Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом Фишман Михаил

Глава 16

Путин. 1996–1998

Член команды, коллега, попутчик

Мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак и Борис Ельцин не любили друг друга. Их пути пересеклись в конце 80-х, когда Собчак стал одним из лидеров демократической революции. К признанию они пришли разными маршрутами: Ельцин вышел из партийной номенклатуры, университетский профессор и правовед Собчак, хотя и вступил в КПСС в разгар перестройки, выглядел эталонным демократом – интеллигент и трибун, разоблачавший преступления коммунистического режима. В августе 1991-го победа над ГКЧП ковалась в основном в Москве, но отчасти и в Петербурге. 19 августа Собчак прямо с ельцинской дачи в Архангельском, где писалось воззвание к народу, вернулся к себе домой, в Петербург, и там возглавил борьбу с путчистами. Владимир Путин тогда уже был одним из его ключевых сотрудников. “Я лично помню Мариинскую площадь перед Мариинским дворцом в Петербурге в августе 1991 года, – рассказывает Альфред Кох, тогда, в дни путча, председатель одного из ленинградских райсоветов, а уже вскоре после путча сотрудник санкт-петербургской мэрии, – собралась толпа народу. Собчак выступает, а рядом стоит воодушевленный Путин и помогает своему патрону делать революцию. И на его лице не было выражения, что в этот момент совершается величайшая геополитическая катастрофа” ¹.

Для всего мира Собчак тоже был лицом новой российской демократии, чуть ли не наравне с Ельциным. Его знали, уважали и принимали на Западе, мировые лидеры часто навещали Петербург. Ельцин терпел это, но не мог не ревновать. Собчак был одним из разработчиков президентского варианта конституции, который и лег в основу Конституции, принятой 12 декабря 1993 года, он поддержал Ельцина в октябре 1993-го, но чем дальше, тем меньше они ладили. Отличный оратор, однако высокомерный и вспыльчивый человек в повседневной жизни, Собчак был плохим администратором, почти не занимался городским хозяйством, зато легко ссорился с людьми. Он не стеснялся поучать даже самого Ельцина при личных встречах ² – да еще и не скрывал при этом, что метит в президенты[31].

Путину Собчак очень доверял – среди трех первых его заместителей он был первым среди равных: уезжая, Собчак даже оставлял ему пустые бланки со своей подписью. Это не значит, впрочем, что Путин всерьез управлял городом вместо Собчака – скорее, брошенный на произвол судьбы Петербург жил своей собственной жизнью, полустоличной, полубандитской, зато свободной.

Во второй половине 1995 года Ельцин спросил у Собчака совета: идти ли ему на второй срок. “Я ответил, что, по моему мнению, при таком самочувствии и настроении лично для Ельцина и для страны наилучшим выходом было бы подобрать надежного преемника, а самому в выборах не участвовать”, – вспоминал Собчак ³. Он предлагал выдвинуть Черномырдина. Как полагает один из питерских функционеров того времени, Собчак, конечно, не рассчитывал, что Ельцин уступит трон ему самому, но полагал, что через четыре года при Черномырдине у него будут хорошие шансы.

Ельцина такой ответ Собчака наверняка рассердил, а вскоре они сцепились из-за выборов: Собчак хотел провести выборы мэра города одновременно с президентскими, а Ельцин был решительно против. И именно в это время силовики в окружении Ельцина – глава его службы безопасности Коржаков и директор ФСБ Барсуков – открыли охоту на Собчака. По беспрецедентному совместному распоряжению ФСБ, МВД и Генеральной прокуратуры появилась “межведомственная оперативно-следственная группа для расследования фактов получения взяток должностными лицами мэрии Санкт-Петербурга”. Ставленник Коржакова Юрий Скуратов, которого Совет Федерации только что утвердил генеральным прокурором, охотно за это расследование взялся. Дело было политическим от начала и до конца: один из тогдашних силовиков вспоминает, как Барсуков выпытывал у него и его коллег, есть ли у них на Собчака хоть какой-нибудь компромат. В результате появилось так называемое квартирное дело – о взятке в виде присоединения к жилплощади Собчака соседней четырехкомнатной квартиры.

Собчак неожиданно и с минимальном отрывом – меньше 2 %! – проиграл во втором туре выборов мэра Петербурга своему же заместителю Владимиру Яковлеву. (Путин, де-факто второе лицо в городской власти, принимал в его кампании самое активное участие, но проиграл Собчак сам, в первую очередь из-за излишней самоуверенности.) Ельцина еще даже не переизбрали – впереди был второй тур президентских выборов, – а Яковлев уже выгнал из мэрии и Путина, как ближайшего соратника Собчака. Тогдашний представитель президента в Петербурге Сергей Цыпляев вспоминает, как из Москвы Яковлева просили подождать с отставкой Путина хотя бы месяц, пока картина не прояснится, на что тот, сжав от ярости кулаки, ответил: максимум пять дней ⁴.

И к осени 1996 года Путин перебрался в Москву, где занял место заместителя Управления делами Кремля. Устроиться на работу в Кремль ему помогали Чубайс и Кудрин, с которыми он вместе работал под началом Собчака в Петербурге. Для всех, кто был знаком с Путиным еще в Петербурге, это было в порядке вещей. “Когда в 1996 году он оказался в Москве, я, например, его приветствовал, – вспоминает Кох. – Я Путина знал лично. Я с ним работал в мэрии Санкт-Петербурга. Конечно, он внушал какую-то опаску как офицер КГБ в отставке. Но он себя вел тогда вполне нормально: поддерживал и приватизацию, и все наши реформаторские потуги. Он совершенно нам не мешал. В этом смысле он считался пусть не единомышленником, но членом команды, коллегой, попутчиком” ⁵.

Так, с мелкой в целом должности замглавы Управления делами президента и стартовала феноменальная, стремительная карьера Путина в Кремле.

Спасти Собчака

И в Петербурге, и потом в Москве Путин был толковым чиновником. Он не стремился к публичности, но не боялся ее: за словом в карман не лез, изъясняясь на казенном, бюрократическом языке, но при этом понятно и четко. Он был надежным сотрудником, умел решать проблемы и разделял принятые тогдашней властью идеологические установки. Он мог объяснить, в чем смысл демократии и сменяемости власти – в подотчетности государства. “Только в условиях демократической системы, – говорил он в одном из редких интервью 1996 года, – когда сотрудники правоохранительных органов знают, что завтра или через год может смениться политическое руководство в стране, в регионе или в городе, с них спросят” ⁶. В том же интервью Путин говорил: “Нам всем кажется – не скрою, иногда и мне, – что если навести твердый порядок жесткой рукой, то всем нам станет жить лучше, комфортнее и безопаснее. На самом деле эта комфортность очень быстро пройдет, потому что эта жесткая рука начнет нас очень быстро душить” ⁷. Под жесткой рукой Путин подразумевал коммунистов: разговор происходит горячей предвыборной весной 1996 года. Путин следует конъюнктуре и вместе со всей элитой страны верит, что победа Зюганова равносильна поражению демократии.

Когда в марте 1997 года Немцов переехал в Москву и в правительстве появились младореформаторы, Путин продвинулся на еще одну ступеньку вверх – в чине заместителя главы Администрации президента возглавил Главное контрольное управление Кремля; это была должность уже представительная, с просторным кабинетом на Старой площади, но по-прежнему маловлиятельная. Достоинствами Путина были лояльность, практичность, умение вызывать доверие. “С самого начала он просто реально очень хорошо работал, блестяще формулировал, хотя контрольное управление – достаточно смешное управление, там не очень много дел, – вспоминает Валентин Юмашев, в то время глава кремлевской администрации. – Некий президентский аппарат, который за всем следит. Тем не менее даже на этой позиции Путин продемонстрировал, что он очень фундаментально выделяется” ⁸.

Коржакова и Барсукова уволили еще летом 1996 года, Ельцин о Собчаке забыл, но “квартирное дело” не сбавляло обороты – теперь его мотором был генеральный прокурор Скуратов, – и осенью 1997 года бывший мэр Петербурга оказался в полушаге от ареста[32]. 3 октября его доставили в прокуратуру на допрос и, вполне возможно, арестовали бы (домашний арест был практически гарантирован), но жена Собчака Людмила Нарусова вывезла его оттуда на скорой помощи прямо в больницу – как говорили, тоже не без помощи Путина, – где знакомый кардиолог Юрий Шевченко поставил Собчаку диагноз – инфаркт.

