Клинки императора Стейвли Брайан

21

Нельзя обвинять человека, думал Каден, если он поверил, что Тан может дать ему некоторое послабление теперь, когда перед ним раскрыли тайну загадочных кента. В конце концов старшие монахи стали доверять ему, посвятили в секреты, открытые лишь для очень немногих людей в империи, – да что в империи, во всем мире! Нельзя обвинять человека в том, что после этого он решил, будто разговор в келье настоятеля был для него своего рода посвящением, признанием того, что с этих пор он уже не простой ученик, а… нечто большее. Такие мысли вполне оправданны, без улыбки думал Каден, но это еще не значит, что они верны.

Не успели они выйти из маленькой каменной лачуги, как Тан развернулся к нему, перегородив собой узкую тропинку. Каден был высоким, но старший монах был на полголовы выше, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отступить назад.

– Ваниате не из тех вещей, которые можно вызубрить, как математику или названия деревьев, – начал монах голосом, больше похожим на негромкое рычание. – Ваниате нельзя изучить. Ее невозможно запечатлеть в памяти. Нет смысла молиться, чтобы бог послал тебе эту мудрость во сне.

Каден кивнул, не вполне понимая, куда ведет этот разговор. Его умиал жестко усмехнулся.

– Ты быстро соглашаешься. Чего ты не понимаешь, так это того, что пустота не просто вырастает в тебе, подобно растению. Вспомни внутренности горшков, которые ты недавно лепил. Чтобы сделать их пустыми, тебе приходилось запускать пальцы в глину и опустошать их силой.

– Мне кажется, это скорее похоже на убеждение, чем на силу, – возразил Каден, осмелевший благодаря доверию настоятеля и своим новообретенным познаниям. – Если нажимать слишком сильно, горшок сломается.

На протяжении долгой, неприятной паузы Тан рассматривал его. Его взгляд был острым, как гвоздь.

– Если ты чему-нибудь и научишься под моим руководством, – медленно проговорил старый монах, – то это будет вот что: «Пустота существует только на месте чего-то другого, что было удалено».

И вот так Каден оказался на голом пятачке земли, зажатый между задней стеной трапезной и низким скальным выступом, с лопатой в руке и наполовину вырытой ямой перед собой. В нескольких футах, скрестив ноги в тени можжевелового куста, сидел Тан. Его глаза были прикрыты, дыхание ровное, как если бы он спал, но Каден знал, что это не так. Он не стал бы биться об заклад, что его умиал вообще когда-либо спит.

Монах велел ему выкопать яму с отвесными стенками, в два фута шириной и глубиной в собственный рост. Ветерок доносил аромат тушеного лука и душистого черного хлеба; через окна трапезной Каден мог слышать негромкие голоса беседующих монахов, скрежет отодвигаемых скамей, стук деревянных ложек о глиняную посуду – монахи наполняли свои миски. В его желудке заурчало, однако он принудил себя выбросить из головы мысли о голоде и снова обратиться к поставленной перед ним задаче. Что бы ни ждало его впереди, ему станет только хуже, если Тан решит, что ученик отлынивает от работы.

Земля была плотной и каменистой, пересохшей, словно черствый хлеб, в ней было больше гравия, чем земли. Время от времени Кадену приходилось наклоняться ко дну ямы, чтобы вытащить руками очередной крупный камень, – для этого было необходимо сперва выскрести вокруг него бороздку, а потом запустить под камень пальцы и вытянуть его из гнезда. Дело продвигалось медленно. Каден обломал ногти на двух пальцах, все его руки были покрыты кровоточащими ссадинами и порезами. Тем не менее к вечернему колоколу Каден сумел вырыть в земле яму приблизительно нужных размеров.

Когда работа была завершена, Тан поднялся на ноги, подошел к краю ямы, кивнул и указал рукой на дно.

– Забирайся.

Каден колебался.

– Забирайся, – повторил монах.

Каден осторожно залез в яму. После того как его ноги коснулись неровного дна, он едва мог выглянуть за край. В открытых окнах трапезной показались лица нескольких младших монахов. Различные наказания были в Ашк-лане обычным делом, но у Тана никогда прежде не было ученика, и очевидно, они питали некоторый интерес к судьбе Кадена. Им не пришлось долго ждать, чтобы удовлетворить свое любопытство. Монах взял лопату и, без всякого внимания к ушам и глазам Кадена, принялся забрасывать землю обратно в дыру.

У него ушло в десять раз меньше времени на то, чтобы заполнить яму, чем у Кадена – на то, чтобы ее вырыть. Когда Каден поднял руку, чтобы смахнуть землю с глаз, Тан покачал головой.

– Держи руки по бокам, – сказал он, продолжая равномерно кидать в яму лопату за лопатой.

Когда до подбородка Кадена оставался какой-нибудь дюйм, он попытался протестовать. Новая порция земли угодила ему прямо в открытый рот, и прежде чем он успел откашляться и отплеваться, Тан довел уровень почти до его носа. Острые камни впивались в его тело в десятке мест. Плотная земля давила, как свинец, и Каден почувствовал, как внутри него поднимается паника. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, не мог даже набрать полную грудь воздуха. Вдруг он осознал, что может здесь умереть. Стоило его умиалу бросить ему на голову еще несколько лопат земли, и он задохнется под слоем каменистой почвы, неспособный ни вздохнуть, ни двинуться, ни крикнуть.

