Тьма между нами Маррс Джон

Глава 60

Мэгги

Нина возвращается после полудня. Ее подвозит тот же парень на белой машине, с которым она уехала утром. Я напряженно всматриваюсь через жалюзи, пытаясь увидеть, что между ними происходит. Похоже, просто разговаривают. Потом целуются в щечку, и Нина заходит в дом. Интересно, она рассказала обо мне своему кавалеру? Или наврала, что живет одна? Похоронила меня, просто вымарала из своей жизни или заявила, что мы не общаемся?

Сегодняшнего вечера я жду с нетерпением. Нина оставила мне с утра только завтрак и обед — значит, ужинать будем вместе. И, я надеюсь, она сообщит, что приняла решение отвести меня к врачу.

Когда Нина наконец отпирает дверь, мы вежливо здороваемся, и я сразу чувствую, что надеждам моим, скорее всего, не суждено сбыться. Хотя меня переполняет разочарование, я стараюсь держать себя в руках. Если она не собирается помогать мне, значит, помогу себе сама. Чего бы мне это ни стоило.

— Хорошо выглядишь, — замечаю я, когда Нина передает мне тарелку с макаронами. — Новое платье?

— Несколько недель назад купила, — отвечает она.

— Обычно ты не носишь яркие цвета.

— Захотелось перемен.

— Есть повод?

— Да нет, ничего особенного.

— Как дела на работе?

Нина мешкает с ответом, не уверенная, видела ли я ее с кавалером из своего «вороньего гнезда». Я ничем себя не выдаю.

— Как обычно.

— Ничего интересного?

— Нет. Стандартный день в библиотеке.

Обе мы прекрасно понимаем, что она лжет.

— Прочитала книги, которые я оставила? — меняет Нина тему.

— Еще нет.

— Почему? Слишком много дел?

Я искоса смотрю на нее, давая понять, что сарказм тут не уместен. Впрочем, думаю, ее это мало волнует. Она злится.

— Большинство советов невозможно выполнить в моих обстоятельствах — взять хотя бы прогулки на свежем воздухе, физические упражнения, встречи с друзьями и поддержание позитивного настроя.

— Мэгги, ты не ценишь то, что я для тебя делаю.

Меня бросает в жар от такой наглости. Я отвечаю сквозь стиснутые зубы:

— Нина, я ценю твою помощь, но мне нужны не книги и здоровое питание, а диагноз, поставленный профессионалом.

— Если ты сама не хочешь себе помочь, почему должна помогать я?

Досада и возмущение накрывают меня с головой. Она не намерена меня выпускать; значит, буду бороться. Засовываю ладонь в карман и чувствую холод металла. Обхватываю половину заглушки с выступающим из нее винтом так, чтобы острие оказалось между большим и указательным пальцами. Сердце заходится от волнения.

— Порой мне кажется, что ты не ценишь мою заботу, — продолжает Нина, не обращая на меня внимания. — Я пытаюсь искать альтернативные пути, но ты отвергаешь их, даже не попробовав. У меня такое чувство, будто я бьюсь головой о стену.

Я сама с удовольствием стукнула бы ее о стену, чтобы она уже наконец прозрела или вырубилась. Однако нужно испробовать все, прежде чем идти на последние меры.

— То есть ты не собираешься мне помогать? Правильно я понимаю?

— А книги, витамины, натуропатия, здоровая еда — это, по-твоему, не помощь?

— Мне нужен врач! — срываюсь я.

— Должна напомнить, что ты сама загнала себя в эту ловушку. Убила папу, забрала у меня сына… Тебя разъедает чувство вины за содеянное. Я читала, что стресс способствует развитию рака.

— А тебе не кажется, что могли сыграть свою роль два года на цепи?

Она хохочет.

— Ты что, пытаешься повесить вину на меня?

«Прикуси язык, — приказываю я себе. — Жди удобного случая». Сжимаю в руке заглушку и изо всех сил стискиваю зубы, так что стук сердца отдается в горле.

