Клинки императора Стейвли Брайан
– Крючья, – вымолвил Валин, наконец поняв, что это была за идея. – Крючья для мяса.
В детстве его болезненно притягивала кладовая глубоко в подвалах Рассветного дворца, где на угрожающего вида стальных крюках рядами висели разделанные туши забитых свиней, коров и овец. Они с Каденом порой проникали туда, подбивая друг друга задуть светильник и какое-то время пройти в темноте, вытянув перед собой руки, чтобы не натолкнуться на туши. Именно здесь он впервые узнал о существовании сердец, мозгов и печенок, именно здесь впервые понял, что если тело разрезать и выпустить кровь, то животное умрет. Это казалось не лучшим источником инженерных идей, но с другой стороны, ничего лучшего у них не было.
– Мы можем использовать крючья вместо пряжек.
Анник, сощурившись, склонила голову набок, словно что-то вычисляя, затем коротко кивнула.
– Хорошая идея.
Снайперша, конечно, была занозой у него в боку, но соображала она быстро. Чего нельзя было сказать об остальных членах крыла.
– Крючья где? – поинтересовалась Гвенна.
– Наверху, – ответил Валин, загораясь своей идеей. – Высоко на когтях Суант-ры, сразу у нас над головами. Мы набросим на крючья веревочную петлю с наших поясов, и наш вес будет удерживать нас на месте!
Лейт покачал головой.
– Здесь будет та же проблема, что и с пряжками: тебе не удастся скинуть петлю с крюка, пока ты на ней висишь.
Валин улыбнулся.
– Это было бы проблемой… если бы ты не считал для себя слишком сложным производить высадку по инструкции.
– А-а! – воскликнул Талал, на лице которого понемногу появилось понимание. – По мере того как угол пикирования будет становиться круче, петля будет соскальзывать ближе к концу крюка!
Валин кивнул.
– И когда пике станет практически вертикальным, она соскользнет совсем, и мы упадем вниз. Нам не нужно будет даже ничего трогать.
– Умно придумано, – согласилась Гвенна, хмуря брови, – но это будет значить, что мы все упадем одновременно.
– Необязательно. Мы можем слегка изменять наклон каждого из крюков, – возразил Лейт. – Первым пойдет тот, у кого крюк будет расположен под самым маленьким углом, последним – под самым большим. По мере того как Суант-ра будет входить в пике, вы начнете соскальзывать по очереди.
Талал кивнул.
– Это так логично! – изумленно проговорил он. – Почему ни одно из ветеранских крыльев не додумалось до подобного?
– Потому что их пилоты летают по инструкции! – ответил Валин, оценивающе поглядывая на Лейта. – На более пологих углах атаки крючья не сработают… на тех углах атаки, которых мы предположительно должны придерживаться.
– Это значит, что мы больше не подчиняемся приказам? – с усмешкой спросила Гвенна.
Валин понял, что впервые за все это время улыбается ей в ответ. Это, конечно, был небольшой шаг – совсем маленький шажок. Они пока не выстроили даже предварительной схемы будущей системы и близко не подошли к тому, чтобы начать ее тестировать; и тем не менее он впервые подумал, что понимает, о чем говорил ему Блоха: «Командуй тем крылом, которое у тебя есть, а не тем, которое ты хочешь иметь». Впервые они продемонстрировали, что могут работать согласованно ради решения общей задачи. «Как знать, – подумал он про себя с легкой улыбкой, – может быть, из нас в конце концов что-то и выйдет».
В этот момент дверь в мастерскую с грохотом распахнулась.
Дэвин Шалиль шагнула в комнату; по пятам за ней следовал Адаман Фейн и остальные четверо членов его крыла. Все были в полном боевом вооружении.
– О, только не надо говорить, что вы собираетесь заставить нас плавать под водой вокруг Карша! – простонал Лейт.
Валин было засмеялся, но звук замер у него в гортани. Стоявшие в дверях солдаты не поддержали шутку. Они даже не улыбнулись. Собственно говоря, осознал Валин, чувствуя, как у него поджимается живот, они, едва войдя в комнату, заняли стандартные позиции для атаки, словно собирались зачищать гнездо противника. Он сделал шаг вперед по направлению к Шалиль, пытаясь сформулировать нужный вопрос. Его остановил клинок Фейна, со свистом вылетевший из ножен и едва не уткнувшийся ему в горло.
– Меньше движений, – угрюмо проговорил его владелец. – Больше внимания.
Шалиль за один взгляд оценила ситуацию в комнате, затем повернулась к Валину. Она казалась не более взволнованной, чем домохозяйка, занимающаяся своими повседневными делами, однако когда она заговорила, в ее голосе послышалась сталь.
– Валин уй-Малкениан, – начала она, пригвождая его взглядом к месту, – начиная с этого момента ваше крыло отстраняется от всех тренировочных и боевых заданий. Вам разрешается свободно передвигаться в пределах Карша, но запрещается покидать остров, запрещается носить оружие, а также запрещается самостоятельно вступать в какие-либо взаимоотношения с другими крыльями, командирами либо кадетами, вплоть до окончания расследования.
Валин впервые слышал эти слова, но узнал в них звучание четкой юридической формулировки.