Он закрыл глаза, отпустив свой ум в свободное плавание. «Страх – это сон, – сказал он себе. – Боль – это сон». Поднимающаяся внутри него волна паники отхлынула. Он сделал неглубокий вдох через нос, сосредоточившись на ощущении воздуха в легких. С закрытыми глазами он задержал дыхание на семь ударов сердца, затем медленно выдохнул, расслабляя тело по мере того, как воздух выходил наружу. Страх вытекал через его стопы, через кончики пальцев, впитываясь в окружающую почву, и наконец он снова ощутил спокойствие. Ум учится у тела, и если сохранять тело неподвижным, перестать бороться, то и ум через какое-то время успокоится.

Открыв глаза, Каден обнаружил, что Тан пристально рассматривает его, полуприкрыв веки. Юноша подумал, что его умиал хочет что-то сказать – поддразнить его или изречь напоследок что-нибудь многозначительное. Вместо этого монах вскинул лопату на плечо, повернулся и без единого слова зашагал прочь, оставив своего ученика погребенным в жесткой, неподатливой почве.

Каден остался один. Звуки из трапезной, сперва громкие, постепенно затихли, когда монахи, закончив вечернюю трапезу, разошлись кто в медитационный зал, кто в уединенную тишину своих келий. Большое каменное здание загораживало ему вид на садящееся солнце, но постепенно небо потемнело, став из голубого темно-сизым. Поднялся ночной ветер с гор, холодный и колючий, и принялся бросать ему в лицо пыль и мусор.

Долгое время Каден не мог думать ни о чем, кроме давления земли, этого непрерывного, облегающего ощущения ее тяжести на своем теле, сжимающей грудь каждый раз, когда он вдыхал воздух. Было невозможно двинуться, даже пошевелиться, и мышцы на его ногах и в нижней части спины вскоре свело в знак протеста против такого заточения. По мере того, как воздух и земля делались холоднее, его тело начала сотрясать неконтролируемая дрожь.

«Успокойся, – сказал себе Каден, делая неглубокий вдох. – Это не нож в ребрах и не петля на шее. Это не пытка; это всего лишь земля. Валин, должно быть, каждый день испытывает что-нибудь еще и похуже на своих тренировках».

После того как ему наконец удалось справиться с дрожью в теле, пришел страх. В последнее время он не так уж часто вспоминал растерзанную козу. Тварь, разорявшая монастырское стадо, пока что не отваживалась приближаться к монастырю на расстояние нескольких миль. И тем не менее… Перед его внутренним взором, непрошеный, возник сама-ан разбитого черепа. В своем нынешнем состоянии, обездвиженный, по уши закопанный в землю, Каден представлял собой еще более легкую добычу, чем самая старая из коз. До сих пор тварь не нападала на людей, однако и Тан, и Шьял Нин настаивали, что она может быть опасна, и требовали, чтобы послушники и ученики ходили парами.

Уже почти стемнело, когда Каден услышал тихий хруст гравия у себя за спиной. Повернуться не было возможности; он не мог даже шевельнуть головой – любое усилие подобного рода вызывало пронзительную боль, идущую от шеи вниз по спине. «Может быть, это Тан», – подумал он, пытаясь уверить себя, что умиал вернулся, чтобы его выкопать. Тем не менее было маловероятно, что старый монах освободит его еще до ночного колокола. Каден открыл было рот, чтобы крикнуть, спросить, кто идет, но в рот моментально набилась земля, обволакивая язык и угрожая удушьем. Каден почувствовал, как сердце заколотилось под тяжестью земли, игнорируя все попытки замедлить его биение.

Шаги приблизились, потом замерли у него за спиной. Каден сумел откашляться, освободив горло от песка, но говорить по-прежнему не мог. Чья-то рука легла ему на макушку и принялась запрокидывать его голову назад, назад, до тех пор, пока он не уставился в ночное небо. Кто-то склонился над ним. Копна вьющихся волос…

Акйил!

Каден почувствовал, как его конечности слабеют и словно наполняются водой от облегчения. Ну конечно! Его друг, должно быть, прослышал о наложенном на него наказании и не мог не прийти позлорадствовать.

– Ты ужасно выглядишь, – объявил тот, окинув Кадена быстрым взглядом.

Каден попытался ответить и был вознагражден новой порцией земли во рту. Акйил отпустил его голову и обошел кругом. Он сел на землю перед Каденом.

– Я бы откопал тебя чуток, – сказал он, показывая на засыпанную до краев яму, – но Тан пригрозил, что, если я сдвину с места хотя бы камешек, он зароет меня рядом с тобой и оставит в таком положении еще дольше, чем тебя. Наверное, можно было бы сделать героический поступок и все равно тебя выкопать, будучи преданным другом и все такое… Но жизнь научила меня не особенно геройствовать.

Он пожал плечами и прищурился, словно пытаясь разглядеть выражение на лице друга.