— Молчишь? Знаешь, что я права, — шипит Нина. — Перестань бороться со мной, начни слушаться. Я помогу тебе, но только на своих условиях. И из дома ты не выйдешь. — Она кладет нож и вилку на пустую тарелку и говорит, указывая на салат, к которому я едва притронулась: — Полагаю, ты закончила.

— Что-то аппетит пропал.

Нина поднимается на ноги, берет мою тарелку, и я замечаю брелок с ключом от цепи, торчащий из кармана платья. Раньше брелок принадлежал ее отцу; мне неприятно, что она вытащила его из могилы.

Сейчас или никогда. Смахиваю вилку со стола, и Нина наклоняется, чтобы ее поднять. Это мой шанс. Надо лишь быстро вытащить свое оружие и, застигнув ее врасплох, нанести сильный удар в затылок. Возможно, потребуется несколько ударов… ничего, справлюсь. Неистовое желание скорее покончить с ужасом последних двух лет сжигает меня изнутри. Пять минут — и я вновь стану свободной.

В отличие от предыдущих попыток побега, эта будет самой кровавой и, возможно, даже смертельной. При достаточно сильном и точном ударе я могу убить дочь. Но… как бы мне ни хотелось занести оружие у нее над головой, я не в силах это сделать. Я привела ее в мир и не могу вытолкнуть из него. Пусть меня переполняют ненависть, злоба, обида и презрение, у меня не поднимается рука покончить с ее жизнью, чтобы спасти свою. Потому что прежде всего она — моя девочка, которую я любила с первой секунды ее рождения.

Когда Нина выпрямляется и выходит из комнаты с посудой, я с трудом сдерживаю слезы. Хочется вспороть себе горло за собственную слабость. Но выбора не было. Если б у меня на руках оказалась ее кровь, я бы сама молилась, чтобы рак поскорее сожрал мое тело. А рассказать ей о крови у нее на руках мне не позволяет любовь.

Что бы там ни было, я не могу убить так же, как убила когда-то она.

Глава 61

Мэгги

Двадцать пять лет назад

Просыпаюсь словно от толчка, не понимая, что за сила меня разбудила.

Весь последний год я мучилась из-за проблем со сном. Стоило моей голове коснуться подушки, мозг, вместо того чтобы отключиться, начинал судорожно работать. И сама не высыпалась, и Алистеру не давала нормально отдохнуть своими метаниями. Как временное средство, пришлось купить снотворное. С ним я отключаюсь моментально и до самого утра. Но сегодня что-то не так.

Будильник на тумбочке показывает без пятнадцати час. Получается, проспала всего пару часов.

— Алистер? — шепчу я, пытаясь нащупать его в темноте.

Его нет рядом. Впрочем, неудивительно. Он инженер-строитель, и если не мотается по командировкам, то часто до самого утра просиживает в кабинете над чертежами. В последние недели у него совсем нет времени на меня и Нину. Даже в гольф-клуб почти не ездит, а ведь раньше я ревновала его к этой игре чуть ли не как к любовнице. Сумка для гольфа стоит у стены между Нининой спальней и кабинетом уже пару недель, дожидаясь, когда он наконец закинет ее в машину и поедет на поле. Или хотя бы уберет. Между нами это даже превратилось в негласное противостояние: кто первый сдастся и оттащит ее в подвал. Пока оба держимся.

Вылезаю из постели и натягиваю халат в полной решимости загнать мужа в постель, чего бы мне это ни стоило. Если он и дальше будет продолжать работать на износ, здоровья ему надолго не хватит.

Иду на второй этаж к спальне, которую Алистер превратил в свой кабинет, но света из-под двери не вижу. Наверное, опять заснул над чертежами. Вхожу и включаю лампу. Письменный стол, заваленный документами, два шкафа для бумаг, стены, увешанные эскизами зданий, мостов и тоннелей. А Алистера нет.

Возвращаюсь в коридор и собираюсь спуститься, чтобы посмотреть, не залип ли он перед телевизором, когда замечаю, что дверь Ниной спальни приоткрыта, и из щели льется теплый свет. Должно быть, она зачиталась своими обожаемыми подростковыми романами и заснула.