– Какого расследования? – спросил он гневным тоном, несмотря на клинок Фейна, по-прежнему маячивший перед его лицом. – О чем вы говорите?
– Как известно вам и вашему крылу, – продолжала Шалиль, – устав кеттрал запрещает самовольные нападения на гражданских лиц, будь то жители империи или других стран. До моего сведения час назад дошло, что один из членов вашего крыла, возможно, является участником подобного нападения.
– Что? – переспросил Валин, отчаянно пытаясь уследить за нитью беседы, найти хоть какую-то почву под ногами. – Кто? И как это «дошло до вашего сведения»?
– Сами Юрл, – отозвалась Шалиль. – По его словам, несколько недель назад на Крючке была убита молодая женщина, проститутка по имени Эми, фамилия нам неизвестна. Юрл предоставил нам убедительные свидетельства того, что ваш снайпер была замешана в этом деле.
Шалиль кивком указала на Анник.
– Сами Юрл? Этот чан маринованного поросячьего дерьма? – взорвалась Гвенна, вскакивая с места. – Почему вы его вообще слушаете?
– Командир, призовите своих людей к порядку, – проговорила Шалиль, не отрывая взгляд от лица Валина, – иначе они могут пострадать.
– Вообще-то вы могли бы говорить со мной, – сказала Гвенна, делая шаг вперед. – Я здесь, рядом с вами.
– Гвенна! – рявкнул Валин, сам удивляясь командной резкости в своем голосе. – Не сейчас!
На мгновение ему показалось, что она не подчинится, однако Талал положил руку ей на плечо, и Гвенна, напоследок еще раз передернувшись от гнева, выругалась и с грохотом рухнула обратно на свой стул.
В животе Валина словно бы открылась дыра. Ему хотелось закричать, что это невозможно, что Юрл разыграл его, разыграл Шалиль, разыграл всю их Кентом клепанную контору. Ему хотелось заорать, что Анник невиновна, – но он не мог. Из того, что он знал, Юрл вполне мог быть прав.
– Где он? – наконец сумел произнести Валин. – Я хотел бы поговорить с ним лично.
Шалиль покачала головой.
– Этим утром я отослала Юрла с острова, на их первое задание. В любом случае устав запрещает вам подобные контакты до тех пор, пока расследование не будет завершено.
– Но почему мы все под арестом? – возмущенно спросил Лейт. Слава богам, хоть он остался сидеть на месте, но сейчас он агрессивно наклонился вперед, положив руку на поясной нож. – Если вас интересует Анник, почему бы вам просто не взять и не посадить ее под замок, а остальных оставить в покое?
– Дерзкий тон вопроса спишем на ваше потрясение, солдат, – ровно отозвалась Шалиль. – Гнездо считает… благоразумным подвергать аресту все крыло в случаях проведения расследования относительно поведения одного из его членов. Нам не нужны никакие скоропалительные «вызволения» или «решительные битвы». Братские отношения внутри крыла бывает трудно преодолеть.
Она окинула их группу критическим взглядом.
– Впрочем, в вашем случае это, кажется, едва ли будет проблемой.
– Клинки и луки, – произнес Фейн. – Мы конфискуем все.
– Владение любым оружием, помимо поясного ножа, с этого момента и до окончания расследования будет рассматриваться как измена, – добавила Шалиль. – До тех пор, пока мы все не выясним, вы пятеро можете считать себя гражданскими лицами.
37
Когда они вышли во двор, Мисийя Ут устремил на Кадена пристальный взгляд. Его темные глаза показались Кадену еще холоднее и темнее, чем он помнил из детства. Воин не улыбнулся ему и даже не кивнул, он лишь повернулся к настоятелю и проговорил:
– Ваше счастье, что мальчик цел и невредим.
О чем бы ни был у них спор, на Кадена произвело впечатление то, что Нин сумел сохранить самообладание. Старый монах, конечно, был не слаб духом, но, по сравнению со взглядом Ута лед мог показаться теплым, а сталь мягкой.
Настоятель собрался что-то ответить, но Ут уже повернулся обратно к Кадену. Опустившись на одно колено, он поднес ко лбу руку в кольчужной рукавице. Его спутник в точности повторил его движение, и оба заговорили вместе, так что их голоса сливались в один, как если бы их речь была отрепетирована:
– Да здравствует Наследник Света, Долгий Ум Мира, Держатель Весов, Хранитель Врат!
Эти слова прозвучали для Кадена словно эхо из парадных залов его детства. Это были древние слова, древние, как сама империя, твердые и неизменные, как камни Рассветного дворца. Он слышал это приветствие тысячи раз, когда его отец занимал свое место на Нетесаном троне или покидал дворец, чтобы пройтись вдоль по Дороге Богов, или появлялся на очередном официальном обеде. В детстве он любил слушать этот перечень титулов, но сейчас каждое слово вонзалось, словно холодный железный гвоздь в его позвоночник. Он знал, что будет дальше, знал, чем должна закончиться эта формула, и готов был умолять двоих посланцев остановиться, однако они неумолимо продолжали:
– Да здравствует тот, кто сдерживает тьму! Да здравствует император!