За Собчака вступались и Чубайс, и Юмашев, но силовики их не слушали, и тогда Чубайс уговорил Немцова, единственного, кто, как он считал, мог тогда повлиять на Ельцина, поговорить с ним. Немцов специально поехал к Ельцину в Завидово и, нарушив негласный запрет, вступился за Собчака – рассказал, что его третируют и вот-вот арестуют.

– А он вор? – нахмурившись, через паузу, переспросил Ельцин.

– Вор он или не вор, может решить только суд, но он не настолько социально опасен, чтобы его арестовывать.

– Я не хочу вмешиваться в дела следствия, – отрезал Ельцин.

Через полчаса Немцов вернулся к теме Собчака:

– Вы знаете, Борис Николаевич, он может умереть.

– Почему?

– У него предынфарктное состояние. У него очень сильно болит сердце ⁹.

Опять тягостная пауза. Потом Ельцин кивнул – согласился позвонить Скуратову. Глава его охраны принес аппарат спецсвязи, набрал Скуратова и в присутствии Ельцина и Немцова произнес: “Борис Николаевич просит вам передать, про Собчака, что лежачего не бьют” ¹⁰.

Однако это тоже не помогло: над Собчаком по-прежнему висели и уголовное дело, и возможный арест. Тогда за спасение Собчака взялся Владимир Путин. Сначала он зашел к своему шефу, главе кремлевской администрации Валентину Юмашеву, и сказал ему, что его бывший начальник попал в очень опасную ситуацию и он намерен вывезти его из страны. Это был довольно дерзкий шаг, особенно если учесть, что Ельцин Собчака не жаловал.

Эвакуацию Собчака прямо из больницы в Париж Путин наметил на 7 ноября. Операцией прикрытия служил намеченный на тот же день праздник по поводу 16-летия дочери Собчака Ксении: чтобы ввести в заблуждение следивших за ней силовиков, Людмила Нарусова, следуя инструкциям Путина, активно собирала на день рождения гостей, ходила на рынок за продуктами и т. п. Путин сам учил Нарусову уходить от слежки: например, входить в парадную дверь, а выходить через черный ход. Сцену со звонком в Париж, который тоже организовал Путин, как будто писал Джон Ле Карре: в офис Air France Нарусова проникла через расположенный по соседству бутик Trussardi. Зайдя как будто что-то примерить, Нарусова прямо из примерочной пробралась во внутренний двор, оттуда с заднего хода забежала в Air France, где ее уже ждали, позвонила в Париж, чтобы Собчака по прилете встретила скорая, и вернулась обратно в магазин. Санитарный самолет прислал из Финляндии в Петербург приятель Путина предприниматель Геннадий Тимченко (пройдет пара десятков лет, и Тимченко, один из самых близких товарищей Путина, заработает миллиарды долларов на торговле российской нефтью). Собчака положили в карету скорой помощи и отвезли в аэропорт, Нарусова ехала следом. Запрета на выезд, как оказалось, не было: Собчак и Нарусова прошли границу и улетели из Петербурга.

Руководствовался ли Путин соображениями преданности и дружбы, или своими личными интересами – раскручивая дело Собчака, силовики, возможно, добрались бы и до него, – или, что вероятнее, и тем и другим, успешная эвакуация Собчака в Париж произвела эффект, на который Путин и не рассчитывал: создала ему репутацию в Кремле и сыграла, возможно, определяющую роль в его дальнейшем карьерном рывке. В мемуарах Ельцин пишет о чувстве “глубокого уважения и благодарности”, которое он испытал к Путину, узнав о его поступке. Для окружения Бориса Ельцина это был очень важный момент, вспоминает Глеб Павловский, тогда уже один из ведущих околокремлевских политтехнологов: “Я помню это выражение: «Он наш. Он по-настоящему наш. Отмороженный». А мы считали себя отмороженными” ¹¹.

Наш человек в ФСБ

Спецоперацию по спасению Собчака Путин провел блестяще: рискуя своей отставкой, сначала организовал для него укрытие в больнице, потом обвел вокруг пальца силовиков, эвакуировал из страны – и вроде все по закону, не придерешься. Это и понималось тогда под “отмороженностью”, о которой говорит Павловский, – умение играть на грани фола. И чем выше были ставки, тем больше ценились эти навыки. Кремль привык жить в состоянии стресса – попадать из огня да в полымя, отражать атаки на нескольких фронтах сразу и действовать по принципу: с волками жить – по волчьи выть. Сентиментальность в этом климате приживалась плохо – хитрость, быстрая реакция и решительность считались, наоборот, достоинствами. Политика по-прежнему была публичной и открытой, такие ценности, как свобода слова, демократические выборы и политическая конкуренция, по-прежнему служили ориентирами, силовое вмешательство в выборы было немыслимо. Тут проходила красная линия, пересечь которую никому из ельцинского лагеря не пришло бы в голову. Но жизнь уже была жестче, чем в идеалистических представлениях эпохи ранних 90-х. Политические технологии, использование административного ресурса играли все более весомую роль в выборном процессе.

Путину такие представления были вполне близки. В одном из самых знаменитых эпизодов в автобиографической книге “От первого лица”, вышедшей перед его инаугурацией в мае 2000 года, Путин рассказывает – в условном наклонении, – как в конце 70-х сотрудники ленинградского КГБ предотвратили бы акцию диссидентов, приуроченную к очередному историческому юбилею: вместо разгона и арестов сами устроили бы возложение венков на том же месте, западные журналисты позевали и разошлись, а когда разошлись: “Пожалуйста, идите кто хочет. Но уже неинтересно никому”. “Действовали как бы из-за угла, чтобы не торчали уши, не дай бог”, – объяснял Путин. Потом “чтобы не торчали уши” станет для Путина одной из главных формул власти и, шире, понимания, что такое политика вообще.

В конце марта 1998 года разразился большой скандал. На выборах мэра Нижнего Новгорода неожиданно победил Андрей Климентьев – тот самый бизнесмен Климентьев, которого Немцов обвинил в краже кредита на строительство навашинской верфи и который полгода просидел в тюрьме (а потом вышел на свободу). Нижегородцы вдруг поддержали на выборах уже дважды судимого кандидата по тем же мотивам, которые привели к победе на выборах в парламент в 1993 году Владимира Жириновского. В социологии этот феномен получил название протестного голосования: хоть за самого черта, лишь бы против власти. По словам Глеба Павловского, именно тогда, после победы Климентьева, он в первый и последний раз в своей жизни почувствовал, что Кремль охвачен паникой. Итоги выборов тут же отменили, а Климентьева снова арестовали. Впервые Кремль грубо вмешался в итоги выборов – столь силен был страх перед победой несистемного и судимого предпринимателя, страх, что криминал и организованная преступность подчинят себе легальную публичную политику.

Этот скандал стоил должности курировавшей региональные дела Виктории Митиной, заместительнице Юмашева. Она ушла с работы в мае, и в это время Нижний Новгород был уже не единственной горячей точкой на карте страны – Россию опять охватили шахтерские забастовки. Юмашеву на месте Митиной нужен был жесткий, умеющий добиваться результата чиновник. Так Путин опять пошел на повышение. В должности первого заместителя главы президентской администрации с конца мая 1998 года он стал отвечать едва ли не за самую важную и деликатную сферу – отношения с регионами. С этого момента Путин – правая рука Юмашева и один из самых влиятельных чиновников Кремля. И как первый зам он уже пересекался и с самим Ельциным.

А еще через два месяца Путин переехал на Лубянку.

