Клинки императора Стейвли Брайан

– Я защищу вас.

– Лучше бы у нас тоже были такие копья.

– Ты глупец, если так думаешь! – фыркнул Тан. – Мы идем на Южный Луг. Вперед, бегом!

Южный Луг вовсе не был лугом – по крайней мере, по меркам внутренних областей империи, где зажиточные фермы простирались на протяжении многих акров непаханой мягкой земли. Тем не менее это было одно из немногих местечек в горах, где беспорядочные пучки травы объединялись в какое-то подобие цельного покрова, который, хотя и не был особенно пышным, по крайней мере был мягче, чем глина и гравий в непосредственной близости от Ашк-лана. Река Белая, с ревом скакавшая по ущельям выше и ниже этого места, здесь становилась медлительным потоком, разбитым на множество мокрых прядей, которые служили пристанищем для лягушек, цветов и жужжащих насекомых. Это было гораздо более подходящее место для монастыря, нежели суровое, вырубленное в скалах плато на много миль выше. Видимо, предположил Каден, это и было основной причиной того, что хин не стали строиться здесь.

За северным краем луга вновь продолжалось царство гор, вздымавшихся ввысь чередой гранитных утесов и ущелий. Между этих скал петляла тропа к монастырю, взбираясь на тысячу футов меньше чем за полмили – изнурительный путь, ведущий через обломки валунов и цепкие корни можжевельников. Здесь был один из самых крутых отрезков тропы, и Кадена внезапно охватило сильное подозрение, что он знает, зачем Тан их сюда привел.

– Сегодняшний день, – начал его умиал, когда они добрались до мягкой травы, – будет посвящен искусству кинла-ан, то есть «телесного ума».

Уголок рта Акйила дернулся вверх, словно он собирался отпустить на этот счет какую-нибудь шуточку.

Тан развернулся к нему, и лицо бывшего вора мгновенно изобразило настороженное отсутствие эмоций. Несмотря на все свое безрассудство, Акйил не был глуп.

За годы, проведенные в монастыре, Каден потратил бесчисленные дни на практику искусств сама-ан и бешра-ан. (Второе переводилось как «спроецированный ум»; именно оно несколько недель назад позволило ему проследить путь козы до места ее кончины.) Однако про кинла-ан он слышал впервые.

– Это искусство, телесный ум – его практикуют все хин? – спросил он осторожно.

Тан покачал головой.

– Монахи выбирают те практики, которые подходят для их целей. Важность искусства кинла-ан еще не окончательно забыта, но лишь немногие умиалы придают ему значение.

– Позвольте, я угадаю, – предложил Акйил. – Вы один из этих немногих?

– Вам предстоит добежать по тропе до того крутого поворота, – продолжал Тан, игнорируя подначку и указывая вверх острием своего странного оружия. – После этого вы вернетесь обратно.

Каден осмотрел предстоящий путь: он был крутым, но длился не более четверти мили. Юноше доводилось бегать на гораздо большие расстояния, начиная с самого первого дня в монастыре. Даже несмотря на некоторую нетвердость в ногах, которую он испытывал после недели, проведенной без движения, задача выглядела подозрительно легкой. Это тревожило его. Он взглянул на лицо умиала, но оно не выражало ровным счетом ничего. Все с тем же бесстрастием Тан снял с плеча лук, натянул его и наложил стрелу на тетиву.

– Мы будем бегать, а вы будете в нас стрелять? – спросил Акйил.

Он сказал это в шутку, но Каден не был так уж уверен, что его слова не обернутся правдой. Слишком часто умиал подводил его к грани смерти, чтобы не принимать всерьез любую угрозу с его стороны.

– Я буду стоять на полпути, – ответил Тан. – Если… что-то будет угрожать вам, мой лук может пригодиться.

– Может быть, – колеблясь, начал Каден, – нам стоит заняться… чем-нибудь другим? Просто… то существо, которое режет наших коз, убило Серкана, и мне кажется странным, что мы будем просто тренироваться, словно ничего не произошло.

Тан устремил на него тяжелый взгляд.

– Ты удивлен, что твое обучение продолжается?

– Э-э… ну да. – Каден не придумал, как уклониться от столь прямого вопроса.

– А вместообучения, как ты думаешь, чем ты должен теперь заняться?

Каден беспомощно развел руками.

– Не знаю… Просто, кажется, никто не понимает, что здесь происходит. Мы больше ни в чем не уверены.

Тан хохотнул – сухим, безрадостным смешком.

– Мы больше ни в чем не уверены, – повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. – В этом я не сомневаюсь.

Он пронзил Кадена жестким взглядом.

– Что касается обучения, мы будем использовать то время, какое у нас есть. Другого не существует.

Ответ прозвучал в лучшем случае загадочно, и Каден ждал продолжения. Однако монах без дальнейших слов поднял свое копье и указал острием на тропу:

– Вперед.

Они принялись взбираться на гору умеренной рысцой – достаточно быстро, чтобы избежать гнева монаха, но не настолько, чтобы вызвать судороги или повреждение в застывших мышцах. Вокруг Ашк-лана, в общем-то, было не так уж много мест, где можно без опасений идти, не глядя под ноги, но этот участок тропы требовал полнейшей концентрации, и постепенно Каден вошел в состояние расслабленной сосредоточенности, столь часто посещавшее его во время упражнений среди горных вершин. Поначалу его колени, холодные и жесткие, пытались протестовать, а икры немедленно вспыхнули огнем, но посередине подъема тело вошло в ритм, а на вершине предписанного участка он уже чувствовал себя разогретым и готовым к действию. Ведь ему не было так хорошо с тех самых пор, как Тан засунул его в яму. Каден с наслаждением полной грудью вдохнул холодный горный воздух.

– Ну что, – сказал Акйил, когда они достигли поворота, – как ты думаешь, мы закончили?

Пока они бежали, Тан взобрался до точки примерно посередине маршрута и угнездился на большом валуне, прислонив копье сбоку и держа лук наготове. Каден подумал, что присутствие умиала должно придать ему уверенности, однако монах казался таким далеким – далекая, маленькая фигурка. Длинный лук мог покрыть это расстояние, но стреляющий должен был обладать немалым искусством, чтобы попасть в цель. Брать от тренировок как можно больше – это, конечно, очень хорошо, однако вся польза пойдет насмарку, если в конце тренировки головы учеников окажутся оторванными от тела.

– Как ты думаешь, откуда у него это копье? – спросил Акйил, глядя сквозь прищуренные глаза вниз, в сторону луга.

– Хороший вопрос, – отозвался Каден.

Ему снова вспомнился разговор в келье настоятеля, и он, наверное, в сотый раз задумался, стоит ли делиться услышанным с Акйилом, и если да, то как много можно ему рассказать. «Позже, – сказал он себе. – Проще подозвать выпущенного сокола, чем вернуть неосторожное слово». Он всегда может поговорить с другом об историях, услышанных от Нина, после того как сам поймет, что о них думает.

– Это не первый раз, когда Тан говорит о кшештрим, – сказал Каден. – Я думаю, он знает о них больше, чем показывает.

Акйил фыркнул.

– Никогда бы не подумал, что он любит легенды.

– Может быть, это не просто легенды.

– Ты видишь каких-нибудь кшештрим, шныряющих по Аннуру? – парировал юноша, приподняв бровь. – Если кшештрим когда-нибудь и существовали, сейчас они настолько же реальны, как позавчерашний обед!

Увидев, что Каден не отвечает, он кивнул, словно это доказывало его правоту.

– Как бы там ни было, эта железка выглядит угрожающе. Думаешь, он знает, как с ней обращаться?

В мозгу Кадена всплыло окровавленное лицо Серкана.

– Надеюсь, что так.

Следующий час двое учеников провели, бегая вверх и вниз по выбранному отрезку тропы. То, что вначале казалось легкой утренней разминкой, постепенно становилось все более изматывающим упражнением. Тан не позволял им отдыхать, едва заметным взмахом ладони приказывая продолжать каждый раз, когда они пробегали мимо. Крутой подъем отзывался в ослабевших икрах Кадена мучительной болью, а спуски вытягивали силы из ляжек, так что его ноги начинали подгибаться, когда он останавливался. Воздух, столь холодный утром, когда он умывался в бадье, с восходом солнца потеплел и теперь горел в его легких. Конечно, ему приходилось бегать и на более длинные расстояния, гораздо более длинные, но никогда он не делал этого под взглядом своего умиала.

– Смотрите себе под ноги, – наставлял их Тан каждый раз, когда они равнялись с ним. – Запоминайте тропу.

Акйил благоразумно выжидал, пока они достигнут верхнего или нижнего конца тропы, прежде чем начать жаловаться. Впрочем, он не упускал ни одной возможности.

– Мне наплевать, каким хитрым словечком он это называет; это просто беготня вверх-вниз по горе, поцелуй ее Кент! И все, больше ничего!

– И скажи спасибо, что не больше, – буркнул Каден. – Обычно, когда Тан пытается научить меня чему-нибудь новому, выходит гораздо больнее.

– Не понимаю, как получилось, что я ввязался во все это, – отрезал Акйил. – В конце концов, он ведь твой умиал!

– Должно быть, кто-то обратил внимание на твои невероятные способности.

Каден начинал думать, что они собираются провести так весь день: Тан будет говорить, чтобы они смотрели на тропу, Акйил – ворчать, его ноги – стонать от напряжения, а легкие – гореть на каждом подъеме и спуске. Упражнение было тяжелым, но это было лучше, чем замерзать до потери сознания в Умберском пруду или ждать, пока Тан закопает его живьем в землю. Он уже почти смирился с усталостью и болью, почти начал радоваться им – этому он научился за долгие годы обучения в Ашк-лане, – когда Тан внезапно остановил пробегающих мимо учеников.

– А теперь, – коротко сообщил он, – мы начнем ваше обучение.

Откуда-то из глубин своего балахона он вытащил два длинных куска черной материи – возможно, когда-то они служили подолом монашеской рясы, теперь разорванной на полосы. Одним плавным движением монах соскочил с верхушки валуна, приземлившись на ноги с гораздо большей легкостью, чем Каден ожидал от него, учитывая его размеры.

– Это для вас, – сообщил он.

Умиал намотал ткань поверх глаз Кадена, прихватив заодно большую часть носа, и затянул концы узлом на его затылке. Последовала пауза, пока он проделывал ту же операцию над Акйилом.

– Продолжайте, – велел он, удостоверившись, что повязки сидят плотно.

Каден помрачнел.

– Продолжать что? – переспросил Акйил.

– Ваше упражнение, – бесстрастно отозвался Тан. – Бегом вверх до поворота и обратно, как раньше.

Задача была невыполнимой. Каден и с открытыми-то глазами едва мог уследить, куда поставить ногу на неровной тропе. Теперь, когда на его глазах была повязка, он не был уверен, что вообще сможет отыскать тропу, не говоря уже о том, чтобы по ней бежать.

– Это что, шутка? – возмутился Акйил.

Каден вздрогнул, услышав шлепок ладони, звонкий, словно выстрел.

– Это не шутка.

Вся эта затея была абсурдной, но Каден не собирался получать синяки вслед за Акйилом. По меньшей мере, он мог попробовать. Умиалу не придется долго смотреть, прежде чем он поймет, что требует от них невозможного.

Первый подъем продолжался, должно быть, немногим меньше часа. Трудно было знать наверняка, поскольку они не могли следить за передвижением солнца по небосклону. Каден падал на каждом третьем шаге, и к тому времени, как он добрался до вожделенного поворота, кровь ощутимо струилась по его голеням из множества глубоких порезов на обоих коленях, скапливаясь между пальцами ног, липкая, как молодой древесный сок. Множество раз он был уверен, что вообще сбился с тропы, а один раз они по настоянию Акйила пошли, как выяснилось позднее, по сухому руслу ручья, и успели сделать несколько дюжин мучительных шагов, прежде чем уткнулись в скалистый обрыв и были вынуждены повернуть обратно.

Каден пытался вызвать в уме сама-ан тропы, но обнаружил, что может вспомнить лишь отдельные куски и обрывки: торчащий корень, выступающий острый угол скалы – фрагменты брошенных взглядов, оставшиеся в уме от утренних упражнений. «Гравированный ум» был могучим орудием, но до сих пор он всегда использовал его для создания небольшого и статичного образа: крыло пустельги, лист кровавика… Пытаясь воссоздать в памяти четверть мили каменстой тропы, увиденной в процессе быстрой пробежки, он чувствовал себя так, как если бы пытался удержать пять галлонов воды голыми руками.

– Я ничего не вижу, – признался он, когда они наконец снова добрались до валуна, где сидел Тан; потные, покрытые синяками и залитые кровью. – Я должен был запомнить местность, но не смог.

Ответом ему было молчание, и Каден внезапно испугался, что Тан бросил их, покинул свой пост на вершине валуна и вернулся в монастырь. При мысли о том, что последний час они с Акйилом ковыляли по тропе с завязанными глазами, в то время как по соседним горам бродило существо, способное вырвать человеку внутренности, у него перехватило дыхание, и на мгновение ему страшно захотелось сорвать повязку.

Наконец его умиал отозвался:

– Если ты не смог запомнить ее раньше, тебе придется сделать это сейчас.

– Но как мы можем запомнить тропу, если мы ее не видим? – возмутился Акйил.

– Смотрите своими стопами. Учитесь при помощи вашего тела.

– Кинла-ан, – устало догадался Каден.

«Телесный ум»… Их задание наконец-то начало обретать смысл. По крайней мере, не меньший смысл, чем все остальное, чему они здесь обучались.

– Кинла-ан, – согласился монах, словно это все объясняло.

Второе восхождение потребовало от них еще больших усилий, чем первое, насколько это было вообще возможно. Камни впивались в уже поврежденную плоть, солнце, жаркое и невидимое, палило вовсю, и Каден дважды ударился большим пальцем ноги настолько сильно, что решил, что, должно быть, сломал его. Учиться с помощью зрения – к этому он привык. За годы практики сама-ан он накопил десятки способов и приемов, чтобы запоминать увиденное. Однако это бесконечное продвижение на ощупь в пустоте казалось специально изобретенным для того, чтобы свести его с ума.

Вначале он пытался создать нечто вроде карты, на которую наносил каждый выступающий угол, каждый извилистый корень, как если бы это было изображение, сделанное чернилами на пергаменте. Это казалось вполне разумным способом добиться цели; такой метод полностью согласовывался с его прежним обучением – но он оказался практически невыполнимым. Без первоначальной зрительной картины образам было попросту не за что зацепиться. Они были словно тени, словно облака, постоянно меняющие положение и утекающие между пальцев. Каден рисовал в уме определенный участок земли – и затем обнаруживал, что на нем не хватает какого-нибудь камня, или что камень находится вдвое ближе, чем он предполагал. Он никак не мог уследить, прошел ли он десять шагов или двадцать. Он не мог отличить один узловатый корень от другого. Время от времени до него доносился голос Акйила, ругающегося или бормочущего проклятия, но постепенно приятель отстал, и Каден продолжал брести сквозь собственную плывущую пустоту.

Он второй раз спустился к лугу и затем вскарабкался до валуна уже на четвереньках. Его ладони были изрезаны в кровь острыми камнями, за которые он цеплялся, колени измочалены гравием.

– Что ты делаешь? – спросил у него Тан.

Каден подавил смех, в котором распознал нотки начинающегося безумия.

– Пытаюсь запомнить тропу.

– Руками?

– Я подумал, если я ощупаю ее руками, то смогу сделать что-то вроде карты, которую можно будет запомнить для следующего раза.

– Разве ты бегаешь руками?

Вопрос был явно риторическим, поэтому Каден не стал отвечать.

– Может быть, ты пьешь глазами? Дышишь стопами? – Монах сделал паузу, и Каден представил, как он качает головой, глядя на него. – Вставай!

Каден нетвердо поднялся на ноги.

– Иди по тропе, – безапелляционно велел монах.

– Но я не могу ее видеть! – возразил Каден. – Даже в уме!

– В уме, – фыркнул Тан. – Ты все еще поглощен этим своим прекрасным, утонченным умом. Забудь про ум! Ум здесь бесполезен. Твое тело уже знает тропу. Слушай его!

Каден начал было протестовать, но резко остановился, почувствовав под подбородком холодную, острую сталь копья, аккуратным толчком захлопнувшую его челюсть.

– Кончай болтать. Кончай думать. Иди по тропе.

Каден глубоко вздохнул и повернулся из одной темноты к другой, окутанный безглазой пустотой, словно одинокая звезда в кромешной ночи, и приготовился снова идти на приступ.

Следующие два десятка восхождений прошли в каком-то странном полуобморочном состоянии. Он переставлял ноги, спотыкался, чувствовал, как подворачиваются лодыжки, когда под его ногами оказывался неожиданный участок; однако время от времени, внезапно на протяжении пары шагов он мог идти почти нормально. Затем его мысли снова включались, вскипая словно жадные волны прилива возле дворцовой набережной: «Я знаю, где я! Это тот короткий изгиб! Сейчас надо повернуть влево, переступить через ствол упавшего кедра и…» – и тут он сходил с тропы, скатываясь кубарем в неглубокую ложбинку или ударяясь головой о какую-нибудь нависающую ветку. Невзирая на запрет Тана, он составил в голове приблизительную карту тропы, но она чаще сбивала его, чем помогала, и он в любом случае не мог положиться на нее, когда речь шла о том, куда поставить ногу, или о какой-нибудь незначительной смене направления. Однако его тело, казалось, действительно сумело запомнить некоторые из этих деталей, и Каден все чаще обнаруживал, что следует его бессознательным реакциям. После короткого участка гравия его нога сама ступала повыше, чтобы оказаться на маленьком каменном уступе; небольшой уклон побуждал сделать несколько непреднамеренных шагов. Тем не менее это было мучительно, и он с содроганием думал о том, на что будут похожи его лицо, ладони и колени, когда Тан в конце концов позволит им снять повязки. Впрочем, ему казалось, что он сумел составить некое слабое представление о том, что такое кинла-ан.

– Ты в курсе, что уже ночь? – буркнул ему Акйил, когда они наткнулись друг на друга в верхнем конце тропы.

Остановившись, Каден поднял голову. Его друг был прав. Хотя ему и было жарко после беспрестанного карабканья и падений, воздух вокруг был прохладным, а дневной щебет птиц сменился беззвучным шорохом летучих мышей.

– Твой Кентом клятый умиал продержал нас здесь целый день! – продолжал Акйил.

– У тебя что-нибудь получается? – спросил Каден.

Это было странное чувство – разговаривать с другим человеком после долгих часов молчаливого продвижения на ощупь; словно он повстречался с призраком или обращался к фрагменту своего собственного ума.

– Получается?! – отозвался Акйил со сквозящим в голосе недоверием. – Единственное, что у меня может получиться к концу сегодняшнего вечера, – это вздернуть тебя на первом же суку. Или, может быть, этого садиста, называющего себя монахом. А лучше всего обоих.

Каден не мог сдержать улыбки. Однако спустя недолгое время он вновь вернулся на тропу и опять погрузился в этот странный бескрайний ландшафт неопределенных форм, среди которых его ум пребывал в свободном парении, в то время как его тело спотыкалось и падало. Вверх по тропе – вниз по тропе. Подъем и спуск.

Когда он, должно быть, в сотый раз поравнялся с валуном, Тан, долгие часы пребывавший в молчании, внезапно ворвался в окружающую его пустоту:

– Стоп. Снимите повязки.

Далеко не сразу Кадену удалось справиться с узлом своими изрезанными, окровавленными пальцами. Когда материя наконец упала с его глаз, он сощурился от яркого света, не в состоянии различить ничего, кроме темного силуэта своего умиала и расплывчатых очертаний горных откосов и вершин.

– Уже следующий день! – остолбенело выговорил он.

– Утро, – отозвался Тан. – Солнце взошло около часа назад. Вы должны были заметить это, если бы следили за своими ощущениями.

Акйил, наконец освободившись от своей повязки, тоже прищурился и принялся оглядываться, словно пытаясь понять, куда он попал.

– Бешра-ан я могу понять, – сказал Каден. – И сама-ан. Они могут пригодиться, когда надо кого-то выследить или что-то запомнить.

Акйил скептически хмыкнул.

– Но в чем смысл этого? – продолжал Каден. – Зачем нам изучать кинла-ан?

Тан какое-то время рассматривал его, прежде чем ответить.

Акйил, казалось, собирался что-то возразить, но потом нахмурился и отвел взгляд. Синяк в том месте, куда ударил его Тан, налился впечатляющим багровым цветом, его щека распухла так, что один глаз частично закрылся.

– А какова третья причина? – осторожно спросил Каден.

Тан помедлил.

– Приманка.

– Приманка? – переспросил Каден, не сразу сообразив, что это значит. – Вы имеете в виду для…

– Вы были здесь одни. С завязанными глазами. Без оружия. Я надеялся, что тот, кто убил Серкана, явится и за вами.

– Хал пресвятой! – завопил Акйил, поворачиваясь к монаху и сжимая кулаки. – А что, если бы он действительно пришел?

– Я застрелил бы его, – ответил Тан.

– Что ж, я чертовски рад, что он не показался!

– Напрасно.

Каден тряхнул головой.

– Почему это?

– Я стоял на этом валуне без движения. Ни одно животное не смогло бы меня заметить. Оно обязательно воспользовалось бы возможностью напасть на вас.

– Может быть, эта тварь просто была сегодня в другом месте. Где-нибудь наверху, в горах.

– А может быть, – хмуро отозвался Тан, – она умнее, чем мы считали. Может быть, она поняла, что у меня есть лук и копье. Убивать может любое животное. Но возможно, тварь, с которой мы имеем дело, умеет также планировать.

29

Церемония отбора крыльев походила на некую извращенную смесь праздничного бала и публичной казни. Большинство старых кеттрал несомненно смотрели на нее как на праздник. Кто-то прикатил на главную тренировочную площадку пару бочонков эля – по такому случаю Гнездо соглашалось ослабить введенный на Карше строгий запрет на алкоголь, – и седые ветераны явились каждый со своей кружкой. Большинство из них с охотой налегали на спиртное начиная с середины утра. Они заняли места на каменных стенках, окаймлявших площадку, и обменивались шуточками и ругательствами с беспечной веселостью людей, которым едва ли не каждый день приходилось играть со смертью и которые на несколько предстоящих часов могли позволить себе ослабить бдительность и наслаждаться замешательством других.

– Эй, Шарп! – заревел один из них, обращаясь к Гвенне. Это был Пленчен Зее, толстый как бочка, но практически неубиваемый, если верить тому, что о нем рассказывали. В какой-то заварушке ему довелось потерять один глаз, и с тех пор он приобрел привычку заполнять образовавшуюся пустоту всякими неподходящими предметами, которые попадались под руку: это мог быть камень, или редиска, или яйцо. Сегодня из его глазницы вызывающе торчал здоровенный рубин. – У меня есть свободное местечко в моем крыле для такой красотки, как ты!

Он закатил глаза и демонстративно облизнул губы языком. Гвенна, повернувшись на своей скамье, пронзила его пылающим взглядом.

– Если тебе нужна шлюха, рекомендую Сами Юрла. Я занимаюсь взрывчаткой!

– Лучше бы ты придержала свой язык! – взвился Юрл, сидевший в нескольких рядах от нее. Проба не оставила на нем заметных шрамов; его светлые волосы, как всегда, были аккуратно причесаны, но в глазах горели ярость и обида на неожиданное оскорбление. – Если тебя назначат в мое крыло, мне, может быть, придется его отрезать!

Услышав их перепалку, Зее закатился хохотом, не замечая или не обращая внимания на скрытые нотки настоящей ненависти, прозвучавшие в последних словах.

Именно это делало церемонию отбора похожей на казнь. Где-то в промежутке между появлением кадетов из Халовой Дыры и настоящим моментом два дня спустя группа командиров и инструкторов собралась на тайное совещание, чтобы решить, куда отправится дальше каждый из новоиспеченных кеттрал. Их решение было окончательным и не подлежало пересмотру. Кому-то из новичков предстояло присоединиться к крыльям ветеранов, заполнив пустующие позиции на месте тех, кто был убит во время выполнения задания; из других будут составлены новые крылья. И несмотря на полные эля бочонки, полощущиеся в небе аннурские флаги и накрытые столы вдоль края арены, заваленные бараньими ножками, тушеной рыбой и разнообразными фруктами, некоторые из сегодняшних назначений вполне могли оказаться смертными приговорами.

– Шаэль сладчайший! – пробормотал Гент, оглядываясь через плечо. – Надеюсь, меня не отправят к Зее.

– Похоже, ему нужна только Гвенна, – отозвался Лейт, пожав плечами.

– И отлично. А то солдаты в его крыле не очень-то долго живут.

– Может быть и похуже, – заметил Лейт. – По крайней мере, Зее ветеран. Он уже летал. Он проверенный боец. А вон Валину тоже назначат четырех кадетов, хотя он зеленее весенней травки! Если говорить о дерьмовом назначении…

– Я сижу рядом с тобой, задница! – рявкнул на него Валин.

Он разделял и возбуждение, и взволнованность своих друзей, но и то и другое поглощала злая боль, угнездившаяся в его груди. Лин должна была сейчас быть с ними, обмениваться шуточками и подначками, блестя темными глазами в ожидании назначения. Не так давно он даже мог думать, что у него есть неплохой шанс заполучить ее в свое крыло. Это было бы вполне логично…

Он оборвал эти мысли. Ее больше не было. Кто-то из тех, кто сидел сейчас на арене, убил ее – кто-то, кому только что присвоили звание полноправного кеттрал, кто-то, кого, может быть, назначат в его собственное крыло.

Почувствовав перемену в его настроении, Лейт положил руку Валину на плечо.

– Ее уже не вернуть, Вал, – проговорил он с не характерной для него серьезностью. – Но это не значит, что жизнь кончилась. Все мы умрем рано или поздно. По крайней мере она ушла быстро, когда была еще молодой и сильной.

Валин тряхнул головой. Он напомнил себе, что не один испытывает горе. Лейт и Гент, да и половина их Кентова курса любили и восхищались Лин. У него не было исключительного права скорбеть. С другой стороны, половина курса не целовалась с ней перед самой Пробой. Половина курса не позволяла избить ее до крови и синяков на Западных Утесах. Половина курса не знала, что она не просто погибла в Дыре, но была убита; это знание он нес в себе один. Валин не был уверен, что чувствовал бы себя лучше, если бы она умерла безо всякого подвоха, не перенеся сурового испытания, но по крайней мере его не грызло бы сейчас чувство вины, не давило бы ужасное бремя знания. Лейт и Гент попрощались с Лин, пролили слезы и отпустили ее. А Валин никак не мог перестать вспоминать и пересматривать события, с подозрением глядя на любого, кто встречался ему на пути, лелея в душе незавершенную месть.

Он обвел взглядом лица. Юрл и Балендин были здесь, в десятке шагов от него. Волкодавы жались к ногам лича, пуская слюни на утренней жаре. В какой-то момент, на этой неделе или в этом году, Валин собирался сделать им больно, очень больно, за то, что они сделали с Ха Лин на Западных Утесах, независимо от того, были ли они виновны в ее гибели там, в Дыре. Сейчас ему следовало позаботиться о других – о тех, в чьих намерениях он еще не разобрался. Он перевел взгляд на Анник.

Она сидела на дальнем конце скамьи, положив лук поперек худых коленей. На этом расстоянии, откуда не было возможности видеть ее глаза, она могла сойти за ребенка, одинокого и потерявшегося. В то время как большинство кадетов сидели небольшими кучками, Анник держалась особняком; никто не подходил к ней на расстояние ближе нескольких шагов, хотя некоторые из ветеранов, похоже, украдкой рассматривали снайпершу из-под полуприкрытых век. У нее были хорошие шансы попасть в одно из уже сформированных крыльев: умение обращаться с луком делало ее не менее опасной, чем любого из солдат вдвое старшего возраста; к тому же она определенно не имела связей среди своих сверстников.

Если посмотреть назад, то, что Анник выбралась из Дыры живой, само по себе было загадкой. Там, под землей, в темноте, ее лук вряд ли чего-то стоил. Учитывая петляющие туннели, потребовалось бы чудо, просто чтобы успеть натянуть его прежде, чем сларны атакуют. Это представляло проблему для всех снайперов; однако большинство из них лучше нее управлялись с клинками. Валин сощурился, но ничего особенного не увидел – просто девушка с коротко остриженными волосами, сидящая, устремив взгляд на оружие на своих коленях.

Он повернулся, чтобы посмотреть на Талала. Лич также сидел немного в стороне от остальных, но казался вполне довольным своим одиночеством. Когти сларна оставили борозды поперек его лица, и хотя раны были не особенно заметны на его темной коже, один из шрамов проходил на расстоянии тончайшего волоска от глаза. Валин окинул взглядом стопки браслетов на его запястьях – бронзовые, стальные, железные, нефритовые; кольца и серьги с камнями, драгоценными и не очень, унизывавшие его ушные раковины. Лич мог черпать силу из любого из этих предметов – или ни из одного.

– Хотел бы я знать, где у него колодец, – проговорил Валин, не обращаясь ни к кому в особенности.

Лейт поднял бровь.

– О, ты решил поиграть в эту игру? Что ж, удачи! Наверняка за последние восемь лет количество возможных вариантов сократилось примерно до тысячи… если, конечно, ты внимательно следил и делал заметки.

– Кажется не очень-то честным, да? – заметил Гент.

– Что? – Лейт ухмыльнулся. – Что мы спускались в Дыру, имея с собой всего лишь два клинка и факел, в то время как у Талала была его способность изменять природу по своей воле?

Валин тщательно обдумал свой следующий вопрос, прежде чем задать его. Он доверял Лейту и Генту, как и любому другому обитателю островов, однако пока еще не был готов раскрывать перед ними свои карты.

– А вообще, что люди брали с собой в Дыру? – спросил он как бы между делом. – Я, например, так вымотался за предыдущую неделю, что влез туда в чем был, просто в мундире и с клинками за спиной.

Лейт пожал плечами.

– Почти все снайперы были с луками. Гвенна, кажется, притащила с собой какие-то пробники – могу поклясться, что в какой-то момент я слышал взрыв. С другой стороны, вполне возможно, что это был просто яд, грохотавший у меня в ушах, в то время как мое сознание постепенно угасало.

– Я взял жратву, – признался Гент. – Набил карманы доверху, прежде чем уйти с корабля. Долбаная крысятина у меня уже вот где стояла.

Ну разумеется. Даже сейчас он сжимал пухлую ножку индейки в своей не менее пухлой руке, размахивая ею, как фельдмаршал жезлом. Излюбленной главой Гента в «Тактике» была восьмая – та, что начиналась словами: «В долгом походе питание не менее важно, чем оружие…»

– А еще? – настаивал Валин. – Может, кто-нибудь догадался взять… не знаю, мешки или моток веревки, или что-нибудь такое?

– И зачем тебе там мешки? – скептически спросил Лейт. – Что бы ты стал упаковывать? Бутылочку раалтанского красного и вышитый танцевальный костюм, чтобы прихватить их с собой в Дыру?

Валин развел руками, признавая поражение. Если его друзья были хоть немного похожи на него, то обратили больше внимания на сларна в клетке и зияющее отверстие в скале, чем на снаряжение окружавших их товарищей. Кто угодно мог пронести лиранскую веревку, которой были связаны запястья Лин. Она была достаточно легкой и тонкой, чтобы свернуть ее в моток и спрятать в карман, запихнуть в небольшой пакет или даже продеть сквозь петли в брюках рядом с ремнем, полагавшимся каждому кадету.

В этот момент крики и гиканье солдат резко усилились, и Валин, подняв глаза, увидел Якоба Раллена, который вступил на арену, тяжело опираясь на палку, чтобы поддержать свое массивное тело. Хотя кеттрал были единственным воинским подразделением, где не предписывалось обязательное ношение униформы, Раллен по такому случаю оделся в до хруста выглаженный мундир; его волосы были тщательно зачесаны поперек потеющей лысины. Ему, как старшему инструктору кадетов, предстояло открывать церемонию – Валин уже знал это по прошлым годам, – и он приложил все усилия, чтобы выполнить свою роль с максимальной пышностью и значительностью, которых она вовсе не требовала. В центре арены, в фокусе расставленных скамей, располагались низкий столик и стул с высокой спинкой, и Раллен с явным удовольствием занял свое место под свисающим аннурским флагом: солнце с лучами, горящее на фоне белой материи.

– Флаг, – промычал Гент сквозь набитый мясом рот. – Впервые вижу флаг на островах.

– Наверное, Раллен считает, что будет важнее смотреться, если сядет рядом с какой-нибудь большой и внушительной штуковиной, – предположил Лейт.

– Пускай его, – буркнул Валин. – Сегодня нам в последний раз придется слушать этого жалкого идиота.

После распределения по крыльям кадеты уже больше не будут кадетами. Теперь они будут отчитываться непосредственно перед своими региональными командирами, Раллен же обратит свои усилия на следующий несчастный курс годом младше – молодых солдат, еще не прошедших Пробу. При этой мысли Валин должен был бы испытывать радость, однако он смотрел на старшего инструктора со смесью недоверия и беспокойства. На лице Раллена, обводившего взглядом толпу, играла довольная усмешка. До того момента, пока крылья не будут окончательно сформированы, нельзя было быть уверенным, что он сказал свое последнее слово; и он не питал теплых чувств к императорскому сыну.

– Сегодня, – провозгласил он высоким срывающимся голосом после того, как торжественно взгромоздился на стул, – тем из вас, кто последние восемь лет находился на моем попечении, предстоит начать новую жизнь. Это не значит, что вы займетесь более важными вещами – поскольку нет ничего более важного, чем обучение, получаемое кадетом, – но это будет следующий этап на вашем пути кеттрал.

Ветераны притихли: они признавали необходимость выслушать своего товарища с некоторым уважением, хотя отнюдь не выглядели поглощенными его речью. Блоха подрезал ногти длинным ножом; Адаман Фейн нетерпеливо кивал, словно побуждая Раллена поскорее покончить со вступлением и перейти к сути. Сигрид са-Карнья, ослепительно прекрасная женщина-лич из крыла Блохи, полулежала на одной из каменных стенок, раскинувшись и жмурясь на солнце; светлые волосы оттеняли снежно-белую кожу ее лица. В отличие от остальной группы, она не стала надевать черный мундир и вообще пренебрегла военной формой. Вместо этого на ней было роскошное красное платье, облегавшее фигуру и подчеркивавшее пышность ее груди; кровавые складки спускались с ее тела на камни внизу. Один Хал знает, как ей пришла в голову эта мысль… Валин с трудом оторвал от нее взгляд. Слухи, ходившие о жестокости этой женщины, превосходили репутацию большинства солдат на Карше. И ей вряд ли понравилось бы, если бы она заметила, что он ее разглядывает.

– Думая над вашим распределением, – продолжал пищать Раллен, – мы приняли во внимание ваши сильные и слабые стороны, равно как и потребности крыльев в людях. Если вам покажется, что ваше назначение в то или иное крыло… не соответствует вашим ожиданиям, я должен напомнить вам, что решение было принято людьми гораздо более рассудительными и опытными, чем вы, на основании множества факторов, о которых вы не имеете никакого понятия.

Валин сощурился. Ему показалось или Раллен действительно ухмыльнулся ему, говоря о нежелательных назначениях? Легкий ветерок улегся, и солнце над их головами внезапно стало ужасно горячим, он буквально жарился в своем черном мундире. До него доносился шорох волн на песке в четверти мили отсюда, пронзительные вопли крачек, вьющихся над водой и стремительно ныряющих за рыбой. Как ему хотелось оказаться в прохладе и одиночестве открытого залива, вдали от этой массы тел, жмущихся плечо к плечу в ожидании речи Раллена! Может быть, это было всего лишь воображение, но ему казалось, что он слышал даже поскрипывание тросов внизу, в гавани…

– Мы начнем с тех кеттрал, которые получили назначение в уже сформированные крылья! – объявил Раллен.

– Я бы не отказался, если бы меня приписали к Блохе, – вполголоса пророкотал Гент.

– Сперва дождись, пока в его крыле кто-нибудь умрет, – заметил Лейт. – Вероятность не так уж велика.

Валин посмотрел через плечо. Блоха продолжал подрезать ногти, Сигрид по-прежнему нежилась на солнце. Подрывник Ньют, маленький и безобразный, сидел, наклонившись вперед, и рассеянно копался в своей растрепанной бороде в ожидании объявленного решения. Ши Хоай Ми, женщины-пилота, и Финна Черное Перо вообще нигде не было видно. Очевидно, после того как ты посмотрел несколько десятков церемоний отбора крыльев, они становятся гораздо менее интересными.

– Под командование Пленчена Зее, – начал Раллен, делая драматические паузы и явно наслаждаясь каждым моментом, проведенным в фокусе всеобщего внимания, – на должность специалиста по подрывному делу назначается…

– Если ты назовешь меня, Раллен, клянусь, я скормлю тебе твои собственные яйца! – проворчала Гвенна достаточно громко, чтобы все окружающие могли ее слышать. Старший инструктор поджал губы и грозно нахмурился, но толпа была в восторге.

– А девчонка-то с искрой! – провозгласил Зее, вставая и грозя ей толстым пальцем. – Ничего, родная, ты меня полюбишь, не пройдет и нескольких дней!

– К сожалению, должен тебя разочаровать, – кисло отозвался Раллен. – На должность подрывника к Пленчену Зее назначается… Гент Геррен!

Валин и Лейт, повернувшись, уставились на своего друга.

– Эх, чтоб меня разорвало! – пробормотал тот.

Гент был, наверное, худшим из подрывников на их курсе; но с другой стороны, на островах поговаривали, что Зее не особенно заботился о хитрых подрывных схемах и тщательных вычислениях. Главное для него было побольше дыма и огня, после этого он с радостью бросался в свалку и приканчивал все живое с помощью своих клинков. Назначение в его крыло было почетным, однако Гент, судя по всему, не был в восторге.

Зее, со своей стороны, кипел притворной яростью. Он вскочил на ноги, широко разведя руки; рубин кроваво сверкал в его глазнице.

– Вы могли назначить мне девчонку Шарп, а вместо этого я получаю этого… этого… бычару? Я же говорил, мне нужны сиськи! – Он сделал выразительный жест руками. – Сиськи!

– Погоди еще несколько лет, и у тебя будут сиськи! Пара своих собственных жирных сисек! – проревел в ответ Блоха со своего места в нескольких рядах от него.

– Пресвятой Хал! – проговорил Гент, обхватив свою здоровенную башку обеими руками. – Святой и сладчайший Хал!

Лейт жизнерадостно хлопнул его по спине.

– Отличная новость! По крайней мере нам с Валом теперь не придется таскать твою тушу через оба континента. Клянусь, моя птичка не набирает и половины той скорости, на которую способна, когда ты болтаешься на ее когтях!

Не ответив на подначку, Гент лишь пожал плечами и нетвердо поднялся со своего места, чтобы присоединиться к новым товарищам по крылу. Те уже наполняли элем непомерно огромный рог, делая ему приглашающие знаки.

Валин смотрел на его отбытие с некоторым волнением. Невзирая на шуточки Лейта, уступить Гента одному из ветеранских крыльев было для него тяжелой потерей. Гент был одним из немногих кадетов, которым Валин доверял, одним из немногих, с которыми надеялся служить вместе. Теперь же количество солдат для его собственного крыла уменьшилось, а возможные назначения представляли чуть большую опасность.

Раллен отправил к ветеранам еще двоих кадетов – Дженну Ланнер и Квика Хала. Это были хорошие солдаты, но по стандартам кеттрал они не представляли собой ничего особенного. После этого началось настоящее веселье. На их курсе было три потенциальных лидера крыльев: Валин, Сами Юрл и Эсса, коренастая молодая раалтанка с руками размером с ее же ляжки. К исходу этого утра все трое должны были возглавить собственные группы новоиспеченных кеттрал.

– Сами Юрл! – начал старший инструктор, мановением руки веля ему встать перед своим столом.

Юрл поднялся, блеснув улыбкой в сторону толпы, хлопнул по спинам нескольких приятелей и прошел к указанному месту. Валин в очередной раз подивился, как ему удавалось выглядеть словно наследный принц, будучи одетым в точности так же, как все остальные. Должно быть, что-то в походке.

– Давайте поглядим, кому повезло служить под началом будущей легенды кеттрал! – провозгласил Юрл, задирая подбородок и окидывая толпу холодным взглядом.

Со стороны ветеранов раздалось несколько выкриков и смешков, но Юрл лишь надменно усмехнулся.

– Уверен, еще не поздно предложить мастеру Раллену хорошую взятку, – добавил он.

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » ... »»