– Ты что, рассердился на меня? – спросил он. – Выглядит так, как будто ты рассердился, но с этими твоими пылающими глазами трудно разобрать, сердишься ты или просто смотришь. Или, может, тебе просто надо отлить? Кстати говоря, как ты умудряешься отливать в таком положении?

Каден молча проклял друга за это напоминание о растущем давлении в его мочевом пузыре. Похоже, что одной из вещей, которые Тан намеревался выдолбить из своего ученика, было чувство собственного достоинства.

– Прости, что я поднял этот вопрос, – продолжал Акйил. – И не злись. Уверен, для всего этого имеются веские причины. Только подумай: если твой умиал настолько в тебе заинтересован, это значит, что ты делаешь настоящие успехи в своем обучении!

Он воодушевленно закивал.

– В любом случае, тебе должно быть радостно узнать, что наши судьбы связаны. Все время, пока ты будешь гнить в своей могилке, Тан хочет, чтобы я сидел за твоей спиной, видимо на случай, если птичка попытается нагадить тебе на голову или что-нибудь в этом роде. – Он нахмурился. – Вообще-то он не оставил конкретных инструкций, что мне делать, если тебе на голову нагадит птичка, но в любом случае Тан хочет, чтобы я был здесь и присматривал за тобой.

Он потрепал Кадена по голове и поднялся на ноги.

– Уверен, тебе это доставит утешение. Только подумай: что бы с тобой ни происходило, я все время буду здесь, рядом с тобой!

– Акйил, – раздался голос Тана, прорезавший темноту. – Ты здесь для того, чтобы наблюдать, а не болтать. Еще одно слово, сказанное тобой моему ученику, и ты присоединишься к нему.

Больше Акйил не издал ни звука.

Семь дней Каден оставался в яме, варясь в полуденном зное и дрожа от холода в своем земляном гробу, когда солнце опускалось за степь на западе и на небе расстилался звездный занавес, заливая землю холодным, далеким светом. Он должен был чувствовать облегчение от того, что не остался один, однако общество Акйила, если это можно было так назвать, приносило ему мало утешения. По настоянию Тана тот молча сидел там, где Каден не мог его видеть, и спустя день Каден практически забыл о нем.

Зато в его голове постоянно роились тысячи мелких вопросов, крошечных проблем, которые он не мог решить, и которые из-за этого вырастали до умопомрачительных размеров. К примеру, чешущаяся лодыжка, которую он прежде бы почесал и забыл, даже не обратив особенного внимания, теперь донимала его целых два дня. Игла боли от судороги в лишенной возможности двинуться руке распространилась вверх по плечу и прошла дальше в шею. При рытье ямы Каден растревожил близлежащий муравейник, и теперь насекомые ползали по всему его лицу, заползали в нос, в уши и глаза, пока ему не начало казаться, что эти твари кишат повсюду, прорывая ходы в почве и покрывая его кожу сплошным слоем.

Каждые два дня кто-то отбрасывал землю, закрывающую его рот, и вливал туда чашку воды. Каден жадно глотал, и даже дошел до того, что попытался сосать влажную почву, когда вода закончилась. Об этом он впоследствии жестоко пожалел, несколько часов спустя обнаружив, что его рот облеплен грязью, которую невозможно выплюнуть. Каждую ночь, ближе к утру, ему удавалось урвать несколько часов сна, когда монахи расходились по своим кельям и в центральном дворе воцарялась тишина. Однако даже во снах его преследовали образы плена и стискивающих стен, и он просыпался измученным и выбившимся из сил только для того, чтобы обнаружить, что его кошмары реальны.

К концу первого дня он решил, что сойдет с ума. К четвертому его уже вовсю одолевали галлюцинации о воде и свободе – живые, плотные видения, в которых он плескался и резвился в одном из холодных горных ручьев, размахивая руками и брыкаясь словно сумасшедший, хлебая воду огромными глотками и до отказа наполняя грудь чистым, прозрачным горным воздухом. Когда монахи приносили ему пить, он с трудом мог отличить их от плодов своего воображения и смотрел на них широко раскрытыми глазами, словно на привидения или призраков.

Когда он проснулся утром восьмого дня, стоял холодный рассвет. Небо было серым, словно грифельная доска; над восточными пиками, слабый и водянистый, пробивался свет солнца. Несколько монахов уже встали и передвигались по двору, совершая свои утренние омовения – единственным звуком, доносившимся до него, был хруст гравия на дорожках под их босыми ногами. На протяжении нескольких мгновений ум Кадена работал с чистотой и ясностью, которую, как ему казалось, он утратил много дней назад. «Тан никогда меня не откопает, – осознал он. – Он оставит меня здесь навсегда, если я не научусь тому, чего он от меня добивается». Эта мысль должна была бы наполнить его отчаянием, однако он больше не уделял особенного внимания мыслям. Реальность словно бы ускользала от него, он больше не мог ее ухватить; и поскольку в его реальности не было ничего, кроме гроба из твердого камня и неподатливой почвы, он был рад отпустить ее на волю. В конце концов, может быть, Каден и испытывал страдание, но если Кадена больше не было, то и страдание на этом прекращалось.