Возвращаться в ФСБ – даже директором – Путин не хотел. В Кремле Путину было уютно, а связанных с Лубянкой хороших воспоминаний у него не было. Он служил офицером разведки на невысокой должности, ушел из КГБ в скромном чине подполковника и только на гражданской службе, покинув органы, наконец узнал, что такое настоящий карьерный успех. Но деваться было некуда. “В назначении [Путина] ничего удивительного нет, – писала тогда газета «Коммерсантъ». – По большому счету, у Кремля просто не было выбора. Во время парламентских и особенно президентских выборов в кресле директора ФСБ, с точки зрения Кремля, должен находиться безусловно преданный президенту человек, желательно с чекистским прошлым” ¹². В итоге в лице Путина Ельцин получил главу ФСБ, с которым у него самого уже сложился личный контакт и который был в прекрасных отношениях и с Юмашевым, и с Татьяной Дьяченко: оба очень ему доверяли. Для ближайшего окружения Ельцина он был членом команды. “В период, когда встал вопрос о назначении руководителя ФСБ, Чубайс активно лоббировал Владимира Путина на эту должность, – вспоминает Олег Сысуев, тогда кремлевский чиновник, – и я спросил Чубайса почему, поскольку я не знал Путина. «Он наш человек», – ответил Анатолий Борисович” ¹³.

В ФСБ у Путина было преимущество перед предшественниками – он понимал, как принимаются решения в Кремле. Невысокое для главы ФСБ звание подполковника – на такой позиции полагалось быть генералом – компенсировалось доверием руководства. “Звание меня не волнует. – объяснял тогда Путин. – Если президент скажет: будь первым гражданским директором-чекистом – соглашусь не задумываясь” ¹⁴.

Путин взлетел как метеор: путь от средней руки чиновника до директора ФСБ он преодолел быстрее чем за два года.

Глава 17

Президент-2000. 1998–1999

Новое двоевластие

В сентябре 1998 года Россия если не стала парламентской республикой, то перестала быть в полной мере республикой президентской. Впервые – и единственный раз – сработали основные сдержки и противовесы ельцинской Конституции. То, что было обычным делом для Франции, у которой эти положения Конституции и были позаимствованы – оппозиционный премьер-министр при избранном президенте, – вдруг стало феноменом российской политической жизни: новый премьер-министр Евгений Примаков опирался на коммунистическое депутатское большинство. На фоне слабого и униженного Кремля в России появился альтернативный центр силы – глава правительства.

Дефолт как будто подвел черту под эпохой 90-х – и экономически, и политически, и, что, возможно, даже важнее, психологически. Как будто завершился мучительный марафон – погоня за будущим, потребовавшая невероятного напряжения сил не только от Ельцина и его элиты, но и от всего общества. Результат оказался плачевным: падение реальных доходов (еще не скоро они вернутся к уровню 1993 года), резкий рост цен, потеря сбережений – зато появилась возможность остановиться, отдышаться и оглядеться по сторонам. К тому же быстро выяснилось, что конца света не случилось, а у дефолта есть и позитивные стороны: деньги, которые раньше крутились внутри долговой пирамиды, пошли в реальную экономику, а падение рубля стимулировало импортозамещение и рост производства.

Олицетворением этой передышки – тогда она называлась “политическая стабильность” – стал пожилой, степенный и рассудительный Примаков, полная противоположность реформаторам, альтернатива всему ельцинскому курсу последних лет. Ельцин это наверняка понимал, но Примаков хотя бы не был коммунистом, а Ельцину тоже была нужна передышка. Они договорились. “Договоренность была такая, – рассказывал Валентин Юмашев, – они вместе с Ельциным работают до конца его президентского срока и вместе ищут следующего президента – естественно, за Борисом Николаевичем оставалось последнее слово” ¹. Это был компромисс. Примаков демонстрировал уважение к Ельцину. А Ельцин поначалу, очевидно, не исключал, что предложит Примакова в президенты.

Осенью у них был как минимум один разговор на эту тему: премьер сказал, что в президенты баллотироваться не планирует. Но к декабрю Примаков набрал вес. Ставленником Ельцина он никогда не был, зато уже стал не только самостоятельным, но и самым популярным премьером за всю историю. По уровню общественного доверия его правительство решительно обгоняло кабинеты и Кириенко, и Черномырдина. Соцопросы обещали ему уверенную победу во втором туре президентских выборов над любым конкурентом, и его великолепные перспективы уже были всем очевидны. Рейтинг Примакова уверенно шел вверх: в сентябре ему доверяли 32 % населения, в ноябре 41 %, в феврале – уже 47 % ². К зиме стало понятно, что ничем не обязанный Ельцину Примаков ведет отдельную от него и от Кремля политическую игру и не гарантирует ничего – ни идеологии реформ, ни политической преемственности, ни статус-кво для ельцинской элиты.

Сам Примаков вряд ли отдавал себе в этом отчет – он не был искушенным политиком. Он рассуждал просто, ценил человеческие отношения и дружбу, а инстинктивно был привержен другим, старым порядкам. Он жаловался Ельцину, что его полощут в прессе, а потом своим конфидентам жаловался на самого Ельцина: почему президент говорит одно, а происходит что-то совсем другое? Он, вероятно, искренне не понимал, отчего его отношения с Кремлем становятся все более напряженными.

Зато в Кремле все понимали прекрасно. Время шло, до выборов в Думу оставался год, до президентских – полтора, и успех Примакова воодушевлял оппозицию. Фигура премьера-тяжеловеса стала точкой притяжения и катализатором антиельцинских настроений. Коммунисты вновь рьяно взялись за импичмент. Подняли голову националисты – из Думы то и дело раздавались антисемитские выпады. Нацелившийся на президентство Юрий Лужков объявил о создании своей партии – назвал ее “Отечество” – и громил “гайдарочубайсов”. Под его знамена уже перешли несколько ключевых чиновников из Кремля. Губернаторы выбирали, на кого делать ставку – на Примакова, на Лужкова или на Зюганова.

Угрозы скорой расправы над Ельциным и его присными стали обычным делом. На этом фоне обещание Примакова – проведем амнистию, тогда в тюрьмах освободятся десятки тысяч мест для экономических преступников (Примакову эта мысль так понравилась, что он ее повторял снова и снова) – звучало, разумеется, угрожающе. Не факт, что Примаков имел в виду кого-то конкретно, но, о ком идет речь, охотно разъясняли коммунисты, а вслед за ними и Лужков: об авторах дефолта, об архитекторах приватизации, о тех, кто сделал на ней состояния, и так далее – вплоть до Ельцина. Как говорит Сергей Степашин, в то время министр внутренних дел, “Максимыч сильно напугал тогда всю эту компанию своим заявлением, что надо упаковать их всех за экономические преступления, и, конечно, его начали обкладывать со всех сторон” ³.

Сам Примаков рассказывает в мемуарах, что “послать сигнал о намерениях” коррупционерам его побудили докладные записки, которые он получил в декабре от руководителей всех силовых ведомств – от главы таможни до генерального прокурора – и в которых ему предстал весь масштаб поразившей страну коррупции. Генеральный прокурор Юрий Скуратов, например, писал ему, что криминал и бизнес тратят на подкуп чиновников “от 20 до 50 процентов прибыли” ⁴. Но кроме этой записки Скуратов направил премьеру еще одну, в которой он просил завизировать составленный им список из хорошо известных фамилий – от бывших членов кабинета министров чуть ли не в полном составе до некоторых олигархов и губернаторов. По сути, генеральный прокурор просил политическую санкцию на аресты – это был список, по которому он собирался возбуждать уголовные дела. Этот список держал в руках, например, Дубинин – и быстро нашел в нем свою фамилию. Политическая перспектива таких арестов была очевидна – они создавали базу для импичмента Ельцину. Примаков, впрочем, подписывать ничего не стал, а якобы лишь осторожно ответил Скуратову: “Действуйте, если у вас есть законные основания” ⁵.