Протяжно зевая, иду к ее комнате, чтобы выключить лампу. Внезапно дверь распахивается прямо перед моим носом. Я вздрагиваю от неожиданности. На пороге вырастает Алистер, и в свете лампы я вижу, что он потрясен не меньше меня.

— Ты до смерти меня напугал! — вскрикиваю я. Он не отвечает и смотрит как-то странно. — Все нормально?

— Да, да, — говорит он, натягивая кривую нелепую улыбку, от чего мне становится только тревожнее.

— Почему ты еще не спишь? Нина в порядке?

Алистер кивает чересчур поспешно.

— Конечно.

— Зачем ты к ней заходил?

— Я… Мне показалось, что я слышал шум.

— И?..

— Что?

— Нашел причину?

— Нет, все спокойно.

Мой отец был прирожденным лжецом: он врал как дышал. Муж так не умеет, я вижу его насквозь.

— Ты не договариваешь, Алистер. У нее что там, парень?

Он мотает головой и молчит. И тут я наконец узнаю это выражение лица. Он всегда так смотрит, когда чувствует себя виноватым — например, когда говорит, что вынес мусор, а на самом деле забыл, или что работал в конторе допоздна, а от самого пахнет выпивкой. Только сегодня все это усугубляется страхом. Сколько мы живем с ним, он всегда вел себя спокойно и рассудительно. Не переживал по пустякам, не трясся над карьерой и деньгами, не злился и не впадал в уныние. Я никогда раньше его таким не видела. Он в ужасе и изо всех сил пытается это скрыть.

Я впиваюсь в Алистера взглядом, в поисках правды словно просвечивая его рентгеном.

— Что происходит? — требовательно спрашиваю. — Что ты делал в комнате Нины?

Однако прежде чем он успевает произнести хоть слово, у него за спиной вырастает тень. На секунду метнувшись в сторону, она заносит над головой Алистера какой-то предмет. Он замечает мою реакцию, но прежде чем успевает обернуться, получает сильный удар и падает лицом вниз на пол у моих ног. Я невольно отшатываюсь. И вижу, как Нина вновь заносит над своим отцом клюшку для гольфа. Алистер протягивает вперед руку, надеясь спастись… Тщетно. Дочь наносит ему еще два удара, один по спине, другой по голове, и тот затихает.

Не говоря ни слова, Нина бросает оружие на пол и уходит к себе в спальню так же тихо, как появилась.

Глава 62

Мэгги

Двадцать пять лет назад

Не могу издать ни звука. Не получается даже выдохнуть. Шарю рукой по стене в поисках выключателя. Меня так трясет, что зажечь свет удается не сразу.

Когда загорается свет, я застываю в ужасе при виде распростертого на полу тела Алистера. В затылке зияет пробоина, которая быстро наполняется кровью. Алая жидкость растекается струйками по волосам и капает на пол. Кровь повсюду: потеки на обоях, брызги на потолке, на ковре быстро растущая лужа. Не веря собственным глазам, я щипаю себя за руку в надежде, что это просто ночной кошмар и я сейчас проснусь. Увы, жуткая картина никуда не исчезает. Это не сон. Судя по остекленевшему взгляду, Алистер мертв. Рядом с ним — брошенная Ниной клюшка для гольфа с металлической головкой.

Наконец ко мне возвращается голос.

— Нина! — кричу я в панике. — Что ты наделала?!

Понимаю, что надо скорее бежать вниз и вызывать «Скорую». Но не двигаюсь с места. Убийца — моя дочь. Когда она второй раз занесла над головой Алистера клюшку, в отблеске света уличных фонарей я разглядела в ее глазах застывшую звериную ярость, подобную которой никогда не видела раньше. Чем она вызвана, какими ужасными событиями?.. Держась за стену, чтобы не упасть, я направляюсь к ее комнате.

Малышка в полном ступоре сидит на краю кровати. Глаза широко открыты и неподвижны, щеки, лоб, пижама забрызганы кровью. Подхожу к ней. Она не реагирует.