Какое-то время он наблюдал за полупрозрачным белым облачком, легким, как воздух, где-то на невероятной высоте. Когда оно уплыло за пределы его поля зрения, он начал смотреть просто на широкое серое пространство неба. «Пустое небо, – отрешенно подумал он. – Воплощенное ничто». Если бы не было этого безграничного пространства, облаку было бы негде плыть. Без него звезды не могли бы вращаться по своим орбитам. Без этой великой пустоты деревья бы иссохли, свет померк; люди и звери, ходящие и ползающие по земле, без усилий передвигаясь в этом огромном пространстве небес, задохнулись бы под неизмеримой тяжестью – точно так же, как он сейчас медленно задыхался под слоем почвы. Каден смотрел в небо до тех пор, пока не почувствовал, будто вот-вот упадет вверх, оторвется от земли и рухнет в это бездонное ничто, сперва превратившись в еле заметную точку, а после полностью растворившись.

Два дня спустя Тан вырвал его из этого оцепенелого состояния. Каден не видел своего умиала с начала своего испытания и теперь поднял на него глаза в смятении, пытаясь понять, что означает эта фигура в балахоне, возвышающаяся над ним.

– Что ты чувствуешь? – после долгого молчания спросил монах и присел на корточки, чтобы отгрести землю от Каденова рта.

Каден размышлял над вопросом, поворачивая его в уме так и этак, словно непонятный гладкий камешек. «Чувствовать». Он знал, что означает это слово, но забыл, как оно связано с ним самим.

– Я не знаю, – ответил он.

– Ты злишься?

Каден слегка качнул головой в знак отрицания. Ему пришло в голову, что у него, вообще-то, есть причина для злости. Однако его заточение было фактом. Окружающая его земля была фактом. Его жажда была фактом. Бессмысленно злиться на факты.

– Я мог бы оставить тебя здесь до новолуния.

Новолуние… Каден каждую ночь наблюдал за луной, смотрел, как время отрезало от нее один блистающий ломтик за другим. Сейчас она была еще достаточно полной – полумесяц с небольшим животиком. До новолуния оставалось больше недели. Раньше подобная мысль наполнила бы его ужасом, но у него не оставалось больше сил, чтобы испытывать ужас. У него не было сил даже на то, чтобы ответить.

– Ты готов к тому, чтобы я тебя откопал? – настаивал Тан.

Каден во все глаза смотрел на него, на бугристые шрамы, сбегающие по сторонам его черепа. «Интересно, где он получил эти шрамы», – отрешенно подумал он. Монах был окружен сплошными загадками. Не было смысла пытаться угадать правильный ответ на заданный вопрос. Тан либо выпустит его, либо нет, в зависимости от неких таинственных соображений, владеющих им в данный момент.

– Я не знаю, – снова ответил Каден. Его голос звучал хрипло и непривычно.

Старый монах еще какое-то время рассматривал его, затем кивнул.

– Хорошо, – сказал он и махнул рукой Акйилу, показывая на землю вокруг Кадена. – Копай.

Вначале ощущение было странным и беспокоящим. Когда давящая тяжесть, столько дней сковывавшая его, сжимавшая его тело, начала пропадать, Каден почувствовал, будто он падает, падает без конца. Слыша хруст гравия под сталью лопаты, Каден ощущал, как в него тонкой струйкой вливается нечто… Мысли, понял он. Эмоции.

– Вы меня выпускаете?

– Лучше было бы, конечно, подержать тебя там еще недельку, – отозвался Тан, – но обстоятельства изменились.

Каден сощурился, пытаясь уловить смысл сказанного.

– Обстоятельства?

Земля была вокруг. Небо – повсюду над головой. Солнце прорезало свою неизбежную дугу сквозь голубизну неба. Таковы были обстоятельства. Что тут могло измениться?

На солнце набежала тучка, погрузив лицо монаха в глубокую тень.

– Я бы оставил тебя здесь подольше, но это больше небезопасно.

22

Утро Халовой Пробы задалось ясным и зябким. Валин испытал облегчение, когда водянистый рассвет наконец начал растекаться над горизонтом. Полночи он проворочался без сна, раздираемый тревогой за Ха Лин, которая изводила его всю прошедшую неделю, и более смутным страхом перед грядущим жестоким испытанием – испытанием, которое должно было определить дальнейшее течение его жизни. Это, конечно, очень здорово, когда тебя с детства выбрали в ряды кеттрал, очень здорово провести полжизни в тренировках на островах. Однако если ты провалил Халову Пробу – все кончено, годы работы идут насмарку, исчезают, словно вчерашний ветерок.

«Доживи до конца недели, – повторял он себе снова и снова. – Если ты не переживешь эту неделю, ты не сможешь помочь никому – ни Лин, ни Кадену, вообще никому».

Погода была холодной для Киринских островов, и пока кадеты собирались на скалистом мысу под раскидистым гробовым дубом, с севера быстро надвигался угрожающе-черный фронт, погружая волны под собой в тень и взбивая их верхушки в пенную кашу. Если разразится шторм, Проба с самого начала превратится в кошмар; впрочем, командование Гнезда придавало погоде не большее значение, чем неизбежным травмам, которые предстояло получить кадетам. Вступая в ряды кеттрал, ты знаешь, на что подписываешься: порой идет дождь, порой кто-нибудь что-нибудь ломает. Твое дело – перевязать раны, застегнуть штормовку и выполнить задание.