И Скуратов начал действовать. В начале января он возбудил уголовное дело против Березовского. Еще недавно Березовский снимал и расставлял министров и целые правительства – а теперь сам стал добычей уже на другой охоте. Березовский открыто воевал с Примаковым, и Скуратов мог уверенно рассчитывать на поддержку премьер-министра. В своих мемуарах он описывает их разговор так:

“Я пришел к [Примакову] и сказал: – Я возбуждаю уголовное дело против Березовского. – В связи с чем? – спросил Примаков. – В связи с тем, что Березовский прокручивает деньги Аэрофлота в швейцарских банках. Прошу вашей поддержки, прежде всего – политической. Тогда Примаков заявил, не колеблясь ни секунды: – Обещаю!” ⁶

Березовским Скуратов не ограничился – к тому моменту он уже расследовал коррупцию в Кремле: информацию об откате размером в несколько десятков миллионов долларов, якобы выплаченных главе Управления делами президента Павлу Бородину швейцарской фирмой Mabetex за подряд на реставрацию Кремля. В рамках того же дела позже фигурировали и кредитные карточки, открытые по гарантии Mabetex, как потом рассказал глава компании Беджет Пакколи, на имена обеих дочерей Ельцина.

Каков бы ни был замысел Скуратова, к зиме он стал тараном в руках широкого антиельцинского лагеря. Его использовали коммунисты, раскручивавшие импичмент, его поддерживал Лужков, который уже вступил в открытую борьбу с Ельциным, и ему сочувствовал, хотя и старался держать нейтралитет, Примаков. И каковы бы ни были истинные масштабы коррупции в Кремле – через два года Павел Бородин в связи с этими обвинениями проведет несколько месяцев в тюрьме в Бруклине[33], – окружение Ельцина еще раз утвердилось в мысли: смена курса угрожает их безопасности напрямую. Опять, как в 1996-м, ставки в политической борьбе были чересчур высоки. Опять нельзя было отдавать власть. Кто мог поручиться, что после победы Примакова или Лужкова или их обоих вместе команда Ельцина – да и он сам – не окажутся под судом? Много лет спустя Александр Волошин, один из архитекторов прихода Путина к власти, так и скажет: “Если бы наши оппоненты, Примаков с Лужковым, пришли к власти, я думаю, нас бы порвали в клочья” ⁷. Драться приходилось не столько за демократию и реформы, сколько за личные благополучие и свободу. По крайней мере, отделить одно от другого было уже невозможно, о чем прямым текстом говорилось в одной из внутрикремлевских аналитических записок весны 1999 года: “Выборы 1999–2000 [мы рассматриваем] как единый процесс/проект перехода государственной власти в другие руки, безопасного для носителей государственности – высших служащих – и конституционных свобод, возникших за последнее десятилетие”[34].

Человек, похожий на прокурора

Компрометирующая пленка, на которой “человек, похожий на генерального прокурора”, занимается сексом с двумя женщинами, ждала своего часа. Ее еще за год до драматических событий весны 1999 года принес тому самому Павлу Бородину Назир Хапсироков, авантюрист, делец и управляющий делами прокуратуры. Это он подставил Скуратова. Но сама знаменитая формулировка – “человек, похожий на генпрокурора” – родилась на одном из совещаний в Кремле. Игра опять шла на грани фола. Изначально план заключался в том, чтобы надавить на Скуратова компроматом и вынудить его уйти тихо. Так и сделали. В начале февраля Николай Бордюжа, сменивший Юмашева в должности главы Администрации президента, позвал Скуратова к себе и показал ему видеозапись. Скуратов тут же написал заявление об уходе по состоянию здоровья и немедленно лег в больницу.

Но в Кремле не учли, что самого по себе заявления Скуратова будет недостаточно. По действовавшей тогда ельцинской Конституции генерального прокурора утверждали и снимали с должности сенаторы, члены верхней палаты парламента. Тогда в верхней палате заседали губернаторы и председатели областных парламентов. Каково же было удивление в Кремле, когда они отказались с ходу утверждать отставку генпрокурора и назначили голосование на март. Увидев, что его песня еще не спета, быстро передумал уходить и сам Скуратов. Теперь он говорил, что “готов работать и дальше”. И 17 марта Ельцина ждал полный провал: только шестеро из 150 сенаторов проголосовали за отставку генерального прокурора. Опять сработали сдержки и противовесы, заложенные в Конституции. Одни сенаторы не хотели потакать Кремлю в грязной истории с компроматом (что какая-то пленка существует, уже было известно), другие шли на Ельцина войной. Как говорил, обращаясь к сенаторам, мэр Москвы Лужков, “сегодня, уважаемые коллеги, мы будем голосовать даже скорее не за или против отставки генерального прокурора, а за то, кого мы поддерживаем в стране: продолжение криминала или все-таки мы поддерживаем законность, которая реализуется, пусть не без ошибок и недостатков, усилиями генерального прокурора…” ⁸

В тот же вечер скандальную пленку по распоряжению из Кремля показало государственное телевидение: обнародовали, чтобы никто не мог шантажировать Скуратова, лицемерно объясняло телевизионное начальство ⁹. Демонстрация видео с “человеком, похожим на генерального прокурора”, произвела эффект разорвавшейся бомбы, но и это не помогло. Россия все глубже погружалась в политический кризис. Власть ушла из Кремля, терять Ельцину уже нечего, кроме своего поста, писали журналисты и ждали импичмента в течение считаных недель, если не дней.

Ельцин был окружен со всех сторон. Одновременно разгорался международный кризис вокруг Косова. 23 марта, после провала мирных переговоров с Милошевичем, НАТО объявило о воздушной операции на территории Югославии. Бомбардировки еще не начались, но Примаков, которого эти новости застали в воздухе, на пути в Вашингтон, развернул самолет и полетел обратно – эффектный жест, принятый общественным мнением на ура. На этом тяжелом фоне Ельцин и провел две важнейшие кадровые перестановки той весны: соратник Юмашева Александр Волошин стал главой Администрации президента, а Путин снова пошел на повышение и в дополнение к должности главы ФСБ получил пост секретаря Совета безопасности. У Совета безопасности широкая сфера ответственности – вплоть до внешней политики, – и у Путина появилась возможность публично говорить на международные темы. Это был еще один шаг по нейтрализации Примакова: таким образом Кремль пытался разрушить его монополию на формирование повестки дня. Борьба за власть вступала в решающую стадию.

В борьбе со Скуратовым Путин – как глава ФСБ – участвовал напрямую и активно помогал Кремлю. Как минимум дважды он сам разговаривал с генеральным прокурором: один раз, еще на начальном этапе, звонил ему по телефону и советовал уйти без скандала, а второй раз уже на знаменитой встрече между Ельциным и Скуратовым в больнице, где тогда лежал Ельцин. Кассета с только что показанным по телевидению компроматом лежала на столе, а рядом стояли Евгений Примаков и Владимир Путин. “Я с вами работать не буду”, – произнес Ельцин, Скуратов стал было оправдываться и рассказывать про дело Mabetex, но тут встрял Путин: экспертиза показала, что пленка подлинная, сказал он президенту. Там же, в больничной палате, Скуратов написал новое заявление об отставке ¹⁰.

Новое заявление, однако, снова должен был одобрить Совет Федерации. Этой работой тоже занимался Путин – он и его сотрудники в ФСБ склоняли сенаторов отправить Скуратова в отставку. Путин действовал хладнокровно. Один из участников кремлевских совещаний того времени вспоминает, что попытки уговорить сенаторов, апеллируя к их государственному мышлению, вызывали у него улыбку. “Что за глупости, – говорил Путин, – сначала поймем, что на кого из них есть, а потом поговорим с ними”. Как минимум один раз сенаторов собрали для разговора в одном из домов отдыха под Москвой. На встречу с ними поехали Волошин, уже как глава Администрации президента, Олег Сысуев, который тогда был его заместителем, и Путин. Первым выступал Сысуев. Затем к губернаторам вышел Путин. Мысль его была в том, что ссориться с Кремлем не нужно – добрые отношения еще всем понадобятся. Но вторая попытка снять Скуратова тоже провалилась. Сенаторы уперлись, и переубедить их Кремль так и не смог. В итоге против Скуратова возбудили уголовное дело – еще одна спецоперация, – и Ельцин отстранил его от работы своим указом. Лишь через год, когда война закончится окончательной победой Кремля и Путин станет президентом, Совет Федерации отправит Скуратова в отставку.