Каден почувствовал себя так, словно его сбросили с огромной высоты. Он словно летел кувырком, тщетно пытаясь зацепиться хоть за что-то прочное и знакомое. За пределами их маленького кружка, в который входили настоятель, аннурцы, Тан и он сам, монахи занимались своими повседневными делами; они расхаживали, склонив головы под капюшонами, спрятав руки в рукава своих балахонов, двигаясь размеренно и аккуратно, словно все в мире было по-прежнему. Однако это было не так. Ничто не осталось прежним. Произнесение приветствия, которое он только что услышал, перед кем бы то ни было помимо его отца приравнивалось к государственной измене высочайшей степени, каравшейся, согласно древнему и ужасному обряду, ослеплением и погребением заживо. То, что министр и эдолиец произнесли эти слова здесь и сейчас, могло означать только одно: его отец был мертв.
Непрошеные образы заполонили его мозг. Отец, терпеливо раз за разом натягивающий лук, в то время как они с Валином пытаются воспроизвести его ровное, плавное движение на собственных, гораздо более маленьких луках. Мрачное лицо отца, смотрящего, как вешают тех, кто похитил его сыновей. Отец, натягивающий великолепные золотые поножи, чтобы возглавить парад армий Объединенных Городов. Казалось невероятным, что Ананшаэль мог забрать человека, обладающего такой энергией и таким могуществом, еще до того, как ему исполнилось пятьдесят. Это было невероятно; однако Ут и мизран-советник явились сюда и произнесли неотвратимые слова.
Он не знал, сколько он стоял так, ошеломленный, пока в конце концов настоятель не прервал его ступор.
– Каден, – тихо произнес он, показывая на двоих людей, по-прежнему стоявших на одном колене, поднеся руку ко лбу.
Сперва Каден не понял, почему они до сих пор не поднялись. Потом он испуганно осознал, что они ждут его приказа, как тысячи раз до того, коленопреклоненные, ждали приказа его отца… Приказа своего императора. Он едва не застонал.
– Прошу вас, – слабым голосом проговорил он. – Прошу, встаньте.
Они поднялись – Ут не менее проворно, чем его спутник, несмотря на вес своих доспехов. Пока Каден пытался совладать со своим потрясением и собраться с мыслями, чтобы задать хоть какой-нибудь разумный вопрос, дверь в помещение для гостей со стуком распахнулась, и Пирр Лакатур не спеша выплыла во двор. Ее муж следовал в нескольких шагах за ней.
Три верхние пуговицы на блузке торговки были расстегнуты – по всей видимости, перед этим она предавалась послеобеденной дремоте. Она рассеянно почесывала ухо, дожидаясь, пока муж ее догонит, однако, завидев собравшихся во дворе людей, приостановилась, словно оценивая обстановку, и затем решительно двинулась вперед с широкой улыбкой на лице. Казалось, она пришла на деревенскую ярмарку и примеряется к Уту с министром, как к каким-нибудь краснорожим крестьянкам или перебравшим эля кузнецам, торговцам рыбой или галантерейщикам, которым собирается всучить свой товар. Хакин на несколько мгновений задержался, бессознательно одергивая полы своего камзола, словно пытаясь его разгладить. Пирр обратилась к эдолийцу, с небрежной почтительностью склонив голову:
– Да славится Санлитун, и да живет он вечно!
Гвардеец смерил ее равнодушным взглядом и промолчал. Министр, однако, отозвался:
– Санлитун, благословенны были дни его жизни, ныне мертв. Ты стоишь, в то время как должна была преклонить колена, ибо ты находишься в присутствии Кадена и-Санлитуна уй-Малкениана, двадцать четвертого наследника своего рода.
– Это кто? Вот этот щенок? – Пирр скептически рассмеялась, оглядывая Кадена.
Впервые ей довелось увидеть его и несмотря на ее бесцеремонную веселость, в этом мимолетном взгляде проскользнуло нечто настороженное и оценивающее.
Прежде чем Каден успел хотя бы подумать о том, чтобы выдохнуть, двуручный меч Ута покинул свои ножны, сверкнув яростным полукругом. Пирр еще не шевельнулась на волосок, даже не вздрогнула – а холодный клинок Мисийи Ута уже касался ее шеи, и от его легкого нажатия по коже стекала тонкая струйка крови. Глаза торговки расширились от удивления. Она запоздало попыталась поднять руку к клинку, но тут же передумала.
Не отводя взгляда от Пирр, Ут обратился к Кадену:
– Ваше Сияние! Следует ли мне снять ее голову с плеч или достаточно будет вырезать язык у нее изо рта?
Каден переводил ошеломленный взгляд с воина на торговку. Что случилось с тем Мисийей Утом, которого он знал, капитаном Темной Стражи, человеком, который на протяжении бесчисленных ночей присматривал за ним и его братом, следя, чтобы они спокойно спали в своих кроватях? Была ли эта перемена результатом кончины его отца? Эдолийцы клялись защищать императора ценой своих жизней; если Ут считал, что каким-либо образом несет вину за смерть Санлитуна… Такое может изменить человека, даже столь сильного, как тот солдат, которого помнил Каден.