Валин окинул взглядом кадетов, ища Лин, но та стояла на дальнем краю группы – так далеко от него, как только могла. Они встретились взглядами лишь на короткое мгновение; глаза девушки были пустыми и непроницаемыми. Другое дело Балендин с Юрлом. Юрл стоял всего лишь в нескольких футах от Валина, вполголоса о чем-то пересмеиваясь с одним из своих приспешников. Поймав взгляд Валина, он подмигнул ему. Валин силой заставил себя дышать, держать руки по швам, повернуть вглубь поток крови, прихлынувший к глазам. Когда Лин покинула его палату в лазарете неделю назад, Валин едва не отправился за ними двумя сразу же после этого; он был готов выбраться из своей кровати, невзирая на пробитое плечо, дотащиться до их барака и переломать им руки-ноги к Кентовой матери.

Как ни странно, именно Юрл с Балендином были причиной того, что он передумал. Пытаясь сползти с больничной койки, ругаясь во всю мочь, чтобы справиться с мучительной слабостью внизу живота, он внезапно вспомнил их схватку на ринге: как Балендин подначивал Лин, пока она не клюнула на наживку, как затем Юрл издевался над ней, вынудив Валина повторить ее ошибку. Эти двое и сейчас использовали ту же тактику, понял он, – только в более крупном, более ужасном масштабе. Они знали, что он придет за ними. Как он мог не прийти после того, что они сделали с Лин? И так же как и на ринге, они заранее рассчитывали на это. Они были готовы.

Валин понятия не имел, что за мерзкую игру они ведут, не мог даже догадываться о ее правилах или цели, но одно было несомненно: делать ходы, которые они ему предлагают, – самый верный способ проиграть. А он не имел намерения проигрывать; не в этот раз. Когда над их головами загрохотал гром, он снова поймал взгляд Юрла и подмигнул ему в ответ. На лице молодого кадета промелькнула тревожная гримаса, он нахмурился и отвел глаза в сторону.

Первые капли дождя вовсю молотили по земле, когда Дэвин Шалиль, командующая операциями на северо-востоке Вашша, взошла на небольшое возвышение. Не тратя время на предисловия, она обратилась к ним:

– Сегодня вы начнете вашу Пробу – если не откажетесь от этого решения.

Она сделала паузу, неторопливо осматривая кадетов одного за другим. Шалиль была хрупкая женщина, ей перевалило уже за шестой десяток, однако Валину пришлось сделать над собой усилие, чтобы встретить этот непреклонный взгляд.

– Я пришла сюда, – наконец закончила она, – чтобы убедить вас отказаться от испытания.

Ее слова были встречены удивленным бормотанием; кадеты смущенно переглянулись. Восемь лет они готовились к этому моменту, и теперь им предлагают все бросить? Валин всматривался в лица товарищей: Талал выглядел настороженным, встревоженным; Лейт, по-видимому, решил, что все это – очередная шутка. Анник, возможно, размышляла о сложностях парусного вооружения небольшого судна, которое ей было приказано провести вокруг мыса. Гвенна, хмурясь, сосредоточенно соскребала что-то со своей униформы. Только Лин не выказывала ни малейших эмоций: ее глаза были по-прежнему пустыми, лишенными выражения. Эти глаза пугали Валина больше, чем грядущее испытание.

– Предстоящая Проба, – продолжала Шалиль, когда волнение, вызванное ее словами, несколько улеглось, – названа, как вы все хорошо знаете, именем Хала, Владыки Тьмы, Совиного Короля, Властелина Ночи. Хотя наши солдаты здесь поклоняются кому захотят, именно Хал гасит огни, Хал закрывает небо тьмой, как плащом, и Хал свивает тени, позволяя вам подобраться к врагу достаточно близко, чтобы воткнуть ему клинок между ребер.

Каден с удивлением слушал из ее уст столь длинные и вдохновенные обороты. Большинство командиров предпочитали выражать свои мысли теми же рублеными фразами, какими привыкли отдавать приказы солдатам на поле боя, и Шалиль не была исключением. Однако сегодня она по какой-то причине скорее ораторствовала, нежели просто говорила, как будто проводила религиозную церемонию, а не просто напутствовала своих подчиненных. Возможно, так оно и было – в конце концов, Проба, подобно всем обрядам, основывалась на жертвоприношении.

– Превыше всех богов кеттрал чтят Хала, – продолжала женщина, показывая на дерево за своей спиной. Свисающие с ветвей летучие мыши слегка покачивались, тихо шурша под порывами ветра. – Однако не обманывайте себя надеждой, солдаты: Хал не любит вас.

Валин поглядел на собравшихся. Ха Лин стояла почти прямо напротив него. Он попытался поймать ее взгляд, но она отказывалась смотреть в его сторону.