Сопротивление губернаторов в этой истории произвело тогда на Ельцина и его окружение сильное впечатление. В спонтанном губернаторском бунте Кремль увидел системную угрозу государственному порядку. “Это слишком опасно для страны, – писал потом Ельцин в своей книге, – когда губернаторы, обеспечивающие стабильность в российских провинциях, влезают в политические интриги” ¹¹. Олег Сысуев вспоминает, как в 1999 году при нем обсуждалась перспектива отмены губернаторских выборов, и ему тогда это казалось вполне логичным. В итоге реформа Совета Федерации вошла в программу Путина на президентских выборах, и уже летом 2000 года, сразу после того, как он принял президентскую присягу, губернаторов и председателей региональных парламентов выставили из верхней палаты, а президент получил право увольнять глав регионов. Книга Ельцина вышла в 2000 году, сразу после его отставки, в ней он поддерживает федеративную реформу Путина. А выражение “остановить распад страны” тогда утвердилось в политическом лексиконе. Еще через четыре года прямые выборы губернаторов в России будут отменены вовсе – так прописанный в Конституции России федерализм окончательно уступит место властной вертикали. И в 2006 году, когда Путин решит отправить в отставку сменившего Скуратова на посту генерального прокурора Владимира Устинова – вдруг, абсолютно внезапно и без каких-либо объяснений, – на обсуждение этого важнейшего государственного вопроса Совет Федерации потратит четыре минуты и сенаторы проголосуют за отставку генерального прокурора единогласно при двух воздержавшихся. (А еще через 15 лет, по новой Конституции, сенаторы и вовсе лишатся права назначать и снимать генерального прокурора.)

Назначение Александра Волошина главой Администрации президента многих тогда сильно перепугало: борьба за власть в самом разгаре, а Волошин не производит впечатления грозного полководца, который способен отразить натиск врагов, обступивших Кремль со всех сторон. С виду застенчивый интеллигентный человек, Волошин говорил тихо и слегка заикаясь, как будто от неуверенности. Сенаторы его просто зашикали, когда он вышел на трибуну, чтобы в очередной раз обосновать необходимость отставки Скуратова. На самом деле Волошин был, вероятно, самым “отмороженным”, то есть решительным, игроком в окружении президента. И они вдвоем с Путиным, обязательным участником кремлевских совещаний, встали в авангарде контрнаступления Кремля. Волошин настаивал уже давно: Примакова, суперпопулярного премьера при крайне непопулярном президенте, которому Дума вот-вот объявит импичмент, надо просто взять и уволить, и импичмент выдохнется сам собой. Это предложение звучало как провокация. Коммунисты тогда открыто предупреждали: уволите Примакова – выведем людей на улицы. Волошину возражали, что снимать Примакова все равно что ворошить улей: это значит еще сильнее разозлить левое большинство в Думе. Но он стоял на своем: наоборот, отставка Примакова деморализует депутатов и Кремль перехватит инициативу.

Так и произошло. 12 мая, за день до голосования по импичменту, Ельцин отправил Примакова в отставку. Это был ясный сигнал депутатам: ну, рискните теперь. Волошин оказался прав: импичмент провалился по всем пунктам. До выборов в парламент оставалось чуть более полугода, до президентских – год с небольшим. Кремль перешел в атаку.

В поисках Штирлица

Официальная версия, сформулированная уже после выборов, заключается в том, что Ельцин сразу поставил на Путина и вообще не рассматривал Сергея Степашина как преемника. “Путина ставить пока еще рано. Эту паузу нужно кем-то заполнить. Заполнить чисто технически. Что называется, для отвода глаз”, – напишет он в мемуарах ¹². Тот факт, что со Степашиным в отличие от Примакова Ельцин вообще не обсуждал его президентские перспективы, вроде бы свидетельствует в пользу этой версии. В Кремле команду раскручивать Степашина как преемника тоже не получали. Более того, перед назначением Степашина кремлевские юристы даже получили задание выяснить, нельзя ли назначить премьер-министра, “например, на три месяца”. Однако нет сомнений, что в мае-июне 1999 года Ельцин и часть его окружения не исключали, что двинут Степашина в президенты. Сам Степашин говорит: “Шанс был” ¹³. Евгений Киселев, тогда ключевая фигура на принадлежавшем Гусинскому телеканале НТВ, помнит, как в мае его вместе с еще одним начальником с НТВ позвали на смотрины в Кремль и “Волошин прямо с порога спросил: «Как вы думаете, Сергей Степашин может стать президентом? Ну, через назначение премьером предварительно?»” ¹⁴

Восемь лет в Кремле дались Ельцину огромным трудом. Путь к процветанию оказался слишком извилистым и тернистым. Ельцин верил в свободу, но двигался на ощупь. Он был авторитарным лидером и властным человеком, часто вел себя как монарх и, видимо, ощущал себя монархом, но инстинктивно удерживался – иногда сам, из последних сил, иногда давал себя удержать – от покушений на зарождавшиеся в России политические институты: не лез в дела правительства, терпел атаки прессы и парламентской оппозиции, доверял губернаторам. Одна из главных проблем Ельцина заключалась в том, что у него не было своей партии, да он и не понимал, что такое партии. Не связанный партийными обязательствами, Ельцин по ходу дела расставался со своими соратниками в угоду политической конъюнктуре.

Его политические альянсы были недолговечными. С демократами первой волны ему быстро оказалось не по пути. Потом он пожертвовал и Гайдаром. Силовики сначала проиграли войну в Чечне, а затем едва не втянули его в авантюру с отменой выборов и роспуском Думы в 1996 году. Он сделал ставку на молодых реформаторов – Немцова, Чубайса, Кириенко, – а те, в его представлении, ввергли страну в экономический кризис. Его второй президентский срок начался с инфаркта и превратился в череду тяжелейших неудач, от Хасавюрта до дефолта. К финалу своего президентства Ельцин подходил в плохой форме – больной и уставший царь, которого народ уже привычно из года в год клянет за все свои беды и злоключения. Со всех сторон его окружали враги и недоброжелатели – среди которых главными он считал коммунистов и Лужкова, – и каждая реплика, каждый шаг давались ему с огромным трудом. С тяжелой поступью и замедленными реакциями, но по-прежнему импульсивный, он теперь еще больше напоминал грузного старого медведя.

В этот момент семья – в буквальном смысле слова: дочь Татьяна и ее будущий муж Валентин Юмашев, к которому Ельцин уже тогда относился по-отечески, – заменила ему и партию, и соратников, стала, если угодно, политическим институтом. Березовский про это тогда говорил открыто. “Березовский стал первым политиком, – писала газета «Коммерсантъ», – кто снял табу с публичного перечисления фактических руководителей страны: Татьяны Дьяченко, Валентина Юмашева и примкнувшего к ним Александра Волошина. По его словам, «эта группа взяла на себя ответственность за принятие решений»” ¹⁵. Пресса обсуждала также роль молодого предпринимателя Романа Абрамовича, партнера Березовского, который вел их общий нефтяной бизнес. Журналисты пересказывали слухи о том, что влияние Абрамовича в Кремле уже выше, чем влияние Березовского. С легкой руки обиженного на Ельцина Коржакова, который в конце 1998 года назвал Абрамовича “кассиром семьи”, семья превратилась в “семью” – так ближайшее окружение президента все чаще называли в прессе, и уж тем более в разговорах между собой.

По мере того как Ельцин разочаровывался в попутчиках, видоизменялась и концепция его преемника. Общественные настроения поменялись. Антисоветские по своему типажу политики вроде Немцова вышли из моды. Уставшее, раздраженное общество смотрело на уходящее десятилетие как на череду обманов и неудач и вместо реформ грезило о стабильности. Ностальгия и страх будущего становились доминирующими эмоциями. А соцопросы и взлетевшая как на дрожжах популярность Примакова подсказывали: искать кандидата в президенты стоит среди хозяйственников, военных и силовиков с советской выправкой.