Мысли каскадом проносились в его уме, сплетаясь в набухающий комок, вкупе с горем из-за смерти отца и смятением… из-за всего происходящего. Лишь несколько мгновений спустя он понял, что Ут так и не убрал клинка от шеи провинившейся женщины. Пирр стояла совершенно неподвижно, с остановившимся взглядом. Казалось, будто ей очень хочется поднять руку, чтобы отвести клинок, но она не смеет пошевелиться. Десяти минут не прошло с тех пор, как Каден копал монастырский погреб, а сейчас от его следующего слова зависела жизнь женщины… Он нетвердо качнул головой:
– Не надо. Оставь ее. Пускай идет.
Меч эдолийца скользнул обратно в ножны, звучно прошелестев сталью о сталь. Лицо Ута не выразило ни облегчения, ни разочарования, и Каден с неуютным чувством осознал, что этот человек рассматривает себя не более чем проводником воли императора. Его воли. Если бы он сказал одно слово, голова Пирр покатилась бы на гравий перед ними.
Словно придя к такому же заключению, торговка осторожно прикоснулась пальцем к кровавой полоске на своей шее и нетвердо опустилась на колени. В нескольких шагах за ее спиной Хакин повторил ее движение.
– Вы пока не привыкли ни к привилегиям, ни к высокой ответственности, накладываемым императорской властью, – вкрадчиво заметил министр, тонко улыбаясь Кадену из-под своей повязки. – Именно по этой причине я был послан к Вам с этой делегацией. Мое имя Тарик Адив. Я служил Вашему отцу в должности мизран-советника на протяжении последних пяти лет, и если таковым будет Ваше желание, готов служить и Вам.
Голова у Кадена по-прежнему шла кругом. Он пытался сосредоточиться на том, что говорил ему советник, на его лице, но весь окружающий мир расплывался и мерцал, словно находился под слоем текущей воды.
– Этого человека, – продолжал Адив, указывая на эдолийца, – насколько я понимаю, Вы уже знаете. Два года назад Мисийя Ут был повышен в должности от капитана Темной Стражи до Первого Щита, после печальной, но вполне предвиденной кончины Кренчана Шо.
Ут снова стоял навытяжку, прямой как копье, устремив взгляд перед собой, без единого намека на решимость к жестоким действиям, продемострированную несколькими минутами раньше. Выражение его лица было таким же, как если бы Адив обсуждал цены на свеклу.
– Он командует Вашей личной охраной, – продолжал Адив, – и находится здесь, чтобы обеспечить Вашу безопасность на пути обратно в Аннур.
Каден молча уставился на него. Адив как ни в чем не бывало продолжал:
– Разумеется, мы явились не одни. Большая часть Вашей свиты ожидает Вас внизу, на краю степи. Нам показалось… неуместным вести сотню людей и две сотни лошадей вверх по этой узкой тропе. Еще несколько Ваших служителей вскоре будут здесь с подарками. В нашем нетерпении мы обогнали их. Если мне будет позволено высказать свое мнение, Ваше Сияние, я бы предложил остаться здесь на эту ночь, поужинать и отдохнуть. Вы сможете привести свои дела в порядок, а завтрашним утром мы тронемся в путь. Корабль ждет нас на якоре у Изгиба, полностью снаряженный и готовый к плаванию к берегам Аннура. Чем раньше мы выступим, тем раньше сможем подняться на борт. Это всего лишь предложение, Ваше Сияние, но благоразумие подсказывает, что нам следует поторопиться. Когда императора долго нет, империя становится неуправляемой. Как ни больно мне об этом упоминать, в ней имеются те, кто желает Вам зла.
– Хорошо, – выговорил Каден, не решаясь сказать больше, поскольку не доверял своему языку.
Молчание затягивалось. Затем он вспомнил, что Пирр до сих пор стоит на коленях на каменных плитах двора.
– Прошу вас, – неловко произнес он, – встаньте.
Женщина поднялась, стараясь не опираться на больную ногу, но продолжала держать взгляд опущенным. Беззаботная развязность, отличавшая ее поведение с момента прибытия в монастырь, испарилась.
– Если мне будет позволено, Ваше Сияние… – начала она нерешительно. Ее пальцы постоянно возвращались к царапине на шее, словно их притягивала кровь.
Каден ждал, но женщина молчала. Наконец он сказал:
– Продолжайте.
– Шьял Нин сообщил нам об опасности здесь, рядом с монастырем: какой-то зверь нападает на ваших коз и даже на ваших братьев. Если бы нам позволили присоединиться к Вашей свите на пути к югу, мы были бы безмерно признательны.
Каден снова вспомнил мгновение нерешительности, которое заметил у нее во время торжественного ужина, и увидел его новыми глазами. Пирр, по ее словам, была торговкой, а торговцы имели дело с новостями не меньше, чем с товарами. Известие о восстании в Гхане или эпидемии дифтерии во Фрипорте влияло на их выбор товаров и дальнейший маршрут настолько же, как и колебания стоимости серебра. Должно быть, до нее дошли слухи о смерти императора, и она решила держать их в тайне. Внезапно Каден почувствовал, что ему тесно среди этих собравшихся на дворе людей. Полуденное солнце жарило во всю мочь, по его спине под балахоном стекали струйки пота.