– Все вы слышали много рассказов о Пробе, – продолжала Шалиль, – но правды вы пока не слышали. Правда заключается в том, что лишения предстоящей недели высосут из вас все силы, сокрушат вас, может быть, даже сломают – но это будет только прелюдия. Проба, настоящая Проба, начнется через неделю для тех из вас, кому хватит глупости настаивать на своем.

Это было для Валина новостью. Все, что он до сих пор слышал о Халовой Пробе, заставляло предположить, что это всего лишь одно долгое учебное задание – разумеется, гораздо более жестокое, чем обычное, но в основе своей не отличающееся от всего того, с чем ему уже довелось столкнуться. В нескольких шагах от него Гвенна пробормотала что-то вроде «дерьмовая мистика» и плюнула на камни. Остальные кадеты были удивлены не меньше, хотя каждый реагировал по-своему. Анник сжала свой лук, натянутый и готовый к бою, так, словно собиралась пристрелить кого-то прямо тут, на месте; она неотрывно смотрела на командира, как ястреб на мышь. Сами Юрл отпустил какую-то шуточку, которую Валин не расслышал, и Балендин кивнул ему. Влажный воздух наполнился беспокойством.

– Подробности относительно Пробы станут известны тем, кто успешно справится с этой первой неделей, но я могу сказать вам одно: некоторых из вас она сломает, сломает ужасно и непоправимо, на всю жизнь. – Шалиль помолчала, дожидаясь, пока ее слова дойдут до сознания кадетов. – После этих восьми лет никто не сомневается в вашей доблести. Сделайте шаг вперед сейчас, и ваши труды будут окончены. Арин ждет вас, до него всего лишь день плавания.

Арин… Остров неудачников. Гнездо не имело намерения отпускать солдат, прошедших подготовку в рядах кеттрал, обратно в мир, чтобы они становились наемниками или шпионами. Поэтому те, кто не сумел или не захотел пройти Халову Пробу, направлялись на остров Арин, расположенный возле северо-западного окончания Киринской цепочки. Это был самый комфортабельный из островов, с умеренным климатом и более пышной растительностью, чем остальные; он поднимался из моря в хаосе зелени и голубизны. Империя хорошо заботилась о тех, кто отказался от Пробы: им предоставлялись прекрасные дома и пропитание в избытке, все за счет добрых аннурских граждан. Это была сытая, привольная жизнь, жизнь, за которую десятки тысяч жителей обоих континентов готовы были стать убийцами, однако неудавшиеся солдаты платили за нее своей свободой. Они должны были жить на Арине, в этом тропическом раю, до самой своей смерти.

Вперед не вышел никто. Шалиль кивнула, словно и не ожидала ничего другого.

– Предложение остается в силе, – сказала она. – Запомните это на будущее. Вспоминайте об этом, когда будете выбиваться из сил в прибое, пробираться сквозь пески, тонуть в открытом море. И не забывайте также, что предстоящая вам неделя – самая легкая часть, тихая прелюдия к тому, что будет дальше. В любой момент, вплоть до самого конца, вы можете уйти от всего этого, решить, что жизнь кеттрал – не та жизнь, которой вы для себя хотите.

Кадеты по-прежнему стояли в каменной неподвижности, не рискуя встречаться глазами друг с другом.

– Ну хорошо, – заключила Шалиль, встряхивая головой, словно была недовольна. – Прелюдия к Пробе начинается.

Она повернулась налево.

– Фейн, Сигрид, на протяжении следующей недели они ваши.

Адаман Фейн выступил вперед.

– Вы, червяки, должны усвоить одну вещь, – прорычал он, и его лицо прорезала нехорошая улыбка. – Я не признаю мужчину готовым к тому, чтобы стать кеттрал, пока не увижу, как он блюет собственной кровью!

– А как насчет женщин? – выпалила Гвенна.

Фейн широко ухмыльнулся.

– Ну, у женщин болевой порог выше, так что с вами приходится поступать еще более жестко.

* * *

Следующие шесть дней прошли в сплошном тумане, наполненном болью и изнурением. Вместе с другими кадетами Валин бегал, пока обещанная кровь не начинала сочиться из вскрывшихся волдырей и ссадин, плавал, пока его не охватывала уверенность, что ему предстоит окончить свои дни на дне пролива, и после этого вытаскивал из воды свое обессиленное тело и снова пускался бегом. Он прополз бесчисленные мили на брюхе по зарослям огнелиста и торчащим камням, пронес на плече целый древесный ствол через весь остров и обратно, боролся с Талалом до тех пор, пока оба не рухнули без сил на пыльную площадку ринга, отчаянно хватая ртами воздух, после чего тяжелый ботинок пнул их в ребра, и грубый голос приказал им продолжать бегать. Он проплыл вдоль береговой линии в протекающей шлюпке, пользуясь обломком доски вместо весла. После этого у него отобрали доску и приказали повторить то же самое; полночи он загребал прибой голыми руками, пытаясь продвинуть вперед свое крошечное судно.