Накануне отставки Евгения Примакова журнал “Коммерсантъ Власть” опубликовал результаты опроса: за кого из киногероев вы бы проголосовали на президентских выборах. Первые места заняли волевые персонажи, которые ассоциируются с силой государства, – маршал Георгий Жуков, обаятельный и брутальный следователь угрозыска Глеб Жеглов из фильма “Место встречи изменить нельзя”, Петр I. “Таким образом, – цитировал журнал выводы социологов, – когда речь идет о руководителе страны, россияне в большинстве своем готовы иметь агрессивного, а не заботливого руководителя. Люди отдают предпочтение силе и жестокости, ожидая, что они помогут установить порядок в России” ¹⁶. Но главным героем публикации стал советский разведчик Штирлиц из легендарного сериала Татьяны Лиозновой – интеллектуал и храбрец, хладнокровно кующий победу Советской армии в тылу врага. Его портрет с подписью “Президент-2000” журнал вынес на обложку. Глеб Павловский вспоминает, как он удивился, когда Волошин, обсуждая с ним результаты опроса, вдруг спросил: “А что, если Путин?” ¹⁷

Резюме Путина действительно поверхностно напоминало биографию Штирлица – чекист-резидент в Германии, – и в мае 1999 года фамилия Путина уже мелькала как минимум в одном из внутрикремлевских шорт-листов. В аналитической записке, датированной 12 мая и предназначенной получателям в Кремле, Павловский, в частности, пишет: “Отсутствие очень жесткого календарного политического планирования ведет (если не случается чудо) к неизбежному проигрышу нашего кандидата П.”. П. – это, конечно, Путин.

И все же в мае в финал вышли совсем другие чиновники – министр внутренних дел Сергей Степашин и министр путей сообщения Николай Аксененко. Генерал-полковник, но с демократическим бэкграундом, Степашин тоже соответствовал искомому образу дельного то ли чекиста, то ли военного. Степашин пришел в политику в далеком 1990 году – как и Немцов, стал народным депутатом РСФСР, – верно служил Ельцину, руководил ФСБ[35], ушел в отставку после теракта в Буденновске в 1995 году, но через два года вернулся в правительство сначала как министр юстиции, затем как глава МВД, а в конце апреля 1999 года был произведен в первые вице-премьеры. (“Не так сели! Степашин – первый зам. Исправьтесь. Сергей Вадимович, пересядьте”, – с нажимом, после фирменной паузы, произнес Ельцин на одном из совещаний в Кремле в начале мая. Степашин пересел, а свидетели этой сцены переглянулись: неужели он скоро сменит Примакова?) Степашин обладал и федеральной известностью, и политической репутацией.

Впрочем, Ельцин не руководствовался соцопросами, а инстинктивно примерял на роль преемника кого-то похожего на себя. И таким ему казался Аксененко – человек его склада и почти его возраста. Как и Ельцин, Аксененко родился в полуграмотной деревенской семье, как и Ельцин, он всего добился сам и прошел по всем ступеням советской управленческой лестницы, как и в Ельцине, в нем была видна номенклатурная выправка. Аксененко нравился президенту, в неявной гонке преемников он был очевидным фаворитом, его кандидатуру поддерживали и Березовский, и Абрамович. Даже Степашину было ясно, когда Ельцин пересаживал его на том майском совещании: Примакова сменит именно Аксененко. Против был Волошин. Аксененко – президент страны? Этот образ никак не укладывался у него в голове. Ту же мысль примерно тогда сформулировал Игорь Малашенко: “Ну не будет Аксененко президентом России!” ¹⁸ Волошин и Чубайс поддерживали Степашина, и кого Ельцин двинет в премьеры, было непонятно вплоть до голосования в Думе. Это тогда спикер парламента Геннадий Селезнев, получив с фельдъегерем указ о представлении Степашина, произнес знаменитую фразу о том, что с утра мыл уши и хорошо помнит: утром президент говорил ему про Аксененко. Степашин потом рассказывал, как это произошло: “Все решилось буквально ночью. Там были, насколько я знаю, Валентин Юмашев, Татьяна Дьяченко, кто-то еще, по-моему, Роман Абрамович, точно был Анатолий Чубайс, он мне потом об этом и сказал. Они обсуждали варианты и посчитали (кроме Юмашева, кажется), что Дума может прокатить Аксененко, а это значит новое обострение политической ситуации. Так неожиданно возникла моя кандидатура… В общем, Чубайс как-то убедил всех, что я проходной, а Аксененко нет” ¹⁹.

“Я не Пиночет, моя фамилия Степашин” – так новый кандидат в премьер-министры успокаивал с думской трибуны депутатов. Депутаты тогда жили в постоянном ожидании внезапного роспуска, и Степашин демонстрировал, что не будет махать шашкой. Парламент утвердил его главой правительства неожиданно легко, на первом же голосовании и значительным большинством. Но то, что пришлось по душе депутатам – мирные намерения и податливость, – буквально сразу же стало восприниматься как серьезная проблема в Кремле.

Ельцин делает выбор

В середине июня 1999 года Валентин Юмашев и Татьяна Дьяченко приехали на дачу к Игорю Малашенко, директору телеканала НТВ и человеку номер два в медиаимперии Владимира Гусинского – после самого Гусинского. Отношения Кремля с Гусинским уже портились: в отличие от выборов 1996 года теперь олигарх отказывался помогать. Но Малашенко в Кремле по-прежнему уважали и ценили его мнение, и теперь Дьяченко и Юмашев хотели убедить его в достоинствах Путина как преемника. Малашенко объяснял им, что Путин из КГБ. “Для человека моего поколения КГБ, – говорил Малашенко, – это уже не ГУЛАГ и не массовые расстрелы. Это контроль. Тотальный. Я считаю, что для страны это катастрофа” ²⁰. Не стоит судить по трудовой книжке, возражали Юмашев и Дьяченко и предложили Малашенко пообщаться с Путиным самому, чтобы составить верное впечатление.

Вскоре по просьбе Малашенко банкир Петр Авен устроил у себя на даче ужин и позвал Путина. Малашенко пришел с женой, Путин приехал с дочками. Шла обычная застольная беседа ни о чем. “Через три часа я не знаю о Путине ничего и прихожу к выводу, что бессмысленно искать глубину там, где ее нет”, – вспоминал потом Малашенко. В это время жене Малашенко позвонила дочь: она отправлялась на летние языковые курсы в Аскотт, под Лондоном, и, только что приземлившись в Хитроу, обнаружила, что администрация курсов не прислала за ней машину. Она спрашивала, что делать: ждать или брать такси. Родители посоветовали взять такси, вернулись за стол и рассказали, что произошло. Неправильный совет, не надо было брать такси, отреагировал Путин: “Вы никогда не можете быть уверены, что это действительно такси”. “На следующий день я сказал Тане и Вале – точно без меня”, – вспоминал Малашенко ²¹.

Но с Малашенко или без, в Кремле уже сделали ставку на Путина, а значит, судьба Степашина была решена. В потенциальных преемниках он проходил не более месяца. Еще в мае формирование правительства превратилось для него в сплошную муку и бег наперегонки: кто быстрее доберется со своим списком министров до сочинской резиденции Ельцина. Тот же Аксененко, приставленный к нему первым вице-премьером, демонстрировал, что он больше чем вице-премьер, – по сути, теневой глава кабинета. От Степашина в Кремле ждали решительного отмежевания от Лужкова, а он ничего не делал на этом направлении. От него ждали, что он поставит на место главу Газпрома Рэма Вяхирева, который склонялся к поддержке Лужкова и Примакова, а у него не получалось.

Преданный Ельцину Степашин воплощал стремление к компромиссу. “Он вообще достаточно мягкий человек, компромиссный и порядочный, – объяснял потом Немцов. – Мы [с Чубайсом] были уверены, что Степашин не наломает дров. Для России такой президент означал бы движение вперед” ²². Но для Кремля мягкость была синонимом бесхребетности, а компромиссы закончились на назначении Примакова – теперь война шла до победы, и победитель получал все.

С начала июля политическая борьба перешла в острую фазу. Объединились Лужков и Примаков. Разгоралась информационная война: ОРТ, телеканал Березовского, бомбил компроматом московского мэра и его жену, НТВ Гусинского разоблачал “кремлевскую камарилью” с Романом Абрамовичем во главе. Степашин должен был помочь убедить Гусинского играть на стороне Кремля, но и эти переговоры провалились. Было понятно, что положение Степашина крайне шаткое. Пресса обсуждала, усидит ли он в своем кресле или все-таки его сменит Аксененко. “Я не понимаю, почему в Кремле топят честного человека. Можно подумать, у них в резерве есть кто-то еще…” – недоумевал Немцов ²³. Представить себе, что Степашина сменит Путин, в начале июля было невозможно. В рейтинге ведущих политиков, который вела “Независимая газета”, он тогда занимал 18-е место – красноречивое свидетельство представлений о его влиятельности.