– Я… подумаю, – нетвердым голосом произнес он. Его голова по-прежнему кружилась. – А пока мне нужно какое-то время, чтобы оплакать отца.
Повернувшись к настоятелю, он спросил:
– Могу я встретиться с вами в вашей келье?
– Разумеется, – ответил старый монах.
– Это печальное время для всех нас, а для Вас более чем для кого-либо другого, – почтительно вставил Адив. – Прошу, без колебаний обращайтесь к любому из нас, если мы можем доставить Вам какую-либо помощь или утешение. Рабы вскоре прибудут, чтобы возвести Ваш павильон и приготовить ужин. Возможно, пока Вы приводите свои дела в порядок, настоятель будет так добр и попросит кого-нибудь изздешней братии устроить нам экскурсию по монастырю?
– Непременно, – ответил Шьял Нин. – Я попрошу Чалмера Олеки зайти к вам в ваши покои. Он знает об истории Ашк-лана больше, чем кто-либо.
– Премного благодарны, – кивнув, сказал Адив. – В таком случае до вечера, Ваше Сияние!
Он снова преклонил колено, опустив голову, и Ут рядом с ним повторил его движения.
– Встаньте, – приказал Каден, мгновенно почувствовав, насколько утомительно будет повторять это простое слово снова и снова, обращаясь к мужчинам и женщинам всех сословий, вплоть до конца своей жизни.
Лишь когда они удалились в отведенные им комнаты и во дворе вновь воцарилась тишина, Каден вдруг понял, что так и не знает, как именно умер его отец. Как ни странно, ему не пришло в голову спросить об этом.
38
«Я не готов».
Эта мысль изводила Кадена, словно обрывок глупой мелодии, крутящийся в голове. «Я не готов». Он сидел на том же стуле, что и три ночи назад, и настоятель, как и тогда, молча сидел за своим столом. В очаге горел неяркий огонь, наполняя комнату запахом дыма и можжевельника и изгоняя из нее холодный горный воздух. Из-за окна до Кадена доносилось блеянье коз, которых Фирум Прумм и Гентер Ленг загоняли в хлев для дойки. Все было по-прежнему, и тем не менее все изменилось. Правда, старый монах пока не начал падать перед ним на колени или называть его «Ваше Сияние» – и Каден был глубоко ему за это благодарен, – однако спокойный взгляд голубых глаз Нина стал по-новому отдаленным, словно настоятель уже распрощался с ним.
– Боюсь, из меня все же не получится хороший монах, – в конце концов начал Каден, слабо рассмеявшись.
– Жизнь длинна, – ответил настоятель, – и наши пути бесчисленны.
Каден покачал головой, снова ощутив всю абсурдность происшествий последнего часа.
– Я не готов.
Ну вот. Он произнес это, и после того как он это произнес, остальные слова хлынули сплошным потоком, словно он вытащил пробку у основания большого бочонка:
– Я так ничему и не научился! Я ничего не знаю! Вы обучали меня быть монахом, а не императором!
Старый монах приподнял бровь, но больше ничем не отреагировал на его вспышку. Неделю назад после подобной тирады Кадену пришлось бы пятикратно обежать Вороний Круг или провести ночь на Когте – и он понял, что был бы рад, если бы настоятель ответил ему, как раньше, резкой отповедью, приказал бы ему перестать строить из себя ребенка и совладать со своими эмоциями, а потом послал бы его таскать воду из черного пруда. «Но императора не пошлешь таскать воду», – подумал Каден. И в самом деле, ответ Нина был спокойным и взвешенным:
– Как я уже объяснял, ты был послан сюда не для того, чтобы стать монахом.
Каден открыл рот, собираясь ответить, и снова закрыл, поняв, что сказать ему нечего. Немного подождав, монах продолжил:
– Я вдвойне сожалею о твоей утрате. Во-первых, потому, что каждый сын должен иметь возможность узнать своего отца – не как ребенок, понимающий, что отец его защищает, но как мужчина мужчину. И однако более насущная моя забота – это беспокойство об империи. Как ты и сказал, Санлитун умер прежде, чем успел завершить твое образование. Он должен был обучить тебя тонкостям политики – тонкостям, о которых мы здесь ничего не знаем. Аннур – самая могущественная империя со времен падения Атмани. От твоих знаний будут зависеть судьбы тысяч, миллионов людей.
– И еще врата, – добавил Каден, выглядывая в окно, словно надеялся найти какой-нибудь выход среди видневшихся снаружи остроконечных горных вершин. – Я ведь так и не достиг ваниате. Я не могу использовать врата.
Настоятель серьезно кивнул.
– Ты близок, очень близок, но это не считается. Если ты попытаешься пройти через кента, не достигнув ваниате…
Он покачал головой и махнул покрытой старческими пятнами рукой, указывая на окружавший их воздух.
– Пустой Бог, – договорил за него Каден.
– Пустой Бог, – подтвердил Нин.
Поколебавшись, Каден задал еще один вопрос:
– А они есть здесь, в монастыре? Кента? Я могу их увидеть?
Настоятель покачал головой.