Каждый день около полудня повара вываливали на землю возле ринга несколько десятков свежеутопленных крыс, еще скользких и блестящих. Другой пищи им не предлагалось. Валин старательно заглатывал мясо, вырывал из тушек печень и сердце, разгрызал тонкие косточки в поисках костного мозга; его пальцы, и без того грязные, покрывались слоем крови и крысиных потрохов. В первый день его вырвало всем съеденным. Всю следующую ночь он проклинал себя, ворочаясь от мучительной боли, тщетно грызущей его желудок. На следующий день он съел все подчистую, включая глаза и мягкую кашицу мозга, и сумел удержать это в себе.

Вездесущие, словно призраки или духи, инструкторы были повсюду; они возникали перед изнемогающими кадетами, попеременно то насмехаясь над их усилиями, то протягивая им обманчиво-мягкую руку помощи.

– Тебе не обязательно это делать, – нашептывал Блоха Валину в какой-то момент четвертого дня испытания, склонившись над ним, когда он пытался вытянуть из прибоя тяжеленную бочку с песком. – Слушай, что я тебе скажу, малыш: думаешь, сейчас тебе плохо? Так вот дальше будет только хуже!

Валин раздраженно буркнул что-то неразборчивое, скорее сам себе, и продолжал толкать бочку.

– Сын императора, – задумчиво продолжал командир. – Перед тобой множество возможностей… Может быть, тебе даже необязательно отправляться на Арин. Мы могли бы сделать для тебя исключение. Почему бы тебе не плюнуть на это дело? Мы тебя помоем, почистим… Посадим на быстрый корабль до дома. В этом нет ничего постыдного.

– Иди… к черту! – пропыхтел Валин, яростным рывком вытаскивая непокорную бочку из мокрого, засасывающего песка и наваливаясь на нее всем телом, чтобы вкатить ее на дюну.

Блоха добродушно захохотал, но убрался восвояси.

Не все кадеты оказались столь же упорными. Боль и измождение нарастали с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутой, пока не начало казаться, что солнце застопорилось на своем пути через небеса и невыносимые мучения будут продолжаться вечность, дольше, чем вечность, – неизмеримая бездна страданий, организованная Мешкентом собственноручно. Цветущие берега Арина манили к себе: рай, наполненный покоем и отдыхом, куда можно попасть… просто прекратив бороться, просто сдавшись. Валин наконец-то оценил всю изощренную гениальность этого предложения. Прижми человека к стене, и у него не будет другого выбора, кроме как сражаться; предложи ему комфортабельную отставку еще до достижения двадцатилетнего возраста, и ты узнаешь, кто на самом деле предан своему делу. Ощущая приступ бессильной зависти, Валин смотрел, как один, а за ним другой, а потом еще шестеро кадетов выбыли из Пробы, поддавшись вкрадчивым нашептываниям инструкторов.

«Даже не думай», – приказал он себе, напрягая все силы, чтобы выволочь из моря еще одну наполненную песком бочку. Что бы там ни говорил Блоха, провал означал Арин, Арин означал, что он никогда не покинет острова, а это, в свою очередь, значило, что Каден и Адер останутся без поддержки, а Эми и Ха Лин – без отмщения. «Даже во сне не думай об этом!»

На пятый день он оказался бок о бок с Гвенной – они были запряжены, как волы, в большую повозку, груженную булыжниками. На верхушке кучи восседал Якоб Раллен, старший инструктор кадетов, с бичом в правой руке.

– Вперед, мои ослики! – вскричал он своим пронзительным голосом и щелкнул бичом у самого уха Валина, так, что до крови рассек кожу. – Поехали!

Гвенна оглянулась на Валина. Половину ее лица закрывал лиловый припухший синяк, но зеленые глаза оставались по-прежнему непокорными.

– На счет «три»? – пропыхтела она, наваливаясь на упряжь и готовясь к рывку.

– Может, просто задушим его собственным бичом и покончим на этом? – предложил Валин, тоже вкладывая вес в кожаные ремни и упираясь ногами в землю.

Повозка заскрипела и неохотно тронулась с места. Бич опустился снова, на этот раз куснув за щеку Гвенну.

– Душить – это не в моем стиле, – отозвалась она.

Гвенна была на голову ниже Валина, но силы у нее хватало, и когда они вдвоем начали тянуть, повозка понемногу набрала скорость и принялась подпрыгивать на каменистой поверхности.

– Как насчет подложить фитиль ему в постельку? – пропыхтел Валин, втягивая воздух в измученные легкие и наваливаясь на ремни.

– Слишком быстро. И потом такой жирдяй, как он, – мы потом будем отскребать шматки сала с потолка.

Валин ухмыльнулся, несмотря на боль.

– А может, просто сбросить его с повозки и проехаться по нему сверху?

– Я готова следовать за вами, мой принц, – провозгласила Гвенна, но тут еще один щелчок хлыста утихомирил их обоих.

Время от времени Валину удавалось мельком увидеть Ха Лин. На третий день он заметил, как она плывет через бухту, таща за собой баржу: ее лицо было сведено гримасой судорожной решительности. Ему хотелось окликнуть ее, как-то подбодрить, но он сам еле стоял на ногах, и к тому же она явно не могла слышать ничего, кроме соленых волн, плескавших ей в уши. Он сделал попытку задержаться, подождать, пока она достигнет мола, но один из инструкторов врезал ему каменным кулаком по почкам, согнал со скалы и послал, спотыкающегося, делать еще одну мучительную пробежку вокруг побережья.