— Нина, — повторяю я. Опять молчание.

Дочь не изуверка, у нее нет садистских наклонностей. Тогда что же заставило ее наброситься на собственного отца? Я вздрагиваю от страшной догадки. И сразу сама себя одергиваю. Нет, не может быть… Как мне вообще такое могло прийти в голову?! Это беспочвенные домыслы, вызванные испугом. Алистер и Нина всегда были очень близки, он ни за что не переступил бы черту. Я знаю своего мужа. И не вышла бы за него, будь у меня хотя малейшее подозрение, что он… он… Даже в мыслях я не могу произнести это ужасное слово.

Стараюсь отбросить страшное предчувствие, но оно ширится и растет, подминает меня.

— Моя бедная малышка, — рыдаю я. — Что он с тобой сделал?

Нина не отвечает.

Я падаю на колени и обхватываю руками ее одеревенелые плечи. Прижимаю к себе и чувствую на своей шее едва ощутимое, поверхностное дыхание. Готова сидеть так вечно… Но кто-то должен все исправить. И прежде всего смыть с кожи дочери кровь и грех ее отца.

Помогаю ей подняться; она двигается послушно и безропотно, словно на автопилоте. Дорогу к ванной преграждает тело Алистера. Не хочу, чтобы Нина его видела, но, похоже, она полностью погружена в себя и ничего вокруг не замечает.

Снимаю с нее окровавленную пижаму, сажаю в ванну, включаю теплый душ и намыливаю апельсиновым гелем, чтобы убрать металлический запах крови. Она не говорит ни слова и не сопротивляется. Отвожу глаза от ее обнаженного тела. Надеюсь, Алистер не наведывался к ней регулярно. Сажусь на край ванны, вытираю Нину, помогаю надеть свежую ночнушку и провожаю обратно в спальню. Укладываю под одеяло и сижу рядом до тех пор, пока ее глаза не закрываются.

Возвращаюсь в коридор и остаюсь один на один с неразрешимой проблемой. Стоит ли теперь звать на помощь? Конечно, давно уже следовало бы, но я переживаю за Нину. Какой психологический ущерб это нанесет моей и без того травмированной девочке? Не смогу стоять и смотреть, как ее увозят на допрос в полицейской машине или в психиатрическую лечебницу в машине «Скорой помощи». Кроме того, торопясь смыть с нее ужас произошедшего, я уничтожила улики. Случайно ли?

Я сама все запутала. Привалившись к двери, сползаю на пол и зажимаю рот руками, чтобы ни живые, ни мертвые не услышали моих рыданий. Никогда еще я не чувствовала такой пронзительной, всепоглощающей вины. Как я могла не заметить того, что происходит у меня под носом? Как пропустила тревожные сигналы? Я подвела ее не меньше, чем отец. Она моя маленькая, маленькая девочка, пусть ей уже и тринадцать. А если я потеряла ее навсегда? Что будет, если, проснувшись, она вспомнит, что сделал с ней Алистер, или то, что она сама сделала с ним? Что тогда? Я не знаю. Единственное, в чем у меня нет сомнений, — я не могу позволить одной кошмарной ночи испортить ее будущую жизнь. Я должна все исправить.

Для начала собираю все полотенца и тряпки в доме. Сердце Алистера перестало биться, и кровь уже не течет, однако мою работу это мало облегчает. Так или иначе мне придется заняться его телом, один вид которого вызывает во мне отвращение и ужас. Я замечаю в его волосах какие-то белые ошметки — не знаю, что это: осколки кости или мозг — и с трудом сдерживаю рвотные позывы.

Раскладываю полотенца на полу и, пока они впитывают кровь, выношу из пустующей спальни одеяло. Расстилаю, перекатываю на него тело и плотно закручиваю. Так гораздо лучше, и можно убрать окровавленный ковер. Дальше надо обмотать получившийся куль клейкой лентой, чтобы он не раскрылся. Ползаю вокруг него, словно паук, пеленающий свою жертву, а затем начинается самое сложное. Алистер как минимум килограмм на двадцать тяжелее меня, поэтому тащить его приходится с постоянными передышками. И все равно я еле справляюсь: мышцы горят, дыхание сбивается, мозг отказывается верить в реальность происходящего, когда его голова с глухим стуком ударяется о ступеньки.