– Ишшин обычно строили свои крепости рядом с вратами, чтобы их охранять, но в Ашк-лане… мы не знаем, кто заложил эти фундаменты, но кента здесь нет. В противном случае твой отец мог бы навещать тебя. Многие из них были утрачены, но насколько мне известно, в радиусе сотни лиг отсюда нет ни одних кшештримских врат.
– Так значит… что? – спросил Каден. – Я должен возвращаться в Аннур. Это займет несколько месяцев, даже если мы поплывем от Изгиба на корабле. Но по словам Адива, у меня нет нескольких месяцев.
– Ситуация необычная, – отозвался Нин. – И твой отец, и его отец оставались здесь до завершения своего обучения. Возможно, нам удастся убедить Рампури Тана тебя сопровождать.
Каден подавил истерический смешок, но Шьял Нин уловил выражение на его лице.
– Что-то в этой идее тебя беспокоит? – спросил он.
– Я просто представил себе, как буду принимать придворных, по уши закопанный в землю, – ответил Каден. – Моим подданным придется преклоняться передо мной прямо в сортирах, которые я буду чистить!
– Тебе будет нелегко, – согласился настоятель, кивнув лысой головой. – Но тем не менее я не вижу другого выхода.
– А что насчет Акйила? – спросил Каден, впервые вспомнив о своем друге.
Нин приподнял бровь.
– А что с ним?
– Может ли он…
Каден осекся. Одно дело, если делегацию будет сопровождать Рампури Тан. И совсем другое – ожидать, что Акйил вот так запросто возьмет и покинет монастырь. Монахи были свободны приходить и уходить, когда им вздумается, но Акйил все еще был учеником. До тех пор, пока он не закончит обучение, он не покинет Костистых гор.
– Нет, ничего, – буркнул Каден.
– Не стоит так крепко привязываться к вещам, – посоветовал настоятель, и в его голосе было на капельку больше мягкости, чем обычно. – Ты должен быть готов отпустить все: дом, друзей, семью, даже себя самого. Лишь тогда ты будешь свободен.
– Ваниате, – устало проговорил Каден.
Настоятель кивнул.
– Скажите мне одну вещь, – после долгого молчания продолжил Каден. – Вы действительно верите, что кшештрим все еще где-то здесь, таятся, что-то замышляют?
– Я верю тому, что могу видеть, – отозвался настоятель. – Сейчас я наблюдаю, что этим миром правят люди, хорошие или плохие, отчаянные или принципиальные. Я могу быть не прав – Эйе свидетельница, что это будет не в первый раз, – но пока что я не вижу никаких кшештрим.
– Но Тан…
Прежде чем Каден успел закончить фразу, дверь рывком распахнулась, и в комнату широкими шагами вошел Рампури Тан, словно призванный сюда упоминанием своего имени. В одной его руке был кусок пергамента, в другой – странное копье-накцаль. На его лбу набухли капли пота, челюсти были крепко сжаты.
Настоятель поднял голову.
– У нас с Каденом приватный разговор, брат мой, – сурово проговорил он.
– Его придется отложить, – коротко ответил Тан. – Алтафу удалось взглянуть на тварь, которая убивала коз. Там, на нижнем пастбище. Вот, он нарисовал.
Монах шлепнул пергамент на стол и развернул его. Каден попытался понять, что там нарисовано: черные линии исполосовали лист вдоль и поперек, складываясь в хаотическое переплетение конечностей и когтей. То, что изобразил кузнец, было немного похоже на паука – восемь ног, массивный панцирь, сегментированное туловище… Вот только если это могло убивать коз, оно был гораздо больше, чем любой паук.
– Какого оно примерно размера? – спросил настоятель.
– Величиной с большую собаку.
Но размер был не самым главным. Эта тварь словно бы явилась прямиком из недр кошмара; его ноги были словно клинки или лезвия ножниц, безжалостные режущие поверхности, созданные неким жестоким богом специально для того, чтобы кромсать и крушить. Еще хуже были глаза – десятки глаз, стеклянистых сфер цвета пролитой крови, лезущих отовсюду, даже из конечностей, словно пересаженных туда силой какого-то нечестивого кеннинга. За время, проведенное в Ашк-лане, Кадену довелось изучить изображения тысяч разных существ самого необычного вида, таких как речной краб-альбинос или пламенная моль, растений, которые он не сумел бы выдумать, даже если бы думал целый год. Они были причудливыми, но не противоестественными. Если рисунок Алтафа имел какое-то сходство с оригиналом, в этом существе что-то было не так. Что-то было извращено.
– Я никогда не сталкивался ни с чем подобным, – после долгого молчания сказал настоятель, соединяя кончики пальцев и обращая взгляд ко второму монаху.
– Это потому, что они предположительно вымерли несколько тысяч лет назад, – ответил Тан.
– Я так понимаю, что ты знаешь, что это?
– Если я прав, – угрюмо отозвался Тан, – а я очень надеюсь, что это не так… Если я прав, то это ужасная мерзость. Мерзость, которой нет места на земле.
Каден нахмурился. Такие слова, как «мерзость», не входили в обычный хинский лексикон. Они подразумевали ненависть, то есть эмоции.
