отсутствие на привычном месте никого не встревожило. Иногда тела стариков, уже разложившиеся, обнаруживают у них дома, когда соседи начинают жаловаться на запах, потому что никто не заметил их отсутствия во внешнем мире и не забеспокоился, когда они перестали отвечать на звонки. В таких случаях разложение может быть настолько сильным, что подтвердить естественный характер смерти уже не представляется возможным. Столько всего может случиться со старыми или немощными, когда они всегда сами по себе: бессердечные аферисты могут воспользоваться их слабостью, в случае чего никто не услышит их криков о помощи, а в минуты безысходности рядом может не оказаться никого, чтобы протянуть руку помощи.

Что привело к смерти этого человека на одиноком склоне холма совсем рядом с городом? Что в истории его жизни стало причиной безразличия окружающих? Нейл был призраком при жизни, и его смерть до сих пор не дает мне покоя.

Глава 18

Меня вызвали в роскошный, очень красивый дом. Он располагался в жилом районе неподалеку от шоссе и железной дороги, но шум до него почти не доносился — его глушил сад с большими ухоженными деревьями и кустарниками. По бокам подъездной дороги росли азалии, а поскольку на дворе был май, они пышно цвели.

Полиция предупредила, что там два тела: муж и жена. Услышав это, я тут же решил, что меня ждут убийство и самоубийство. С ними обычно все просто. Если женщина лежит на полу в кухне с ножом в спине, а мужчина — в гостиной с ранами от выстрела в упор из дробовика, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что случилось.

Полицейский, однако, добавил, что пара была пожилой, и я сразу же понял, что дело будет уже не таким очевидным. Убийство с самоубийством — это удел тех, кто подвержен страстям, ну или как минимум боится, что угаснет любовь, а с ней и ее компаньон — похоть. Пожилые пары испытывают разные эмоции, но безудержная страсть редко становится одной из них. Слишком со многим им теперь приходится справляться. Да, пришла пора поговорить о неизбежном — глубокой старости; в один прекрасный момент она настигает всех. Осознать наступление этого переломного момента непросто отчасти из-за того, что это очень постепенный процесс, но еще и потому, что, если у одних она наступает поздно, к другим приходит неожиданно рано.

Возможно, глубокую старость можно определить как частичную, но еще не полную, потерю независимости.

Или как начало поры ограничений. Дожившие до нее люди, прежде активные и все время при деле, обнаруживают, что прежняя жизнь им уже не под силу, будь то из-за физической боли, недомогания или чувства усталости, которое подкрадывалось к ним все эти годы, делая мягкое кресло все более привлекательным. Увлечения, такие как садоводство, из приятного времяпрепровождения превращаются в обязанности, за которые приходится браться через силу либо просить выполнить их кого-то другого. Отпуск, когда-то с таким нетерпением ожидаемый и планируемый, теперь не приносит должного отдыха, если с вами не едет кто-то из взрослых детей. Но даже в этом случае он может вызвать тревогу из-за нарушения привычного распорядка или возможного отсутствия чего-то, что может в любую минуту понадобиться — туалета, обеда, любимого напитка перед ужином, хорошего врача.

Вместо того чтобы оставить стресс молодым, усердно плетущим паутины своей жизни, пожилые люди постоянно о чем-то переживают.

О том, что их потребности не будут удовлетворены, окажутся не под силу повседневные физические или, возможно, умственные нагрузки. Людям, которые тридцать лет назад руководили преуспевающими корпорациями, теперь такая простая задача, как пересадка с одного поезда на другой, может показаться настоящим психологическим и физическим испытанием. Страдания от хронических болезней и временных неурядиц со здоровьем способствуют усилению зависимости от других. В детстве наш мир с годами все расширяется, пока, когда переваливает за двадцать, весь не становится нашим. Теперь же, в глубокой старости, он становится значительно меньше. Мы вынуждены тратить огромную часть времени на уход за своими слабеющими телами и все больше полагаемся на других, прямо как делали это в детстве.

Так что, когда полиция предупредила меня о смерти пожилой пары, я ожидал попасть в запутанный узел утрат, ограничений и зависимости. Увидеть заросший сад, расшатанную плитку на дорожках, теплицу с зелеными от разросшихся водорослей стеклами: типичные приметы того, что в доме живут старики.

Здесь ничего этого не было. Передо мной предстал ухоженный сад, вымытые окна с недавно покрашенными рамами. На возможные проблемы намекала лишь трость, прислоненная к стене у двери.

Я припарковался на дороге между машинами и прошел к дому, где меня встретил и ввел в курс дела полицейский. Он медленно открыл входную дверь, и вскоре я понял причину его осторожности: сразу за ней лежало тело, о которое можно было запросто споткнуться.

— Это мистер Мейсон-Грант, — сообщил он.