Здесь, в этом куле, мой мертвый муж. Всего несколько часов назад, ложась спать, я не сомневалась, что проведу с ним остаток жизни. А теперь мне надо избавляться от его тела…

Я уже готова разрыдаться, однако сейчас у меня нет на это права. Разбираться со своими чувствами буду потом, когда все останется позади.

Добравшись до кухни, я останавливаюсь, чтобы подумать, как быть дальше. Отвезти тело куда-нибудь в поле или в лес и там бросить я не смогу, даже если как-то сумею затащить его в машину. Расчленить и избавиться по частям у меня не хватит духу. Остается только зарыть в саду, как часто показывают в криминальных хрониках. Теперь я понимаю, почему убийцы нередко выбирают именно такой способ.

Беру фонарик из кухонного ящика, кладу его в карман халата и открываю заднюю дверь. Прежде чем выйти, внимательно осматриваю соседние дома: все ли спят. Стаскиваю куль по ступенькам и волочу по тропинке вглубь сада. Сейчас слишком темно, чтобы копать, поэтому я прячу его в сарае.

Возвращаюсь на кухню и по часам на духовке вижу, что уже пять утра. У меня нет сил, но эта адская ночь еще не закончилась. Бросаю окровавленные полотенца в стиральную машину и выбираю интенсивный режим стирки при девяноста градусах. Наливаю ведро горячей воды, собираю все чистящие средства, что есть в доме, и приступаю к уборке. Процесс идет медленно, потому что я то и дело заглядываю к Нине, чтобы проверить, спит ли она.

* * *

В 8 утра сижу за кухонным столом, пью четвертую чашку кофе и смотрю из окна на сарай в конце сада. Я уже решила, где закопаю тело, однако сперва надо разобраться с Ниной. Не знаю, как ей помочь. Эти темные воды настолько глубоки, что я в них тону. Может, стоит спросить совета у психиатра в больнице? Но как это сделать, не объясняя причин ее срыва и не рассказывая о последствиях?

— Почему ты меня не разбудила? — раздается голос сзади.

От неожиданности я вскрикиваю и роняю на стол пустую кружку.

Я поворачиваюсь и вижу Нину, причесанную и одетую в школьную форму.

— Ну ты и неуклюжая, — говорит она.

Смотрю на нее, не веря своим глазам. Дочь спокойно берет два куска хлеба и кладет их в тостер.

— Почему в доме воняет хлоркой?

— Я… пролила кое-что. Пришлось убираться.

Нина достает из холодильника пакет с апельсиновым соком и наливает себе стакан. Сижу как на иголках. Она смотрит в окно, и на долю секунды мне кажется, будто она чует, где я оставила тело. Но, даже если это так, ничем себя не выдает. Вместо этого рассказывает о предстоящем школьном дне и о сложном научном проекте, который им задали. Киваю головой время от времени, но, по правде говоря, совсем ее не слушаю. Ее беспечное щебетание никак не вяжется в моей голове с трагедией, которая произошла ночью.

Нина намазывает тосты малиновым вареньем и говорит, что съест их наверху, пока будет собирать учебники.

— Идешь в школу? — недоверчиво спрашиваю я.

— А куда же еще? — удивляется она. — Ты какая-то странная сегодня.

Я пожимаю плечами.

— Нисколько.

— А еще говорят, что подростки странно себя ведут…

Когда она уходит, роняю голову на стол. Мне что, это все приснилось? Или я брежу?

Нина уходит в школу, а я запираю входную дверь на замок и на цепочку и спешу в сад. Тело лежит в сарае, там, где я его и оставила, — значит, все это мне не приснилось.