Тан поморщился, глядя на рисунок, словно пытался смириться с тем, что там видел.
– То, что нарисовал Алтаф, похоже на ак-ханата. – Он указал на зазубренные ноги, на когти. – Создание кшештрим.
Каден сделал резкий вдох.
– Так значит, они действительно по-прежнему здесь, – тихо сказал он.
Никто ему не ответил, и он продолжил:
– Но ведь мы победили! Реммик Железное Сердце убил последнего из кшештрим на полях Аи!
– Возможно, – сказал Тан.
– Возможно, – подтвердил Нин с усталым кивком.
– Но теперь, когда Алтаф увидел эту тварь, – продолжал Каден, – этого «ак-ханата», вы думаете, что кшештрим вернулись?
Это было невозможно; все равно что услышать, что один из молодых богов снова спустился и ходит по земле.
– Трудно сказать, – отозвался Нин. Сейчас он выглядел почти на свой возраст; его глаза под изборожденным морщинами лбом смотрели устало. – Я верю в то, что наблюдаю, но пока я не видел полной картины. Возможно, твой умиал ошибается. Возможно, он и прав; но даже если так, тварь, созданная кшештрим, еще не значит, что сами кшештрим по-прежнему здесь. Определенность – это вещь, которой трудно достичь.
– Определенность невозможна, – прибавил Тан. В его глазах горел тусклый жесткий огонь. – Мир – переменчивое, опасное место. Те, кто дожидается уверенности перед тем, как действовать, почти всегда обнаруживают, что прождали слишком долго.
– Но что это такое? – спросил Каден, возвращая взгляд к рисунку, ужасному и притягательному одновременно.
– Их создали кшештрим, – ответил Тан. – Никто толком не знает как. Бедиса прядет души всех живых существ, вплетает их в существование при их рождении, но ак-ханаты не были рождены. Они были сделаны.
Он помолчал, прежде чем добавить:
– Такое невозможно.
– Сделаны? – переспросил Каден. – Сделаны для чего?
– Чтобы вынюхивать. Выслеживать, – ответил Тан, и его взгляд стал жестким. – Разорять и убивать.
39
Каден едва узнал трапезную, когда вошел. Адив назвал грядущее мероприятие «скромным неофициальным ужином» – и действительно, мизран-советник привел с собой в горы всего лишь с полдюжины рабов, но они, вероятно, весь вечер работали не покладая рук. С потолочных балок свисали длинные штандарты цвета слоновой кости, на которых золотым шитьем было изображено восходящее солнце рода Малкенианов. Сюда притащили огромный сай-итский ковер, весь в узорах и завитушках, и разостлали на полу поверх неровных каменных плит. Безыскусные канделябры на стене заменили серебряными светильниками, а на столе, накрытом кружевной скатертью и украшенном узорными серебряными подсвечниками, красовался сервиз баскийского фарфора на шесть персон.
Каден взглянул на пустое кресло слева от себя, настороженно подумав о том, для кого оно предназначено. Еще день назад такой вопрос наполнил бы его воодушевлением, однако странная череда посетителей монастыря не принесла ему ничего хорошего, и сейчас ему бы не хотелось увидеть еще одно незнакомое лицо. Мир за пределами Ашк-лана, всего лишь несколько дней назад казавшийся таким ярким и заманчивым, теперь представлялся ему мрачным местом, полным предательства и смятения, смертей и разочарований.
Тарик Адив сидел по правую сторону стола, слегка подавшись вперед в своем деревянном кресле с прямой спинкой. На глазах мизран-советника по-прежнему была кроваво-красная повязка, хотя Кадену постоянно казалось, что он смотрит прямо на него, словно может видеть сквозь ткань. Мисийя Ут занимал одно из двух сидений напротив – спина прямая, как его двуручный меч, прислоненный к креслу, так, чтобы его можно было легко достать. Насколько знал Каден, Нин с Таном никому не рассказывали об ак-ханате; впрочем, служба эдолийца заключалась в том, чтобы постоянно быть на страже, независимо от ситуации.
Шьял Нин, разумеется, присоединился к ним – Адив едва ли мог не пригласить настоятеля к ужину, хотя, конечно, старый монах в своем потрепанном балахоне выглядел скромно и тускло рядом с массивным эдолийцем, сидевшим сбоку. Каден настоял также на присутствии Рампури Тана – предложение, которое Адив принял с гораздо большей благосклонностью, нежели сам Тан. «Тебе следовало бы учиться, а не пировать», – сказал ему монах.
Остальных монахов вежливо попросили в этот вечер попоститься – Каден был уверен, что его еще настигнет возмездие от Акйила за это требование. Он уже много лет не видел своего друга таким раздражительным; очевидно, с прибытием имперской делегации всплыла на поверхность вся его застарелая враждебность, уже почти погребенная за то время, которое они провели вместе в Ашк-лане. Каден никак не мог сообразить, как бы ему поговорить с Акйилом о своем внезапном возвышении, и это беспокоило его почти так же, как предстоящее расставание с монастырем и возвращение в Аннур.