Элегантно одетый пожилой мужчина лежал вверх лицом. Его ноги были прямо за дверью, а голова в нескольких метрах от первой ступеньки лестницы. Одежда на нем была частично срезана, а на груди виднелись синие электроды ЭКГ — я еще подумал, что, помимо медиков, разрезать одежду мог и судебно-медицинский эксперт криминалистов. Было бы здорово, если бы это действительно было так. Я знал, что будет много вопросов насчет времени смерти.

Я поспешил сам измерить температуру мистера Мейсона-Гранта. Тела обнаружили в десять утра, и судмедэксперт, видимо, побывал здесь вскоре после этого, а криминалисты копались целый день. Было уже пять с лишним.

Между нами протиснулся один из криминалистов.

— Вы измерили температуру в комнате? — спросил я, ожидая получить в ответ лишь недоуменный взгляд.

Человек в маске прищурился:

— Док! — сказал он. — Я ходил на вашу недавнюю лекцию по осмотру места преступления, и теперь это первое, что я делаю каждый раз.

Я поднял брови: неужели кто-то и правда меня слушал?

— Даже если это кража со взломом! — добавил он. — Я измерил температуру прямо здесь, а еще рядом с его женой наверху. Причем делал это каждый час с тех пор, как мы прибыли.

Они сидели на лекции, словно сонные мухи после обеда, но все-таки мое время не было потрачено зря. Мне захотелось пожать ему руку.

— Блестяще! — просиял я. — Это очень поможет!

Я бегло осмотрел покойного в коридоре на предмет каких-либо очевидных повреждений. Их не было. Но даже этого быстрого осмотра было достаточно, чтобы заметить, что он был очень худым.

Рядом с ним лежала хозяйственная сумка из магазина неподалеку — я проезжал мимо него за несколько кварталов отсюда. Я заглянул внутрь. Ага. Должно быть, он каждое утро прогуливался по одному и тому же маршруту. Вниз по подъездной дороге, а потом за угол, чтобы купить газету, молоко… и две бутылки водки. Я поднял глаза на полицейского, и он удивленно поднял брови, но ничего не сказал.

Он провел меня в гостиную. Криминалисты уже заканчивали, и после их ухода дом стал заметно больше и тише.

— Они не нашли никаких следов взлома, — сообщил мне полицейский. — Может, кто-то ворвался в дом, когда мистер Мейсон-Грант вернулся и открывал дверь…

— Я не вижу здесь никаких следов борьбы, — заметил я.

— Это вы еще наверху не были.

У них была роскошная гостиная. Изысканная антикварная мебель, плотные шторы на окнах. Там было чисто. Стопка газет, каждая сложенная так, что было видно разгаданный кроссворд — такую же ежедневную газету я видел в хозяйственной сумке. Я представил, как мистер Мейсон-Грант каждый день садился в это кресло с протертыми, как я заметил, присмотревшись, подлокотниками. Он читал свою газету, а на маленьком столике, возможно, стоял его первый за день стакан с водкой, за которым следовал второй. Закончив читать, он складывал газету и убирал в аккуратную стопку у стенки. Почему эта традиция столь внезапно оборвалась сегодня?

Кухня была просторной, с большим обеденным столом посередине. Она была безупречно чистой, и почти нигде не стояло ничего лишнего. Ничто не указывало на то, что там недавно готовили или ели.

Это был дом, где заправляли привычки и царил установленный распорядок. Мы поднялись наверх — гостевыми спальнями явно давно никто не пользовался. В одной на кровати лежали аккуратные стопки белья, а окна были открыты — вероятно, чтобы проветрить комнату майским воздухом, хотя тот май выдался довольно прохладным.

Затем мы дошли до хозяйской спальни, и картина резко поменялась. Беспорядок был настолько осязаемым, что, казалось, можно было закрыть глаза, и он все равно ощущался бы. Я пробрался по заваленному мусором полу к пожилой женщине, которая лежала в ночной рубашке, лицом вверх, по центру комнаты. Встав на колени, я склонился над ней. Как всегда, медики оставили после себя традиционные синие электроды ЭКГ. И снова я не обнаружил явных повреждений. Измерив температуру ее тела, я обратил внимание на сильную худобу, прямо как у мужа, а затем осмотрелся.

Рядом валялась перевернутая табуретка. Постельное белье скомкано. На полу разбросаны груды белья.

— Думаете, здесь произошла потасовка? — с надеждой в голосе спросил у меня полицейский.

Я покачал головой. Да, комната была перевернута вверх дном. По большей части вокруг валялись всякие медицинские принадлежности, но не только: салфетки, бинты, ножницы, пластыри, тюбики с увлажняющим кремом, пилочки для ногтей, ручки и, как ни странно, маленькая статуэтка в виде Эйфелевой башни. Когда-то в этой комнате все лежало строго на своих местах, но потом по какой-то причине за порядком следить перестали, и теперь все было раскидано где попало. После воров обычно остается совсем другой кавардак.

На туалетном столике я заметил две пустые бутылки из-под водки. Они прятались у всех на виду среди бутылочек с косметикой, подобно магазинным воришкам, пытающимся слиться с толпой.

Я поискал в спальне другие бутылки с выпивкой, но ничего не нашел. Возможно, две полные бутылки из коридора должны были прийти на смену пустым, которые отправились бы в помойку. Система минимального порядка в этом океане беспорядка. Еще здесь стояли две банки — одна на туалетном столике, другая у кровати, — заполненные какой-то темной слизью. Судя по всему, старушка в них что-то сплевывала.

Я увидел достаточно, чтобы в голове начали рождаться разные сценарии. Пришла пора узнать больше на вскрытии. Между тем уже было семь вечера, и ранее в тот день я провел два вскрытия, так что мы с детективами договорились встретиться в морге утром.

Когда я туда пришел, сотрудники морга сказали, что мистер и миссис Мейсон-Грант готовы и ожидают меня снаружи секционной, а затем повели меня в противоположную сторону. К счастью, в комнате для родных никого из них не было — только полицейские, сгорбившиеся за кружками с чаем и заглядывающие в коробку в поисках печенья с ванильным кремом среди разломанных прямоугольников.

Они пересказали мне все, что знали. Пожилую пару вчера утром нашел один из их троих сыновей: у него не было ключей, но, дернув за ручку входной двери, он с удивлением обнаружил, что она не заперта. В целом его родители очень возражали против нежданных гостей. На самом деле порядок, который я наблюдал в большей части дома, явно распространялся и на то, как пара строила отношения с окружающими. Членам семьи разрешалось приезжать только по предварительной договоренности, они не должны были делать этого часто, равно как и надолго задерживаться в гостях. Все сыновья и их семьи были хорошо осведомлены об этих правилах и послушно их соблюдали.

Один из сыновей пытался дозвониться до родителей в выходные, но никто не брал трубку. В этом не было ничего необычного. Когда же это не получилось ни во второй, ни в третий раз, он удивился. Он предупредил остальных сыновей, тоже пытавшихся с ними связаться. Безуспешно. Можно подумать, что это достаточно сильно должно было встревожить одного из них — сына, что жил неподалеку, — чтобы как минимум в понедельник проверить родителей. Но он был слишком послушным и не хотел лишний раз докучать родителям, поэтому продолжил им звонить, как и остальные братья.

Вечером во вторник они договорились между собой, что на следующий день имеют полное право навестить родителей без предупреждения. Сын, что жил ближе всех, должен был прийти к ним домой утром, но не слишком рано. А именно в десять утра, когда мистер Мейсон-Грант обычно возвращается после своей утренней прогулки до магазина. И тут же развернуться, если родители выкажут малейшее недовольство из-за его внезапного появления.

Мы переглянулись и продолжили жевать печенье.

— Похоже, братья до ужаса их боялись, — сказал один из детективов.

Такие отношения родителей с детьми и правда казались странными. Словно они не хотели, чтобы те что-то увидели, либо им нужно было успеть как-то подготовить дом к приезду гостей.

— А что сыновья говорят о здоровье своих родителей? — спросил я.

— У отца раньше был рак, э-м-м-м… — Он сверился со своими записями. — Рак мочевого пузыря. Но его вылечили, и теперь с ним все было в норме.

— А мать? Алкоголичка? — предположил я.

— Ну-ну, полегче, док, ничего такого никто не рассказывал. Сын просто думал, что возраст берет свое, и она немного обессилела. Он даже назвал ее инвалидом. Судя по всему, он даже толком не знал, что с ней не так.

— А сколько ей было?

— Им обоим было семьдесят четыре.

Это было неожиданно. Мало того, что супруги выглядели старше, я не ожидал в их возрасте такой слабости, особенно с учетом принадлежности к обеспеченному среднему классу. Во всяком случае, без каких-то серьезных проблем со здоровьем. Конечно, в мою молодость, семьдесят четыре года считались старостью, но теперь… Может, мое восприятие изменилось с возрастом или вокруг действительно стало гораздо больше активных и бодрых 74-летних, чем раньше?

Первым из этой печальной пары закатили мужа. На его теле не было никаких следов травм или борьбы. Между тем его внешний вид натолкнул меня на мысль о том, что он умер от переохлаждения. Цвет кожи в некоторых местах — на бедрах, локтях, коленях и кистях рук — изменился до характерного коричнево-красного. Подобное мне доводилось видеть только при переохлаждении.

— Там было чертовски холодно, — согласились полицейские. — Очень холодно для мая.