Я потратила не меньше полутора часов, чтобы вырыть достаточно глубокую и широкую яму, и совсем выбилась из сил. По спине стекает пот. Однако дело еще не закончено. К счастью, эта часть сада скрыта от любопытных глаз за густыми елями — даже Элси ничего не разглядит. Вытаскиваю тело из сарая и волоку его в яму. Туда же бросаю ключи Алистера. Потом берусь за лопату. Когда яма наконец зарыта, чувствую огромное облегчение. Кошмар закончен. У Нины больше нет отца, а у меня — мужа.

Тянет залезть в горячую ванну, чтобы смыть с себя грязь и запах смерти, въевшийся в кожу, однако сначала надо сделать еще кое-что. Я хватаю чемоданы из подвала и запихиваю в них одежду Алистера. Туфли, рубашки, галстуки, брюки и джемперы — о нем не должно остаться никаких напоминаний. Затем вместе с сумкой для гольфа — и клюшкой, которой Нина его убила, — я временно прячу их под лестницей в подвале. Позже решу, что с ними делать. Сажусь в машину и паркую ее в полумиле от дома.

Возвращаюсь домой, наконец залезаю в ванну и сижу под горячим душем. Мой мир рухнул, похоронив меня под обломками. Однако я не имею права сдаваться — должна продолжать дышать и жить, потому что нужна Нине. Любой ценой я должна защитить ее от правды.

Глава 63

Мэгги

Двадцать пять лет назад

Последние пять недель я практически ничего не ем, а засыпаю лишь когда выпью тройную дозу снотворного. Когда смотрю на себя в зеркало, с трудом узнаю отражающуюся там обессиленную и опустошенную фигуру.

Девочки на работе заметили мое состояние. Я соврала, что Алистер бросил нас с Ниной, и, надо отдать им должное, они отнеслись к этому с пониманием. Поддержали. А Лиззи, заместитель директора по хозяйственной части, посоветовала мне взять отпуск на неделю. Я поблагодарила ее, но отказалась. Сидеть целый день дома в одиночестве, меньше чем в сотне футов от трупа мужа, невыносимо.

Всю оставшуюся энергию вкладываю в то, чтобы следить за состоянием Нины. Больше всего боюсь, что воспоминания о той страшной ночи вернутся к ней и хрупкое равновесие рухнет. Однако пока не видно ни признаков, ни предпосылок. Даже когда я соврала ей, что отец переехал, в ее глазах не мелькнуло и тени недоверия.

Зато теперь она изо всех сил пытается понять, что же заставило Алистера уйти и почему, несмотря на всю свою любовь, он не идет с ней на контакт. Злость и раздражение бедная девочка срывает на мне. А на ком же еще? Бесится по мелочам, хлопает дверьми, врубает музыку на полную катушку и отказывается помогать по дому. Я чувствую: это не обычные подростковые истерики, за ними стоит что-то гораздо более глубокое. Она недвусмысленно дает понять, что считает меня виноватой в уходе отца. Я не возражаю, не пытаюсь ее переубедить и терплю ее слезы и перепады настроения, потому что готова на все, лишь бы она не вспоминала ту кошмарную ночь.

Несмотря ни на что, стараюсь продолжать жить и работать. Когда становится совсем невмоготу, придумываю какую-нибудь отговорку, запираюсь в туалете и плачу. Вот и сейчас я сижу на крышке унитаза и рыдаю, обхватив себя руками, — жалкое подобие объятий, которые мне отчаянно нужны, но совершенно недоступны.