Однако внутри кремлевских стен эта картина виделась принципиально иначе. По словам Павловского, “изнутри аппарата выбор в пользу Путина выглядел естественно” ²⁴. Дьяченко, Юмашев и Волошин видели в нем близкого соратника и надежного партнера: лояльный, разумный, спокойный, четкий, жесткий, с опытом работы во власти, причем с опытом, с их точки зрения, достаточно разносторонним – и на руководящих ролях в огромном городе, и во главе ФСБ, и с недавних пор в Совете безопасности, – молодой, разговаривает с ними на одном языке. Им Путин уже доказал на деле, что он член команды, что у него нет другой повестки, кроме кремлевской – в последний раз в деле Скуратова, – что он готов к борьбе и что на него можно положиться. Да и, в конце концов, кто больше похож на Штирлица? Примаков тоже по профессии контрразведчик, а общество уже искупало его в любви и дало понять, что хочет такого, как Примаков, – ну что ж, вот его современная версия. И Ельцин с ними согласился: президентом должен стать не Степашин, не Аксененко и не кто-либо другой, а именно Путин.

Двадцать второго июля Степашин отправился в путешествие по России – с запада на восток, – а 26 июля вылетел из Владивостока в Сиэттл. Там начиналась его поездка по Америке. В Сиэттле его встречал заместитель госсекретаря Строуб Тэлботт: “Тэлботт сказал мне: у нас есть информация, что вас готовят в отставку. Я ответил ему: у нас все может быть. Я понимал, что может быть и так и этак” ²⁵. Степашин вернулся, и рано утром 5 августа Ельцин вызвал его к себе. Вызвали и Волошина – с уже готовым указом об отставке. Степашин был морально готов к разговору, но тем не менее сильно покраснел. “Начался разговор, – рассказывает Степашин. – Я предлагаю вам секретаря Совбеза. Я отвечаю: давайте поговорим. Что случилось? Какие замечания? Ельцин попросил Волошина выйти, и мы с ним вдвоем говорили около часа. Потом он вышел из кабинета и оставил меня одного. Интересная ситуация. Я сидел один, книжки рассматривал. Естественно, ничего не трогал, не дай бог. Потом он вернулся и сказал: работайте, я указ порву” ²⁶.

(Такое происходило не в первый раз. Например, Евгений Примаков в своих мемуарах приводит расшифровку телефонного разговора Ельцина с предшественником Волошина на посту главы Администрации президента Николаем Бордюжей, когда Ельцин сообщал ему, что отправляет его в отставку, но видит его секретарем Совета безопасности. Бордюжа отказывается, объясняя, что не хочет “участвовать в реализации [антигосударственных] решений, которые президенту навязывают Дьяченко, Юмашев, Абрамович, Березовский, Волошин…”. Ельцин на ходу передумывает и говорит Бордюже, что готов отменить свое решение, но в тот же вечер подписывает указ о его отставке ²⁷.)

В итоге недоуволенный Ельциным Степашин улетел на Волгу – проводить совещания, а в прессе уже появились утечки о том, что премьеру вот-вот укажут на дверь. Газета “Коммерсантъ” писала: “Кандидатами на место премьера в порядке убывания вероятности считаются Владимир Путин, Игорь Иванов (министр иностранных дел, который, как говорят, в последнее время находится в доброжелательных отношениях с Борисом Березовским) и Николай Аксененко (считающийся ставленником кремлевского фаворита Романа Абрамовича)” ²⁸. Газета была близка к истине, но на самом деле все уже было решено. За несколько дней до встречи со Степашиным Ельцин позвал на разговор одного из самых влиятельных региональных лидеров, главу Татарстана Минтимера Шаймиева, чтобы отговорить его от предвыборного союза с Лужковым. И, ничего от Шаймиева не добившись, так ему и сказал: “Через какое-то время я отправлю в отставку правительство Степашина, и премьер-министром России станет Владимир Владимирович Путин. А потом он станет президентом России. В общем, это все, что я хотел вам сказать” ²⁹. Шаймиев не мог поверить своим ушам.

Степашин вернулся в Москву в три часа ночи в воскресенье, 8 августа. У самолета его встречал Чубайс. Зная, что решение о Путине уже принято, Чубайс, боровшийся за Степашина до конца, договорился об аудиенции у Ельцина на понедельник. Это был их последний шанс. Чубайсу было назначено на 10–11 часов утра. В понедельник, 9 августа, примерно в 7.30 у Степашина зазвонил телефон: через 15 минут президент ждет его в своей резиденции в подмосковных Горках. Когда он вошел в кабинет, за столом сидели Ельцин, Путин, Аксененко и Волошин. Ельцин поблагодарил Степашина за работу и отправил в отставку. Ему дали подписать указ о назначении Путина первым вице-премьером – чтобы не повторилась история с Кириенко. Узнав потом повестку предстоящей встречи с Чубайсом, президент просто ее отменил – в ней уже не было смысла. Через несколько часов Ельцин объявил, что назначает Владимира Путина исполняющим обязанности главы правительства и видит его своим преемником на посту президента.

Немцов узнал, что преемником будет Путин, буквально за пару дней до этих событий. Его тогдашний соратник Борис Надеждин услышал об этом на одном из совещаний в Кремле: все ждали назначения Аксененко, и когда прозвучало, что и. о. премьера будет Путин, все присутствующие чуть не попадали со своих стульев. Немцов тоже обомлел. “Боря не понимал, как такое вообще возможно, – вспоминает Надеждин. – Он считал, что президентом России должен быть человек в физическом смысле масштаба Ельцина или его самого, Немцова: высокий, красивый, громкий мужик, который нравится женщинам. А Путин совсем другой” ³⁰.

Действительно, преемник Ельцина казался полной противоположностью Немцову – от внешнего вида до манер, от привычек до политической биографии. Немцов – высокий, статный, громкий, с густой черной шевелюрой на голове. Путин маленького роста, с тихим голосом, льняными, почти бесцветными волосами и уже сквозящей лысиной. Немцов начинал как антисоветчик, Путин работал в КГБ. Немцов с самого начала делал карьеру публичного политика и не мог жить без внимания со стороны прессы, Путин никогда не участвовал в выборах и сторонился журналистов. Немцов шел открыто и напролом, Путин предпочитал работать в тени, за кулисами. Неформальный, свободный, расстегнутый, Немцов был противоположностью бюрократа. Путин – наоборот. Наконец, Немцова знала вся страна, Путина не знал никто.

И это было самое главное. Выдвижение Путина в президенты стало полной неожиданностью в первую очередь потому, что невозможно было представить себе в такой роли человека, никому толком не известного за пределами узкого круга чиновников и силовиков. По опросам того времени, на момент назначения Путина и. о. премьера три четверти российских граждан не слышали о нем вообще ничего. Для Немцова же Путин по-прежнему был скучным кремлевским клерком, с которым он иногда пересекался на службе, но про которого ему особо нечего было сказать. Работая в правительстве, Немцов запомнил Путина в основном по докладным запискам на свое имя. Он помнил, что Путин был помощником Собчака, потом верно служил Ельцину, ходил на дни рождения к Березовскому, отговаривал их с Чубайсом воевать с Гусинским и Березовским в 1997 году. С точки зрения Немцова, у него не было самого главного – политического лица. Для него Путин был более или менее никто. И вдруг – премьер-министр и кандидат в президенты. Немцов не то что был против – он просто опешил.