Каждый вечер, после того как изматывающее полуденное солнце наконец стекало за горизонт, Валин продолжал бороться в темноте, трясясь и стуча зубами от холода в волнах. Его мозг сработался до состояния тупой болванки, изможденное тело перешло все пороги боли и страдания, оказавшись в мире мертвого, свинцового бесчувствия.

В какой-то момент – кажется, это было уже на шестой день – он оказался в полосе прибоя бок о бок с Лейтом. Вдвоем они вытаскивали на сушу затопленную шлюпку.

– Тяни! – подбадривал товарища Валин, сам наваливаясь на веревки так, что жилы, казалось, вот-вот лопнут. – Тяни!

– Если ты еще раз скажешь мне «тяни», я брошу к чертям эти веревки и вобью твой нос в твое царственное лицо! – задыхаясь, отозвался пилот, тоже напрягаясь изо всех сил.

Валин не понял, было это шуткой или нет – тон Лейта казался абсолютно серьезным. Впрочем, после шести дней крысиного рациона и бесконечных мучений ему было уже все равно.

– Тяни! – снова завопил он, разражаясь безудержным хохотом. Какая-то смутная, полузабытая часть его сознания отметила, насколько безумно звучит его голос, но, не в силах остановиться, он снова взвыл: – Тяни, мерзавец!

Лейт что-то заорал в ответ, что-то настолько же безумное и отчаянное, и вместе они наконец-таки вытащили лодку на гальку – только для того, чтобы услышать приказ снова спустить ее на воду, впрячься в веревки и плыть, таща ее за собой, к кораблю, качавшемуся на якоре в миле от берега.

На протяжении этого заплыва Валин был уверен, что сейчас умрет. Его сердце никогда не билось так тяжко в грудной клетке. Он чувствовал, будто с каждым вздохом его рвет кровью и кусочками легких, и действительно, сплевывая в волны, он видел в слюне розовые комки. Ему говорили, что так бывает: тело попросту отказывает. Кадетам случалось умирать от разрыва сердца, когда их измученные тела ломались, перейдя предел своих возможностей. «Ну и хорошо! – думал он, таща непокорную лодку сквозь волны к кораблю, который, казалось, не приблизился ни на шаг. – Здесь хорошее место, чтобы умереть».

Когда он в конце концов втащил себя на борт, там стояли Блоха и Адаман Фейн. Оба хмурились и орали Валину что-то, чего он не мог понять. Из какого языка эти слова? Он обвел вокруг себя мутным взглядом, ища то, что необходимо тащить, бить, ломать – но не увидел ничего, кроме пустого пространства выскобленной палубы. Он стоял, остолбенело пялясь вокруг, и понемногу слова начали проникать в его сознание, словно вода, просачивающаяся через плохо заделанную крышу.

– …слышишь, что я говорю, идиот? – орал Фейн, маша толстым пальцем в нескольких дюймах от его носа. – Все кончено! По крайней мере, на сегодня. Предлагаю тебе рухнуть где-нибудь здесь на палубе и пару часиков поспать.

Валин таращился на него с полуоткрытым ртом. Потом его ноги подкосились, и он действительно рухнул, провалившись в оцепенелую, безнадежную темноту.

23

Трех часов сна было недостаточно даже по стандартам кеттрал, однако после семи дней и ночей безжалостных испытаний, каждое из которых было более жестоким, чем предыдущее, жесткая палуба корабля, везшего их на Ирск, наиболее отдаленный из островов Киринской цепочки, показалась Валину пуховым матрасом. Упав на твердые доски, он заснул глубоким сном без сновидений и проснулся только почувствовав неприветливый ботинок, впечатавшийся ему в ребра. Перекатившись, он вскочил на ноги, ничего не понимая, но хватаясь за поясной нож, одновременно отчаянно пытаясь вспомнить, где он находится, отыскать равновесие на качающейся палубе, приготовиться к продолжению страданий, которые стали теперь его жизнью.

– У тебя час до тех пор, пока мы доберемся до берега. – Это был Чент Ралл, приземистый ветеран, скроенный как бульдог и с таким же темпераментом. – Предлагаю тебе воспользоваться им, чтобы спуститься вниз и запихнуть в себя какую-нибудь жратву.

– Жратву? – тупо переспросил Валин, встряхивая головой, чтобы выгнать из нее туман.

Вокруг них другие инструкторы будили своих подопечных, валявшихся повсюду на палубе, словно мертвые тела. Корабль мягко переваливался с волны на волну, мачты поскрипывали; судно торопилось в порт, набрав в паруса доброго южного ветра.

– Ну да, жратву, – повторил Ралл. – Это такая штука, которую кладут в рот. Могу тебя порадовать: крыс вы есть больше не будете. Но есть и плохая новость: скорее всего, после этой кормежки вы вообще больше не будете есть. В Дыре практически нечего пожевать.

Валин понятия не имел, о чем тот говорит, но в его словах ему почудилась какая-то тяжесть, может быть, даже угроза.