Оставаясь одна, я раз за разом проигрываю наш последний диалог с Алистером, случившийся за несколько мгновений до его смерти. Реакция Нины была неоспоримым доказательством того, что с ней произошло нечто травмирующее. Я вспоминаю выражение страха на его лице — так выглядит человек, пойманный с поличным. Снова и снова я спрашиваю себя, было ли его злодеяние единичным, или это продолжалось годами? Как я могла оказаться настолько доверчивой и невнимательной, чтобы пропустить все признаки приближающейся беды? Перебираю в памяти моменты нашей жизни, но не могу вспомнить ни единого раза, когда Алистер вел бы себя неподобающе. Он всегда был внимательным, любящим мужем и отцом, ни капли не похожим на насильника и педофила. С самого рождения окружал дочь заботой и любовью. Они вместе смотрели футбольные матчи по телику, подпевали пластинкам ABBA, пекли хлеб и ходили в кино на фильмы «Диснея». Порой я даже чувствовала себя третьей лишней, однако неизменно говорила себе, что Нине повезло: ее любят оба родителя, тогда как мне в детстве с трудом удавалось привлечь внимание хотя бы одного. Как она могла вспоминать о нем с обожанием после того, что он с ней сделал? Неужели ей пришлось разделить собственное сознание на две части, чтобы примириться с двумя версиями отца? И когда Нина услышала наш разговор той ночью возле ее спальни — не спровоцировало ли это ее раздробленную личность превратиться в яростную тень, которая казнила злодея?

Теперь единственное чувство, которое я испытываю к мужу, которого когда-то обожала, — лютая ненависть. Мне противно вспоминать о любви и близости, которые были между нами. Я сотру из памяти его черты, сохранившиеся в нашей дочери. Сотру его самого. Не буду скучать и горевать по нему, представлять, какой могла бы быть наша жизнь. Я переписываю нашу историю. Отныне всегда были и будем только мы с Ниной. И мне не жаль, что он мертв. Жаль лишь, что не я убила его.

Глава 64

Мэгги

Двадцать пять лет назад

У доктора Кинга в кабинете собрана обширная библиотека медицинских журналов и книг, среди них есть и старые фолианты в кожаных переплетах, и современные учебники, и подшивки «Ланцета»[25]. Там-то я и нахожу нужное.

Вызвалась поработать сегодня в вечернюю смену и, как только последний врач ушел домой, заперла за ним двери и закрыла жалюзи. Пробралась в кабинет доктора Кинга и начала поиски. Нужно знать, с чем имеешь дело.

Я не сказала Нине ни слова о том, что произошло в кошмарную ночь три месяца назад. Исчезновение Алистера объяснила его уходом, и она, кажется, поверила. Однако за эту ложь мне приходится платить нашими с ней отношениями. И я подозреваю: та часть ее мозга, где хранятся воспоминания о том, что сделал с ней Алистер, не может полностью их скрыть. Потому что она мстит мне сексуальной распущенностью. Мама одной из ее одноклассниц на прошлой неделе видела, как Нина и Сэффрон пили алкоголь в компании взрослых парней в парке. Я заметила засосы у нее на шее, но побоялась заводить разговор, чтобы не разбудить демонов в ее памяти.

Методично просматриваю все книги и журналы и тут же возвращаю их на место. Через несколько часов упорной работы, пролистав две трети библиотеки, наконец нащупываю возможный ответ. В книге, изданной в начале восьмидесятых, перечисляются все типы психологических расстройств, вместе с симптомами, возможными причинами, примерами из практики и методами лечения. Начинаю с первой страницы и вскоре обнаруживаю диагноз, очень напоминающий то, что происходит с Ниной.

«Диссоциативная фуга, — читаю я вслух. — Состояние возникает, когда человек теряет осознание собственной идентичности. Часто сопровождается внезапным переездом или путешествием. По прошествии некоторого времени человек с удивлением обнаруживает, что находится в незнакомом для себя месте, не зная, как и почему он туда попал. Своего рода амнезия. Часто встречается у людей, страдающих от диссоциативного расстройства личности[26]. Диссоциативная фуга носит защитный характер, поскольку дает возможность полностью отстраниться от проблем, вызванных психической травмой или невыносимой ситуацией вроде стихийного бедствия, конфликта, крайних форм насилия, бытового произвола или жестокого обращения, пережитого в детстве».

От последней фразы меня бросает в дрожь. «Жертвы пытаются физически и психологически отстраниться от среды, которую считают угрожающей или невыносимой. Диссоциативная фуга может длиться от нескольких часов до недель и даже месяцев. При выходе из этого состояния память о произошедшем стирается».