Сейчас, однако, ему следовало сосредоточиться на том, чтобы сыграть роль императора, не выставив себя при этом ослом, – задача, к которой он совершенно не был уверен, что готов. Он снова посмотрел на пустующее кресло.
– К нам должен присоединиться кто-то еще? – спросил он, стараясь говорить беззаботным тоном.
На лице Адива под повязкой возникла лукавая улыбка.
– Как я уже сказал, Ваше Сияние, мы явились сюда с подарками.
Кадену пришлось напомнить себе, что, хотя для него известие о смерти отца было словно открытая рана, у Адива с Утом, как и у всех в Аннуре, было несколько месяцев, чтобы успеть привыкнуть к этому факту. Несомненно, они давно уже покончили с выражениями скорби; и тем не менее ему было трудно сидеть вместе с другими на праздничном ужине, в то время как его собственная скорбь – по крайней мере, те ее скудные остатки, которые не были изглажены годами хинского обучения, – все еще была столь сильна.
За каждым сиденьем стояло по слуге, и человек, стоявший за креслом Кадена, отодвинул его, опустив глаза к полу. Каден занял свое место с чувством некоторой неловкости. Восемь лет он сидел на жестких скамьях и сам приносил себе похлебку и хлеб из кухни и теперь находил обычаи императорского двора чужими и излишними. Однако теперь он был императором, а от императора ожидают определенного поведения.
Несмотря на свою повязку, Адив, казалось, ничего не упускал, и сейчас в углах его рта играла легкая улыбка. Каден начинал думать, что он не только заметил его неловкость, но и наслаждался ею. По мере того как молчание затягивалось, улыбка министра становилась все шире.
– Было бы неуместным, чтобы император вкушал трапезу в одиночестве, – наконец произнес он, приглашающе разводя руки и затем соединив их с резким хлопком. Двойные деревянные двери в конце трапезной распахнулись.
Каден широко раскрыл глаза. В дверном проеме, наполовину в темноте, наполовину освещенная горевшими в зале светильниками, стояла молодая женщина. Это одно могло быть достаточной причиной, чтобы обратить на нее внимание. В конце концов, общество в Ашк-лане состояло исключительно из монахов, и Каден не покидал его на протяжении восьми лет. Появление Пирр уже вызвало немало взглядов и перешептываний среди учеников, но если бы Акйил увидел это…
Если торговке нельзя было отказать в некоторой грубоватой элегантности, то женщина, стоявшая в дверях, выглядела так, словно явилась прямиком из мечты об изобилии и красоте – мечты, ставшей явью. На ней было длинное платье из сай-итского шелка, красного как артериальная кровь и текучего как вода. Сшивший его портной знал свое дело: покрой превосходно подчеркивал полноту ее груди, изгиб бедер; отдельная полоса ткани обвивала ее шею и была завязана под подбородком затейливым узлом.
Однако еще более поразительной, чем ее одежда, была сама женщина. В Рассветном дворце встречалось немало привлекательных женщин – жены атрепов, знаменитые куртизанки, дюжины жриц и принцесс, – но Каден мог бы поклясться, что никогда не видел никого прекраснее. Волосы, черные как ночь, водопадом струились по ее плечам, окаймляя бледное лицо с полными губами и высокими скулами. Она вполне могла быть одной из неббарим, о которых он читал в детстве, – это было существо невероятной красоты и грации, словно явившееся из сказок, какие рассказывают на ночь. Впрочем, неббарим давно перестали существовать, если вообще когда-либо существовали, а эта женщина была более чем реальна. Каден выбросил детские истории из головы.
Адив склонил голову набок, словно прислушиваясь к воцарившейся в помещении тишине, – все ошеломленно молчали. Спустя несколько мгновений он широко улыбнулся, очевидно удовлетворенный произведенным эффектом, и заговорил:
– Ее зовут Тристе, и узел, завязанный у нее на шее, Вы можете в любой момент развязать. Хотя, – прибавил он, обращая к Кадену свою обескураживающе гладкую повязку, – я бы оставил ее по крайней мере частично упакованной до конца трапезы. Монахи хин славятся своим аскетизмом, но, боюсь, наша застольная беседа может пострадать, если она будет сидеть за столом в том, в чем ее сотворила Бедиса.
Повернувшись к женщине, он повелительно взмахнул рукой.
– Тристе! Подойди ближе, чтобы император смог оценить тебя по достоинству.
Молодая женщина приблизилась, не отрывая взгляда от каменных плит пола, но в ее походке не было ничего от застенчивости – Каден не мог отвести глаз от ее томно покачивающихся бедер. Он поспешно встал, едва не перевернув свое кресло, лишь в последний момент сумев ухватить его за спинку, молча проклиная себя и ругая идиотом. С другого конца зала зрелость тела Тристе заставила его полагать, что она старше него, что это взрослая женщина. Но когда она подошла поближе, он увидел, насколько она молода – ей было самое большее шестнадцать. Каден вскользь подумал, что в очаге, должно быть, разожгли огонь: он потел под своим балахоном так, словно пробегал несколько часов подряд.
– Ты должна поприветствовать императора, Тристе, – сказал Адив. – Будь благодарна, что ты досталась такому великому человеку.
Читать бесплатно другие книги:
