Отель Хейли Артур

– Макдермотт правильно поступил. Почему ты не любишь его?

Уже не в первый раз Алоисиуса Ройса поражала проницательность старика.

– Наверное, в нас есть что-то несовместимое, – ответил он. – А может быть, мне просто не по душе эти белые атлеты, которые из кожи вон лезут, чтобы показать, как хорошо они относятся к черным и какие они добренькие.

Уоррен Трент, приподняв брови, посмотрел на Ройса:

– Да, сложный ты человек, Ройс. А тебе никогда не приходило в голову, что ты, может быть, несправедлив к Макдермотту?

– Я ведь уже сказал вам: наверное, в нас есть что-то несовместимое.

– У твоего отца было чутье на людей. Но он был куда терпимее тебя.

– Собачка тоже любит, когда ее гладят по голове. А все оттого, что у нее нет комплексов, порожденных жизненным опытом и образованием.

– Даже если б они у нее были, думаю, она нашла бы для объяснения другие слова.

Трент внимательно посмотрел на молодого человека, и Ройс промолчал. Напоминания об отце всегда выводили его из равновесия. Ройс-старший, появившийся на свет, когда родители его жили еще в рабстве, был, по мнению Алоисиуса, типичным «ниггером дядюшки Тома», как теперь презрительно называли таких негров. Он с готовностью, не вопрошая и не жалуясь, принимал все жизненные невзгоды. То, что происходило за пределами его ограниченного мирка, редко волновало Ройса-старшего. Тем не менее он обладал независимостью натуры, что подтверждали его отношения с Уорреном Трентом, и глубиной проникновения в душу человека, так что сермяжную мудрость его нельзя было не брать в расчет. Алоисиус любил отца глубоко и преданно, и в такие моменты, как этот, его любовь превращалась в острую тоску.

– Возможно, я употребил не вполне подходящие слова, – сказал он, – но смысл сказанного от этого не меняется.

Уоррен Трент молча кивнул и вынул старинные часы.

– Скажи-ка Макдермотту, что я хочу его видеть. Пусть зайдет ко мне сюда. Что-то я сегодня чувствую себя усталым.

– Значит, Марк Прейскотт в Риме, да? – задумчиво проговорил Уоррен Трент. – Видимо, мне следует позвонить ему.

– Его дочь настоятельно просила не делать этого, – возразил Питер Макдермотт.

Они сидели в роскошно обставленной гостиной Уоррена Трента – старик полулежал в глубоком мягком кресле, положив ноги на пуф. Питер сидел напротив него.

– Ну, это уж я сам решу, – высокомерно отрезал Уоррен Трент. – Если она дошла до того, что ее насилуют в моем отеле, пусть мирится с последствиями.

– Мы же предотвратили изнасилование. Хотя мне очень бы хотелось выяснить, что произошло до того, как мы там появились.

– Вы видели девушку сегодня?

– Мисс Прейскотт еще спала, когда я справлялся о ней. Я оставил ей записку с просьбой повидать меня до того, как она покинет отель.

Уоррен Трент со вздохом махнул рукой, отпуская Макдермотта.

– Хорошо, сами разбирайтесь с этим делом. – По его тону можно было понять, что вся эта история ему надоела.

Значит, телефонного разговора с Римом не будет, с облегчением подумал Питер.

– Я хотел бы разобраться еще в одном деле – речь идет о распределении комнат в отеле. – Питер рассказал, что произошло с Альбертом Уэллсом, и заметил, как помрачнел, узнав об этом, Уоррен Трент.

– Надо нам было давным-давно закрыть эту комнату, – проворчал он. – Сделаем-ка это сейчас.

– Не думаю, что ее нужно вообще закрывать, нужно лишь помнить, что пользоваться ею следует в крайнем случае и ставить клиента в известность о том, куда его поселяют.

Уоррен Трент кивнул:

– Проследите за этим.

– Мне бы хотелось, чтоб на этот счет существовала совершенно четкая инструкция, – помедлив, сказал Питер. – У нас бывали и другие неприятные инциденты, поэтому, я думаю, необходимо указать, что постояльцев нельзя перемещать из одного номера в другой, как фигуры на шахматной доске.

– Займитесь пока этим последним случаем. Что же касается инструкций вообще, то я отдам их, если сочту нужным.

Коротко и ясно, подумал Питер. Вот этим и объясняются многие неполадки в управлении отелем. Отдельные ошибки, так или иначе, исправляют, но ничего – или почти ничего – не делается для устранения первопричин.

Вслух же Питер произнес:

– Мне думается, вы должны знать об инциденте с герцогом и герцогиней Кройдонскими. Герцогиня требовала вас лично. – И он рассказал историю с пролитым соусом, а также то, как это изложил официант Сол Натчез.

– Знаю я эту чертову бабу, – раздраженно буркнул Уоррен Трент. – Она ни за что не успокоится, пока мы не выгоним официанта.

– Не думаю, что следует его выгонять.

– Тогда отправьте его на несколько дней порыбачить, жалованье мы ему сохраним, только чтобы не показывался в отеле. Да предупредите от моего имени, чтобы в следующий раз, когда он решит что-нибудь пролить, пусть удостоверится, что у него в руках кипяток, и льет прямо на голову герцогине. А что, эти проклятые псы все еще при ней?

– Да, – улыбнулся Питер.

Закон штата Луизиана строжайше запрещал держать животных в гостиницах. Для Кройдонов Уоррен Трент решил сделать исключение в надежде, что присутствие бедлингтон-терьеров останется незамеченным официальными лицами, если собак будут выводить на прогулку через черный ход. Однако герцогиня с вызывающим видом каждый день проводила своих любимцев через главный вестибюль. Уже дважды разгневанные хозяева других собак спрашивали, почему им не разрешено держать своих любимцев в отеле, а другим – можно.

– Вчера вечером у меня опять была неприятность с Огилви. – И Питер рассказал, как он всюду искал начальника охраны и какая затем произошла между ними стычка.

Уоррен Трент отреагировал мгновенно:

– Я уже говорил, чтобы вы не вмешивались в дела Огилви. Он отчитывается только передо мной.

– Но ведь это создает трудности. Возникают непредвиденные обстоятельства, когда…

– Вы слышали, что я сказал. И хватит об Огилви!

Лицо Уоррена Трента налилось краской, но Питер подозревал, что не столько от гнева, сколько от замешательства. Это требование не трогать Огилви было по меньшей мере глупым, и Уоррен Трент это прекрасно понимал. Интересно, недоумевал Питер, в чем же секрет власти, которую бывший полицейский имеет над его хозяином?

Желая переменить тему разговора, Уоррен Трент вдруг объявил:

– Сегодня к нам приезжает Кэртис О'Киф. Ему нужно два смежных «люкса» – я уже отдал соответствующие распоряжения. Проверьте лично, все ли в порядке. И как только он появится, немедленно сообщите мне.

– Мистер О'Киф долго у нас пробудет?

– Не знаю, это зависит от многих обстоятельств.

На какой-то момент Питер почувствовал прилив жалости к старику. Хотя Уоррена Трента можно было во многом упрекнуть за то, как он вел дела в «Сент-Грегори», для него это был не просто отель, это было дело всей его жизни. На его глазах заурядная гостиница превратилась в знаменитый отель, из скромного здания она переселилась в высоченную башню, занимавшую почти целый квартал. На протяжении многих лет росла и репутация отеля, и теперь он был известен по всей стране наряду с такими, как «Билтмор», «Палмер-Хауз» в Чикаго и «Сент-Фрэнсис» в Сан-Франциско. Естественно, Тренту трудно было смириться с тем, что «Сент-Грегори», некогда окруженный таким ореолом, имевший такой престиж, стал отставать от требований времени. Отставание это не так уж катастрофично и еще может быть приостановлено, думал Питер. Прилив новых капиталов и твердость в управлении могут совершить чудеса и даже вернуть отелю былое положение. Но судя по тому, как обстояли дела на сегодня, и капитал, и руководство должны прийти извне – и вернее всего от Кэртиса О'Кифа. Питер снова подумал, что и его дни здесь, возможно, уже сочтены.

– Как обстоят дела с обслуживанием конгрессов? – спросил владелец отеля.

– Около половины инженеров-химиков уже покинули отель, остальные уезжают сегодня. Для приезжающих на совещание «Голден-Краун кола» все подготовлено. Они забронировали триста двадцать номеров, то есть больше, чем мы предполагали, и потому мы соответственно увеличили число обедов и мест на банкет. – Старик одобрительно кивнул, и Питер продолжал: – Завтра открывается конгресс американских стоматологов, однако кое-кто уже приехал вчера, а остальные приезжают сегодня. Они займут почти двести восемьдесят номеров.

Уоррен Трент удовлетворенно крякнул. Ну вот, подумал он, оказывается, не так уж все и плохо. Обслуживание конгрессов было для отеля основной статьей дохода, а если конгрессов оказывалось два, это уже было существенным подспорьем, к сожалению, правда, недостаточным, чтобы покрыть недавно понесенные убытки. И все же то, что конгресс стоматологов будет проходить у них, – это большая удача. Молодец этот Макдермотт, быстро отреагировал; как только узнал, что у зубных врачей сорвалась договоренность о проведении конгресса, тотчас сел в самолет и полетел в Нью-Йорк, а там сумел уговорить их избрать местом встречи Новый Орлеан и «Сент-Грегори».

– Вчера отель был забит до отказа, – заметил Уоррен Трент. И добавил: – В нашем деле всегда так: либо все, либо ничего. А справимся мы с сегодняшним заездом?

– Утром я прежде всего проверил сводки. Народу уезжает вроде бы достаточно, но положение может создаться критическое. Уж очень много у нас забронировано номеров.

Как и во всех других отелях, в «Сент-Грегори» принимали заказы на бронирование независимо от количества свободных комнат. При этом, как и всюду, здесь считались с тем, что какая-то часть клиентов, заказавших номера, не сможет приехать, и, следовательно, задача состояла в том, чтобы правильно угадать процент отсева. В большинстве случаев опыт и удача выручали, все шло гладко, и все номера оказывались заняты. Предел мечтаний! Но иногда случались просчеты, и тогда происходили серьезные недоразумения.

Как объяснить разгневанному клиенту, что его некуда поселить, если у него на руках подтверждение, что ему забронирован здесь номер! Это самое неприятное для любого администратора. Ему это неприятно и по-человечески, и потому, что он знает: обиженный клиент уже никогда не вернется в этот отель без крайней нужды.

Питер помнил, как однажды участники слета пекарей, проходившего в Нью-Йорке, решили задержаться на сутки, чтобы совершить поездку при луне вокруг Манхэттена. Двести пятьдесят булочников вместе с женами остались в отеле, даже не удосужившись известить об этом администрацию, а та рассчитывала, что комнаты освободятся вовремя для приезжавших в тот день делегатов съезда инженеров. Питер содрогнулся, вспомнив о зрелище, какое являл собою вестибюль отеля, где толпились двести разгневанных инженеров с женами, размахивая бумажками, подтверждавшими, что они еще два года назад забронировали здесь номера. В конце концов, поскольку все другие гостиницы были тоже переполнены, приехавших пришлось разместить в пригородных мотелях до следующего дня, когда булочники как ни в чем не бывало мирно разъехались по домам. Отелю же пришлось оплатить инженерам огромные счета за такси, да еще выдать немалую сумму в возмещение морального ущерба – лишь бы избежать процесса в суде. Это съело всю прибыль от обоих съездов.

Уоррен Трент зажег сигару, а Макдермотту предложил сигарету из стоявшей рядом коробки. Закурив, Питер сказал:

– Я разговаривал с отелем «Рузвельт». Если сегодня вечером нам придется туго, они нас выручат – дадут номеров тридцать. – Это, конечно, облегчит дело, подумал он, затычка все-таки есть, но воспользоваться ею следует лишь в крайнем случае. Даже ожесточенные конкуренты помогают друг другу в подобные кризисные минуты: никогда ведь не знаешь, в какой день или час роли могут перемениться.

– Прекрасно, – раздался голос Уоррена Трента из-за окружавшей его завесы сигарного дыма. – А теперь скажите мне, каковы прогнозы на осень?

– Весьма обескураживающие. Я уже подавал вам докладную о том, что нам не удалось заполучить к себе два больших профсоюзных съезда.

– А почему?

– По той же причине, о которой я докладывал вам раньше. Мы продолжаем дискриминацию негров. Мы не считаемся с законом о гражданских правах, и профсоюзы возмущены этим. – Питер невольно посмотрел в сторону Алоисиуса Ройса, вошедшего незадолго до того в гостиную и теперь раскладывавшего пачку журналов.

– Уж вы не волнуйтесь насчет моих чувств, мистер Макдермотт, – сказал тот, не поднимая глаз, с подчеркнуто южным акцентом, к которому он прибег и накануне ночью. – Мы, цветные, давненько привыкли к этому.

Уоррен Трент поморщился.

– Прекрати эту комедию, – сурово сказал он.

– Слушаюсь, сэр. – Ройс перестал перебирать журналы и, выпрямившись, посмотрел на обоих. – Только вот что я хотел бы еще сказать, – добавил он уже обычным тоном. – Профсоюзы действуют так, как того требует их общественная совесть. И они в этом не одиноки. Скоро не только делегаты съездов, но и обычные люди будут избегать наш отель и ему подобные – пора все же понять, что времена изменились.

– Ответьте ему, – сказал Уоррен Трент Питеру, взмахом руки указывая на Ройса. – Мы тут не церемонимся.

– Да, но я полностью согласен со всем, что он сказал, – спокойно произнес Питер.

– Это почему же, мистер Макдермотт? – язвительно спросил Ройс. – Вы полагаете, так будет лучше для дела? Или это облегчит вашу работу?

– Обе причины достаточно основательны, – сказал Питер. – Можете считать, что они единственные, я не возражаю.

Уоррен Трент изо всей силы ударил ладонью по ручке кресла:

– К черту причины. Куда важнее то, что оба вы – круглые идиоты.

К этому вопросу они то и дело возвращались. Несколько месяцев назад корпоративные отели штата Луизиана подчинились закону об интеграции, однако несколько независимых владельцев, во главе которых стоял Уоррен Трент со своим «Сент-Грегори», всеми силами противились нововведениям. Некоторые из них какое-то время выполняли закон о гражданских правах, а затем, когда внимание к этому начинанию несколько ослабло, преспокойно вернулись к давно установившейся практике сегрегации. И хотя уже намечались судебные процессы, ясно было, что владельцы отелей, опираясь на поддержку местных жителей, смогут еще долгие годы бойкотировать новые законы.

– Нет! – Уоррен Трент злобно ткнул сигару в пепельницу. – Пусть где угодно ходят на голове, а здесь мы к этому еще не готовы. Вот мы лишились профсоюзных съездов. Прекрасно! Значит, настало время пошевелить мозгами и найти что-то другое.

Из гостиной Уоррен Трент слышал, как захлопнулась входная дверь за Питером Макдермоттом, затем донеслись шаги Алоисиуса Ройса, направившегося в свою маленькую, заставленную книжными полками комнату. Через несколько минут Ройс уйдет: в это время он обычно посещал лекции по праву.

В большой гостиной воцарилась тишина – лишь едва слышно шелестел кондиционер, да время от времени сквозь толстые стены и запечатанные окна проникали отдельные звуки лежащего внизу большого города. Щупальца солнечных лучей медленно передвигались по полу большой комнаты, и, следя за ними, Уоррен Трент чувствовал, как надсадно колотится у него сердце – следствие минутной вспышки гнева. А это уже сигнал, подумал он, к которому стоит почаще прислушиваться. Хотя сейчас у него столько огорчений – где уж владеть своими чувствами и оставаться спокойным. Возможно, правда, вспышки эти – чисто возрастное явление, старческая раздражительность. Но вероятнее всего, они происходят от сознания, что столь много уплывает от него, навсегда уходит из-под его контроля. К тому же гнев и раньше мгновенно захлестывал его – за исключением, пожалуй, тех быстро промелькнувших лет, когда Эстер была рядом и старалась внушить ему, что нужно быть терпеливым и обладать чувством юмора. В наступившей тишине в нем ожили воспоминания. Каким далеким все это представлялось теперь! Прошло больше тридцати лет с того момента, когда он перенес через порог вот этой самой комнаты свою молодую жену. И как мало времени им довелось прожить вместе – лишь несколько лет безмерного счастья, а потом – как гром среди ясного неба – полиомиелит. И за одни сутки Эстер не стало. Уоррен Трент, не помня себя от горя, остался один, а впереди была еще целая жизнь – и отель «Сент-Грегори».

Теперь уже лишь немногие из старых служащих помнили Эстер, а если и помнили, то смутно, совсем не так, как Уоррен Трент, – для него она всегда была нежным весенним цветком, облагородившим и обогатившим его жизнь, как никто ни до нее, ни после.

В тишине ему вдруг показалось, что за дверью позади него послышался легкий шорох и шелест шелка. Он даже обернулся, но это сыграла с ним шутку память. Комната была пуста, и, как ни странно, глаза у него увлажнились.

Трент тяжело поднялся с глубокого кресла – разыгравшийся радикулит снова полоснул его, точно ножом. Он медленно добрел до окна, выходившего на черепичные крыши Французского квартала (как теперь его называли, Вьё-Карре, возродив старое имя), оглядел Джексон-сквер и шпили церкви, блестевшие под солнцем. За площадью несла свои мутные, неспокойные воды Миссисипи; по всему ее фарватеру выстроились в линию суда, бросившие здесь якорь в ожидании, когда можно будет подойти к причалу. Вот она, примета нашего времени, подумал Трент. Начиная с восемнадцатого века Новый Орлеан, будто маятник, бросало от богатства к бедности. Пароходы, железные дороги, хлопок, рабство, освобождение негров, каналы, войны, туризм – все это через определенные промежутки времени приносило то благополучие, то разорение. Теперь настала пора процветания для Нового Орлеана, но, как видно, не для «Сент-Грегори».

Впрочем, действительно ли это так уж важно – во всяком случае, для него? Стоит ли отель того, чтобы так за него бороться? Может, просто плюнуть на все, продать хоть сегодня, и пусть время расправляется с ними обоими? Кэртис О'Киф, конечно, предложит честную сделку. Корпорация О'Кифа славилась этим, и Трент мог бы извлечь из продажи даже выгоду. После оплаты по просроченной закладной и расчета с мелкими акционерами у него осталось бы достаточно денег, чтобы обеспечить себя до конца своих дней.

Сдаться… Может быть, в этом выход? Сдаться, уступая натиску времени. В конце-то концов, что такое отель – груда кирпича да известковый раствор! Трент очень старался, чтобы это было не просто здание, – и потерпел поражение. Ну и пусть!

И все же… Если продать отель, что у него останется?

Ничего. Не останется ничего – даже видений, призраков, которые когда-то ходили по этому полу. Озадаченный, он размышлял, не отрывая взгляда от простиравшегося под ним города. Город тоже видел немало перемен – был он и французским, и испанским, и американским, но все же умудрился сохранить собственное лицо, остаться неповторимым в век конформизма.

Нет! Не продаст он отель. Еще не продаст. Пока есть хоть надежда, он будет цепляться за нее. Впереди еще целых четыре дня, за которые можно попытаться раздобыть деньги для оплаты закладной, ведь теперешние убытки лишь временное явление. Скоро все изменится к лучшему, полоса неудач пройдет, и «Сент-Грегори» снова станет кредитоспособным и независимым.

Принимая решение, Уоррен Трент все ходил по комнате и сейчас, с трудом передвигая ноги, дошел до окна в противоположной стене. Взгляд его уловил в небе серебристый отблеск самолета, летевшего с севера. Это был реактивный лайнер, шедший на посадку к аэропорту Мойсант. Интересно, подумал Трент, не на этом ли самолете летит сейчас Кэртис О'Киф?

3

Когда Кристина Фрэнсис в половине десятого нашла наконец главного бухгалтера Сэма Якубека, коренастого, лысого человека, он стоял за спинами портье, в глубине, и, по обыкновению, проверял счета клиентов. Как всегда, Якубек работал с нервной, стремительной торопливостью, подчас вводившей людей в заблуждение и заставлявшей думать, что он не слишком дотошен. На самом же деле почти ничто не ускользало от его проницательного, поистине энциклопедического ума – именно это и помогло ему в свое время выцарапать для отеля тысячи долларов у должников, на которые все уже махнули рукой.

Пальцы Якубека пробегали по карточкам, куда на машинке заносились все расходы клиента, занимающего данный номер, – сквозь очки с толстыми стеклами он внимательно смотрел на фамилию, затем на перечень расходов и иногда делал пометки в лежавшем рядом блокноте. Сейчас он на секунду поднял глаза и тут же их опустил.

– Еще несколько минут, мисс Фрэнсис.

– Ничего, я могу подождать. Обнаружили что-нибудь интересное сегодня?

Не прекращая работы, Якубек кивнул:

– Да, кое-что есть.

– Например?

Он сделал еще какую-то пометку в блокноте.

– Комната пятьсот двенадцать. X. Бейкер. Прибыл в восемь десять утра. А в восемь двадцать уже заказал в номер бутылку виски.

– Может, ему это нужно, чтоб чистить зубы?

По-прежнему не поднимая головы, Якубек сказал:

– Возможно.

Но Кристина знала, что скорее всего X. Бейкер из номера 512 – просто подонок. Человек, заказывающий спиртное через несколько минут после приезда, не может не вызвать подозрения у главного бухгалтера. Большинство приезжих, если им хочется выпить – после тяжелого путешествия или утомительного дня, – обычно заказывают коктейль из бара. Когда же человек заказывает сразу бутылку, это может означать начало запоя и то, что клиент либо не намерен, либо не может за нее заплатить.

Кристина знала, что за этим последует. Якубек попросит горничную зайти под каким-нибудь предлогом в номер 512 и взглянуть на приезжего и на его багаж. Горничные знают, на что следует обратить внимание: достаточно ли багажа и дорогие ли у приезжего вещи. Если да, то главный бухгалтер ничего не станет предпринимать – просто будет следить за его счетом. Бывает, что и солидные, уважаемые люди снимают в отеле номер, чтобы напиться, и если они никому не докучают и могут расплатиться по счету – пусть себе пьют, это их личное дело.

Если же у приезжего отсутствует багаж и видно, что это человек скромного достатка, Якубек сам заглянет к нему в номер – поболтать. Ведет он себя при этом любезно и корректно. И если видно, что гость платежеспособен или согласен внести аванс, расстанутся они вполне дружелюбно. Но если подозрения Якубека подтверждались, он становился неумолим и беспощаден: гостю предлагали немедленно покинуть отель, пока его счет не слишком вырос.

– А вот еще один, – сказал Сэм Якубек Кристине. – Сандерсон из тысяча двести седьмого. Непомерные чаевые.

Кристина взглянула на карточку, которую Сэм держал в руке. В ней были указаны два счета за обслуживание в номере: один – на полтора доллара, другой – на два. В обоих случаях к счету было прибавлено по два доллара чаевых, и каждый из счетов подписан.

– Как правило, большие чаевые вписывают в счет те, кто вовсе не собирается платить, – сказал Якубек. – Словом, тут придется проверить.

Кристина знала, что при этом главный бухгалтер действует крайне осмотрительно. Он ведь обязан был – наряду с предотвращением мошенничества – следить за тем, чтобы не оскорбить честных людей. Видавший виды многоопытный бухгалтер обычно может чутьем отличить акулу от ягненка, но иногда и он ошибается, что не прибавляет доброй славы отелю. Кристина знала, что именно по этой причине бухгалтеры время от времени рискуют и продлевают кредит или принимают чеки, не будучи уверены в том, что получат указанную сумму, – словом, уподобляются танцорам на проволоке. В большинстве отелей – в том числе в самых знаменитых – ничуть не заботятся о нравственном облике тех, кто останавливается под их кровом, понимая, что в противном случае они потеряют немалую часть своих доходов. Главное, что занимает администрацию, а значит, и отражается на действиях главного бухгалтера: может ли клиент оплатить свое пребывание?

Быстрым движением руки Сэм Якубек поставил карточки на место и задвинул ящик.

– Ну вот и все, – сказал он. – Чем могу быть полезен?

– Мы пригласили медицинскую сестру в тысяча четыреста десятый для круглосуточного дежурства. – И Кристина в двух словах сообщила о том, что произошло ночью с Альбертом Уэллсом. – Я немного волнуюсь, в состоянии ли мистер Уэллс позволить себе это: я не уверена, что он знает, сколько это будет стоить. – Она могла бы добавить, что в данном случае куда больше заботится о старике, чем об отеле.

Якубек кивнул:

– Да, эта круглосуточная сестра может влететь ему в изрядную сумму.

Они вместе отошли от портье и пересекли уже гудевший как улей вестибюль, направляясь в кабинет Якубека. Это была маленькая квадратная комната, помещавшаяся за стойкой привратника. В кабинете, у стены, сплошь уставленной рядами ящичков с картотекой, работала секретарша – угрюмая брюнетка.

– Мэдж, – сказал Якубек, – взгляните, пожалуйста, что у нас есть на Уэллса Альберта.

Секретарша молча задвинула ящичек, вытащила другой и начала просматривать карточки. Потом одним духом выпалила:

– Альбукерке, Кун-Рэпидс, Монреаль. Выбирайте.

– Он из Монреаля, – сказала Кристина.

Якубек взял карточку, которую протянула ему секретарша, быстро пробежал ее глазами и заметил:

– По-моему, все в порядке. Останавливался у нас шесть раз. Всегда платил наличными. Однажды произошло недоразумение, которое было быстро улажено.

– Об этом я знаю, – сказала Кристина. – Там мы были виноваты.

Бухгалтер кивнул:

– Считаю, что вам нечего беспокоиться. Честных людей, как и жуликов, видно сразу. – Он вернул карточку, и секретарша тут же поставила ее на место. На этих карточках фигурировали все, кто останавливался в «Сент-Грегори» за последние несколько лет. – Я все же сам займусь этим: выясню, во сколько обойдется сестра, и побеседую с мистером Уэллсом. Если у него возникнут затруднения с деньгами, возможно, мы сумеем ему помочь и предоставим отсрочку.

– Спасибо, Сэм. – Кристина почувствовала облегчение: она знала, что Якубек может проявить доброту и отзывчивость, когда речь идет о людях честных, и быть неумолимым с проходимцами.

Когда она уже взялась за ручку двери, бухгалтер вдруг спросил:

– Мисс Фрэнсис, а как обстоят дела там, на верху?

Кристина улыбнулась:

– Все в отеле гадают на этот счет – чуть не лотерею устроили. Я вам не хотела этого говорить, Сэм, но вы меня вынудили.

– Если вытащат мой билет, – сказал Якубек, – скажите, чтобы переиграли. У меня и без того неприятностей хватает.

Кристина чувствовала, что за этими игривыми словами кроется озабоченность: Якубек, как и многие другие, тоже боялся остаться без работы. Финансовые дела отеля должны, естественно, храниться в тайне, но из этого, как правило, ничего не получалось, поэтому сведения о затруднениях, возникших в последнее время, распространились со скоростью инфекции.

Кристина снова пересекла вестибюль, по пути здороваясь с посыльными, цветочницей и одним из помощников главного управляющего, который сидел с важным видом за своей стойкой в центре зала. Она прошла мимо лифтов и легко взбежала по изогнутой центральной лестнице на бельэтаж.

При виде помощника главного управляющего Кристина вспомнила о его начальнике. С прошлого вечера она то и дело ловила себя на том, что думает о Питере. Интересно, эти несколько часов, которые они провели вместе, оставили и в нем такой же след? Порой ей очень хотелось, чтобы так оно и было, но она тут же брала себя в руки, не давая воли чувству. После гибели родных, когда Кристина приспосабливалась к одиночеству, в ее жизни были мужчины, но ни одного из них она не принимала всерьез. Ей иногда казалось, что инстинкт, как щитом, заслоняет ее от сближения с людьми, тем самым оберегая от новой жестокой драмы, подобной той, которая разыгралась пять лет назад. И все же сейчас она не переставала думать о Питере: где он, чем он занят? Ну хватит, вполне логично решила наконец Кристина, рано или поздно в течение дня дороги их пересекутся.

Возвратившись к себе, Кристина заглянула на минутку в кабинет Уоррена Трента, но хозяин отеля еще не спустился из своих апартаментов. На ее столе лежала груда утренней почты, кроме того, необходимо было ответить на несколько телефонных звонков. Тем не менее Кристина решила прежде закончить то дело, ради которого спускалась вниз. Сняв с рычага телефонную трубку, она попросила соединить ее с номером 1410.

Ответил женский голос – вероятно, сестра. Кристина назвала свое имя и вежливо справилась о здоровье больного.

– Мистер Уэллс спокойно провел ночь, – услышала она в ответ, – состояние его здоровья улучшается.

И почему это некоторые медсестры считают, что они должны говорить языком официальных бюллетеней, подумала Кристина, а вслух сказала:

– В таком случае мне, очевидно, можно заглянуть к нему.

– О нет! Боюсь, что сейчас нельзя, – быстро ответила сестра. – Скоро должен прийти доктор Ааронс, и мне надо подготовиться к его визиту.

Как будто прибывает глава государства, подумала Кристина. Ей стало смешно, когда она представила себе, как напыщенный доктор Ааронс будет делать осмотр вместе с не менее напыщенной медицинской сестрой.

– В таком случае, – сказала она, – передайте, пожалуйста, мистеру Уэллсу, что я звонила и постараюсь навестить его в течение дня.

4

Безрезультатный разговор с хозяином поверг Питера Макдермотта в полное уныние. Шагая по коридору пятнадцатого этажа, после того как Алоисиус Ройс закрыл за ним дверь, Питер размышлял о том, что все его встречи с Уорреном Трентом неизменно заканчиваются одним и тем же. А как хотелось бы Питеру, чтобы ему хотя бы на полгода дали свободу действий, возможность поставить на должном уровне работу в отеле.

Возле лифта он остановился, решив позвонить по внутреннему телефону портье и выяснить, какие апартаменты забронированы для мистера О'Кифа и его спутницы. Для них оставлены два смежных «люкса» на двенадцатом этаже, сообщил клерк, и Питер по служебной лестнице спустился на два этажа. Как и во всех больших отелях, в «Сент-Грегори» отсутствовал тринадцатый этаж: сразу за двенадцатым шел четырнадцатый.

Все четыре двери в двух «люксах» были открыты настежь, изнутри до Питера донеслось гудение пылесоса. В комнатах две горничные усердно трудились под придирчивым взглядом миссис Бланш дю Кеней, языкастой, но опытной кастелянши «Сент-Грегори». Когда вошел Питер, она обернулась и глаза ее сверкнули.

– Можно было не сомневаться, что кто-нибудь из вас явится сюда проверить, как я справляюсь, будто я сама не в состоянии сообразить, что все должно быть в ажуре: я ведь знаю, кто приезжает.

Питер ухмыльнулся:

– Да не волнуйтесь вы, миссис К. Это мистер Трент послал меня.

Ему нравилась эта рыжеволосая женщина средних лет, одна из самых исполнительных начальниц служб. Две горничные улыбались, глядя на него. Он подмигнул им и, обратившись к миссис дю Кеней, добавил:

– Если бы мистер Трент знал, что вы лично этим занимаетесь, он бы выкинул это из головы.

– Вот если у нас в прачечной не хватит стирального порошка, то мы пошлем за вами, – ответила кастелянша, чуть улыбнувшись и одновременно умело взбивая подушки на двух диванах.

Питер рассмеялся и спросил:

– А цветы и корзины фруктов уже заказаны? – Сам же подумал: до чего же О'Кифу, наверное, надоели эти непременные корзины с фруктами – стандартная форма приветствия особо важных гостей. Но если фруктов не будет, О'Киф это сразу заметит.

– Сейчас принесут, – ответила миссис дю Кеней, на минуту оторвавшись от диванных подушек, и многозначительно добавила: – Хотя я слышала, что мистер О'Киф возит с собой собственные цветы – и не в корзинах.

Питер, конечно, понял намек на то, что Кэртис О'Киф редко пускался в путешествие без дамы, хотя эскорт этот часто менялся. Но он намеренно пропустил намек мимо ушей.

Миссис дю Кеней стрельнула в него дерзким взглядом:

– Зайдите все-таки, взгляните. Денег за это не берем.

Пройдясь по комнатам, Питер удостоверился в том, что они убраны самым тщательным образом. На мебели – бело-золотой, с французским мотивом, – не было ни пылинки. В спальнях и ванных комнатах аккуратно разложено безукоризненно чистое белье, умывальники и ванны, досуха вытертые, блестели, унитазы до блеска вычищены, крышки на них опущены. Зеркала и оконные стекла сверкали. Все лампочки горели, телевизор и радиоприемник были отлажены. Кондиционеры реагировали на переключение термостата, хотя сейчас температура в апартаментах была приятная – шестьдесят восемь по Фаренгейту. Больше тут делать нечего, подумал Питер, стоя посреди второй гостиной и осматривая ее.

Но тут он вдруг вспомнил одно обстоятельство. Ведь Кэртис О'Киф – человек чрезвычайно набожный, порой даже слишком. Магнат любит помолиться, нередко – в присутствии других людей. Один из репортеров написал даже, что когда О'Кифу приходит в голову приобрести новый отель, он начинает молиться: совсем как иной ребенок просит Бога послать ему на Рождество игрушку; другой сообщал, что, прежде чем приступить к переговорам, О'Киф устраивает богослужение, на котором обязаны присутствовать все его подчиненные. Питер вспомнил, как один из руководителей конкурирующей корпорации однажды зло заметил: «Кэртис никогда не упустит случая помолиться. Поэтому он даже мочится на коленях».

Это-то и побудило Питера проверить, есть ли в каждой комнате томик Библии. И хорошо, что он об этом вспомнил.

Конечно же, заглавные страницы – как всегда бывает, когда Библия долго лежит в номере, – были испещрены номерами телефонов девиц, являющихся по вызову, поскольку именно в Библии – это известно каждому опытному путешественнику – следует искать сведения подобного рода. Питер молча показал миссис дю Кеней томики Библии. Она прищелкнула языком.

– Мистеру О'Кифу это, конечно, ни к чему, не правда ли? Я сейчас же пришлю новые. – Взяв книги под мышку, она вопросительно взглянула на Питера. – Я полагаю, от того, что любит и чего не любит мистер О'Киф, будет теперь зависеть судьба здешних служащих и возможность для них сохранить работу.

Питер пожал плечами:

– Честно говоря, миссис К., я ровным счетом ничего не знаю. Я, как и вы, могу лишь строить догадки.

Выходя из апартаментов, Питер чувствовал на своей спине сверлящий взгляд кастелянши. Он знал, что миссис дю Кеней содержит больного мужа и ее не может не волновать угроза потерять место. Спускаясь в лифте на свой этаж, Питер искренне ей посочувствовал.

Конечно, думал Питер, в случае смены руководства более молодым и энергичным служащим предложат остаться. Он считал, что большинство воспользуется такой возможностью, ибо корпорация О'Кифа славилась хорошим отношением к своим служащим. Но людям пожилым, работавшим уже без особого рвения, было о чем призадуматься.

Подходя к своему кабинету, Питер Макдермотт столкнулся с главным инженером Доком Викери. И остановил его:

– Прошлой ночью что-то не ладилось с четвертым лифтом. Вам известно об этом?

Главный инженер угрюмо кивнул своей лысой яйцеобразной головой:

– Так всегда бывает, когда механизм нужно ремонтировать, а денег не дают.

– Разве машина так уж плоха? – Питер знал, что сумма, выделенная на машинное оборудование отеля, была недавно урезана, но лишь вчера впервые услышал о серьезных неполадках с лифтами.

Главный инженер пожал плечами:

– Если вы спрашиваете, не случится ли у нас крупного несчастья, я вам отвечу: «Нет». Я слежу за антиаварийным устройством, как за малым дитем. Но лифты у нас постоянно портятся, и рано или поздно может произойти кое-что и посерьезней. Ведь достаточно двум машинам встать на несколько часов, и здесь бог знает что будет твориться.

Питер кивнул. Если это самое страшное, что может произойти, тогда вряд ли стоит беспокоиться. И тем не менее спросил:

– А сколько вам требуется?

Главный инженер внимательно посмотрел на него поверх очков в толстой оправе:

– Для начала – сто тысяч долларов. С такими деньгами я выбросил бы на свалку большую часть подъемных механизмов и заменил бы их новыми, а уж потом занялся бы и другим.

Питер потихоньку свистнул.

– Я вам скажу лишь одно, – продолжал главный инженер. – Хорошая машина – штука замечательная, а порой даже и высокогуманная. Как правило, такая машина работает даже дольше, чем думаешь, да и потом ее можно подлатать и подремонтировать, и она еще поработает. Но все же рано или поздно наступает предел ее жизни, и тут уж ничего не поделаешь, сколько бы вы или ваша машина ни старались.

Уже войдя в свой кабинет, Питер продолжал думать о словах главного инженера. А когда наступает предел жизни отеля в целом? Для «Сент-Грегори» он еще, конечно, не наступил, хотя Питер полагал, что нынешнее руководство уже отжило свой век.

На столе у него лежала целая гора писем, записок и наказов, переданных по телефону. Он взял листок, лежавший на самом верху, и прочел: «Звонила мисс Марша Прейскотт, она ждет Вас в номере 555». Эта записка напомнила Питеру о том, что он собирался выяснить подробности инцидента, происшедшего вчера в номере 1126–27.

Еще одно: надо забежать к Кристине. Несколько небольших вопросов требовали решения Уоррена Трента, а во время их утреннего разговора они как-то не всплыли. Но Питер, усмехнувшись, тотчас одернул себя: «Ну что ты все увиливаешь?! Тебе хочется увидеть ее – почему прямо так и не сказать?»

Пока он раздумывал, куда прежде идти, раздался телефонный звонок. И голос портье произнес:

– Я подумал, что вы должны знать: мистер Кэртис О'Киф только что прибыл.

5

Кэртис О'Киф вошел в шумный, огромный вестибюль отеля «Сент-Грегори» стремительно, точно стрела, пронзающая яблоко. Яблоко, слегка подгнившее, иронически подумал он. Осмотревшись вокруг, он своим опытным профессиональным глазом сразу подметил кое-какие детали. Вроде бы пустяки, а весьма показательно: в кресле валяется газета, которую никто и не думает убирать; в урне с песком возле лифта – полно окурков; у посыльного на форме оторвана пуговица, в люстре под потолком перегорели две лампочки. У входа в отель с Сент-Чарльз-авеню швейцар в форме болтает с продавцом газет, а вокруг бурлит поток гостей и прохожих. Рядом с О'Кифом сидит пожилой помощник управляющего, всецело погруженный в свои мысли, и даже не смотрит вокруг.

Случись нечто подобное в одном из отелей О'Кифа – при всем невероятии подобной нерадивости, – там немедленно были бы приняты меры, вплоть до увольнения. «Но ведь «Сент-Грегори» не мой отель, – напомнил себе Кэртис О'Киф. – Пока еще не мой».

Он направился к портье – высокий, стройный, в хорошо отутюженном темно-сером костюме, он шел танцующей, скользящей походкой. Он всегда так двигался – на корте для игры в гандбол, где он бывал довольно часто, в бальном зале или на качающейся палубе своей океанской яхты «Корчмарь-IV». Он очень гордился своим гибким, натренированным телом большую часть своей жизни (а было ему пятьдесят шесть лет), на протяжении которой он из человека безвестного постепенно превратился в одного из богатейших – и самых неспокойных в стране – людей.

Портье за мраморной стойкой, едва взглянув на О'Кифа, протянул ему регистрационный бланк. Магнат даже не притронулся к бумажке. Спокойным, ровным голосом он сказал:

– Моя фамилия О'Киф, я забронировал два «люкса» – один для себя, другой для мисс Дороти Лэш. – В эту минуту он увидел, как в отель вошла Додо, длинноногая, с пышным бюстом, притягивающая мужчин как магнит. Она шла – и, словно по команде, поворачивались головы, застревали в горле слова. Так было всегда и везде. О'Киф оставил Додо у машины присмотреть за багажом: ей доставляло удовольствие время от времени заниматься такими вещами. Ну а все связанное с мозговыми усилиями было выше ее возможностей.

Фамилия О'Киф произвела на портье такое же действие, как если б рядом разорвалась граната.

Он буквально одеревенел, потом расправил плечи. Встретившись взглядом с холодными серыми глазами, которые, казалось, насквозь пронзали его, портье мгновенно переменился: безразличие тотчас сменилось угодливой почтительностью. Он инстинктивно поправил галстук.

– Простите, сэр. Вы и есть мистер Кэртис О'Киф?

Магнат кивнул, на лице его мелькнула улыбка, и он сразу стал похож на того, который, сияя улыбкой, благостно смотрел на вас с полумиллиона проспектов «Вы мой гость». Экземпляр такого проспекта всегда лежал на самом видном месте в каждом номере каждой гостиницы О'Кифа. («Этот проспект предназначен для Вашего развлечения и удовольствия. Если Вы пожелаете взять его с собой, сообщите об этом портье, и мы впишем в Ваш счет 1 доллар 25 центов».)

– Пожалуйста, сэр. Я уверен, что ваши апартаменты уже готовы, сэр. Одну секунду, сэр.

Пока портье искал карточки с указанием отведенных О'Кифу номеров, магнат отступил на шаг от стойки, давая возможность подойти другим прибывшим. Всего несколько минут назад здесь было относительно спокойно, теперь начался один из приливов, какие бывают в отеле каждый день. Ко входу, залитому горячим, ярким солнцем, то и дело подкатывали автобусы и такси, доставлявшие из аэропорта людей, прибывших, как и О'Киф, утренним рейсом из Нью-Йорка. Здесь явно собирались участники съезда, как не преминул заметить О'Киф. Огромный транспарант, свешивавшийся со сводчатого потолка вестибюля, гласил:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДЕЛЕГАТЫ КОНГРЕССА АМЕРИКАНСКИХ СТОМАТОЛОГОВ!

К О'Кифу подошла Додо, за ней, как жрецы за богиней, следовали двое нагруженных чемоданами посыльных. Под яркой шляпой с большими мягкими полями, не скрывавшей, впрочем, длинных пепельно-белокурых волос, на гладком, как у ребенка, лице блестели широко раскрытые голубые глаза.

– Кэрти, говорят, здесь остановилась уйма зубных врачей.

– Рад, что ты сообщила мне об этом, – сухо заметил он. – А то я бы и не знал.

– Хм, а может, мне все же поставить наконец пломбу? Я ведь давно собиралась это сделать, но все как-то не получалось…

– Они будут здесь раскрывать собственные рты, а не смотреть в чужие.

Додо, по обыкновению, растерянно уставилась на него; что-то происходило вокруг, а что – она никак не могла взять в толк. Управляющий одним из отелей О'Кифа, не подозревая, что сам босс слышит его, сказал как-то про Додо: «У нее все мозги в титьках – беда лишь в том, что они разъединены».

О'Киф знал: кое-кто из знакомых немало удивлялся тому, что он выбрал Додо в качестве спутницы – при его богатстве и влиянии он мог пригласить на эту роль почти любую женщину. Но знакомые могли лишь догадываться о безудержном темпераменте Додо, который они наверняка недооценивали, а она, послушная его воле, умела и до предела возбудить себя, и сдержать. Ее глупость, равно как и частые промахи, выводившие других из себя, казалась О'Кифу просто забавной: вероятно, ему порой надоедало находиться среди умных, острых людей, которые непрестанно стремились помериться с ним силами.

И все же он собирался скоро расстаться с Додо. Она уже почти год была с ним – дольше многих других. А ведь под рукой находилась голливудская галактика, в которой восходящих звезд – хоть отбавляй. Конечно, он позаботится о Додо, употребит свое влияние, чтобы ей дали одну-две роли в фильмах, и, кто знает, может, ей даже посчастливится сделать карьеру. У нее отличное тело и лицо. Другие – при одних таких данных – поднимались довольно высоко.

В эту минуту портье вновь подошел к стойке.