Делаю паузу, чтобы переварить прочитанное. Случай Нины полностью подпадает под описание.

«Состояние настолько исключительное, что в настоящее время не существует стандартного лечения», — резюмируется в статье. «Самая эффективная терапия — избавить человека от угрозы стрессовой ситуации, чтобы предотвратить рецидивы».

Делаю глубокий вдох. Есть два варианта. Отвезти Нину к профессионалу и усугубить травму, поскольку ее наверняка заставят восстановить подавленные воспоминания. Или оставить все как есть и впредь защищать мою малышку от стрессовых ситуаций. Недолго думая, выбираю второе. Нельзя, чтобы она открыла дверь, за которой остались домогательства отца и ее собственная холодная ярость. Не хочу снова видеть эти пустые глаза. Борьба будет нелегкой, тем более в разгар подросткового периода. С какими трудностями ей предстоит столкнуться во взрослой жизни, я не знаю и вряд ли смогу защищать ее всегда, но сейчас должна сделать все возможное. Чего бы мне это ни стоило, я не дам ей вспомнить прошлое, чтобы она не разрушила свое будущее.

Глава 65

Нина

От нервов весь вечер крутит желудок — почти не вылезаю из туалета. Уж и не помню, когда в последний раз был такой мандраж. Умываюсь холодной водой, чтобы успокоиться, и щедро опрыскиваю комнату освежителем воздуха. И тут раздается стук в дверь. Дилан. Он готов вернуться в дом, где не бывал со времен рождения.

— Входи, входи, — приветствую я его.

Интересно, видела ли Мэгги, как он парковался и шел к дому? Надеюсь, что да — пусть помучается от любопытства.

Сын снимает куртку и вешает ее на крючок.

— А ту, что я тебе подарила, ты носишь? — спрашиваю.

— Сегодня не надел.

— Жаль, мне бы хотелось увидеть тебя в ней.

— В другой раз.

— Размер подошел? Если нет, могу обменять.

— Все в порядке, Нина, — настаивает он, и я веду его на кухню.

— Ну что ж, добро пожаловать. Рада, что ты наконец приехал. Надеюсь, любишь говяжью вырезку в тесте?

— Да.

По-моему, в его голосе сквозит едва заметная отстраненность. Впрочем, не исключено, что я просто слишком взвинчена и потому мнительна. Так или иначе, сегодняшний ужин должен пройти идеально, ведь я хочу кое о чем его попросить. Надо лишь выбрать удобный момент.

— Значит, именно здесь я родился? — спрашивает Дилан и выглядывает из окна кухни в сад.

Я киваю.

— А там место, где меня якобы похоронили?

— Да, — отвечаю тихо. — Хочешь посмотреть?

Он резко оборачивается. Я понимаю, что сморозила глупость. Кому захочется смотреть на собственную могилу?

— Нет, спасибо. Почему ты не переехала? Я не смог бы здесь жить, зная правду.

Пожимаю плечами.

— Не так-то просто выбраться из привычной колеи. Много лет я думала, что ты здесь, и не хотела тебя бросать. Любовь к тебе держала меня на месте.

Дилан молчит, видимо, не понимая, как на это реагировать, а потом меняет тему:

— Я хотел бы увидеть комнату, где родился.

— Пойдем.

Я долго оттягивала этот визит из-за Мэгги. Конечно, звукоизоляция блокирует любой шум, но риск все равно есть. Однако в конце концов он меня уговорил, и пришлось уступить.

Мы идем наверх в спальню, которая была моей, сколько я себя помню. Не в первый раз рядом с Диланом испытываю неловкость из-за того, что так мало достигла в жизни. Он заходит внутрь и осматривается, а я остаюсь на пороге и снова рассказываю ему про день его рождения и про то, что даже не успела подержать его на руках. Он слушает с вежливым вниманием, но без той искренней заинтересованности, что была в первый раз. Возможно, я начинаю повторяться.

— У тебя есть фотографии бабушки и дедушки? — спрашивает он. — Я не видел их внизу.