Депутаты тоже опешили, но утвердили Путина с первого раза, хотя и далеко не с таким убедительным счетом, как тремя месяцами ранее Сергея Степашина. Поверить, что скоро Путин выиграет президентские выборы, тогда было практически невозможно. Пресса обсуждала вероятность чрезвычайных мер типа отмены выборов и что вот тогда как раз и придутся кстати те самые хваленые черты путинского характера – жесткость и решительность, которые уже рекламировали источники в Кремле и которых не хватало Степашину. Но в тот момент никто еще толком не осознал, что в стране уже две недели идет война. И еще сложнее было представить, что эта война и приведет Путина в Кремль.

Ставка на войну

Вторая чеченская война началась в субботу, 7 августа, за двое суток до предрешенной и уже окончательной отставки Степашина. Около тысячи боевиков под началом Басаева и саудовца Хаттаба напали на Дагестан с территории Чечни и захватили несколько сел в горных приграничных районах. Впрочем, нападением извне рейд Басаева и Хаттаба можно было считать весьма условно. Москва уже давно теряла контроль над Дагестаном (во многом потому, что центр не мог поддерживать местную власть субсидиями ³¹): в ряде сел было введено шариатское правление, а весной 1998 года исламская шура Дагестана объявила о союзе с Басаевым[36]. В самом Дагестане боевые действия начались за несколько дней до басаевского рейда – это был мятеж местных ваххабитов, – а в отрядах Басаева и Хаттаба кроме чеченцев и иностранных наемников было немало и дагестанцев ³². Степашин успел побывать в Дагестане перед своей отставкой и, прощаясь 9 августа с правительством, отметил, что “можно потерять Дагестан”.

Эта война не могла не случиться. В 1996 году Россия подписала с Чечней Хасавюртовский мир. Российские войска ушли, Чечня стала де-факто независимой. Разрушенная и измученная войной – Грозный напоминал послевоенный Сталинград, – Чечня превратилась в милитаризованный бандитский анклав. В январе 1997-го президентом Чечни был избран Аслан Масхадов, министр обороны при Дудаеве. Самый умеренный из чеченских лидеров, готовый вести переговоры с Москвой и единственный, с кем готовы были говорить в Москве, Масхадов с самого начала был вынужден делить власть в Чечне с полевыми командирами.

Для полевых командиров похищения и торговля людьми превращались в основную статью дохода. Похищали и журналистов: одним из первых таких случаев, получившим национальный и международный резонанс, стал захват съемочной группы НТВ во главе с Еленой Масюк в мае 1997 года – журналистов выкупил Владимир Гусинский (как говорили, с помощью Березовского). Многим заложникам отстреливали пальцы и посылали запечатлевшие это видеокадры их родственникам (иногда они попадали на телевидение), а тех, за кого не удавалось получить выкуп, убивали. Пытки, убийства и публичные казни становились обычным делом. Радикальные чеченские лидеры, такие как Басаев, строили планы создания свободного от “российского ига” исламского халифата, для начала в Чечне и в Дагестане. Светские законы и порядки уступали место шариату. Можно сказать, ваххабиты формировали нечто похожее на появившийся впоследствии ИГИЛ[37] – экстерриториальный террористический режим с религиозными фанатиками во главе. Масхадову не хватало сил и решительности, чтобы остановить их. Полевые командиры устраивали расстрелы и теракты, совершали покушения и на самого Масхадова, а тот отступал, не будучи в силах противостоять их натиску.

В декабре 1998 года мир содрогнулся, узнав об убийстве четырех работавших в Грозном инженеров – троих англичан и новозеландца: их обезглавили, а отрезанные головы выкинули на дорогу. А три месяца спустя, в марте 1999-го, дерзкое похищение представителя МВД России в Чечне Геннадия Шпигуна – террористы остановили взлетающий самолет, в котором сидел Шпигун, выкинули его из салона прямо на взлетную полосу и увезли – поставило отношения с Россией на грань новой войны. (Тело генерала Шпигуна будет найдено через год.) Степашин рассказывал потом, что “план активных действий в Чечне разрабатывался начиная с марта” ³³. В апреле российско-чеченская граница была закрыта, к границе были переброшены дополнительные войска, в июне и июле вооруженные стычки стали регулярными. В августе началась война.

Выбить чеченцев из Дагестана удалось в течение двух недель, и в конце августа российские военные самолеты уже бомбили – впервые с 1996 года – территорию Чечни: нанесли удары по селам вблизи Грозного, где, по некоторым данным, находились базы Басаева и Хаттаба. Тогда Басаев и Хаттаб перенесли войну на территорию России – в Москву. Когда вечером 31 августа в салоне игровых автоматов в торговом центре, который не так давно построил Лужков под Манежной площадью, прогремел взрыв, чеченская версия возникла сразу же: полевые командиры уже давно пугали терактами, а буквально накануне Басаев снова грозил Москве джихадом из Грозного. На следующий день ответственность за теракт взяли на себя боевики из так называемой Армии освобождения Дагестана. Один человек погиб.

Это было что-то вроде артподготовки. Второй залп прогремел 4 сентября в дагестанском Буйнакске: рядом с пятиэтажном домом, где жили семьи федеральных военнослужащих, взлетел на воздух начиненный взрывчаткой грузовик. Погибли 63 человека. А затем в Москву пришел настоящий большой террор: в течение нескольких дней два мощнейших взрыва один за другим сотрясли юго-восточную окраину города. В ночь на 9 сентября – часовой механизм заложенной гексогеновой бомбы сработал ровно в полночь, когда люди были дома и ложились спать, – рухнули, как будто их вырубили топором, два подъезда в длинной панельной девятиэтажке на улице Гурьянова в Печатниках. Через четыре дня от точно такого же взрыва заложенного в подвал гексогена обрушился одноподъездный кирпичный дом на Каширском шоссе. Это произошло в пять часов утра, когда жильцы мирно спали, – почти все они погибли. Два теракта унесли 230 жизней.

Первый взрыв был страшен сам по себе – второй погрузил Москву в глубокий шок. А через день теракт, осуществленный по той же модели, что и в Буйнакске – взорванный грузовик, – разрушил два подъезда жилого дома и убил 19 человек в городе Волгодонске на юге России.

Ужас террора охватил всю страну, но в особенности Москву: в городе как будто изменилась температура или он перешел на другой, замедленный, режим. Стало нормальным, идя по широкой улице, оглядываться по сторонам. Многие отказывались ночевать дома. Люди организовывали ночные дежурства в своих подъездах. Все ждали следующей атаки, и никто не знал, где террористы нападут снова. Гадали, пытаясь высчитать: если сначала взрыв прогремел на юго-востоке, потом на юге, значит, террористы движутся по часовой стрелке и следующего удара стоит ждать где-то на юго-западе? В воздухе словно повис вопрос: эта атмосфера ужаса и беспомощности – она теперь навсегда?[38]

На той же неделе премьер-министр Путин выступал перед депутатами и сенаторами. О введении войск в Чечню Путин пока молчал: в тот момент он еще предлагал окружить Чечню “санитарным кордоном” и при необходимости бомбить террористов сверху, в идеале при поддержке Масхадова. Но уже было понятно, что ответ будет: “Нам навязали язык жесткости и силы, – говорил Путин, – мы его приняли” ³⁴. Выдвинутые к границе Чечни войска были усилены системами залпового огня. Те, кто помнил и понимал, что такое бомбардировка чеченских сел, сразу насторожились. “Я же знаю, кого там бомбят на самом деле, – предупреждал обеспокоенный лидер соседней с Чечней Ингушетии Руслан Аушев, – боевики-то не пострадают” ³⁵. Путин колебался недолго, и скоро выяснилось, что санитарный кордон – это подготовка к вторжению. 24 сентября на одной из пресс-конференций прозвучало знаменитое “мочить в сортире”: “Мы будем преследовать террористов везде: в аэропорту – в аэропорту, значит, вы уж меня извините, в туалете поймаем – мы и в сортире их замочим, в конце концов. Все, вопрос закрыт окончательно”. Через неделю, после нескольких дней массированных бомбардировок, в Чечню вошли российские танки.

Политически ставка на войну себя полностью оправдала, хотя предсказать это было трудно: раньше общественное мнение выступало против войны. Теперь решительность на чеченском фронте стала поворотным моментом в предвыборной кампании Путина. Перелом в общественном мнении произошел во второй половине сентября – после терактов и первых ответных мер, – и с тех пор рейтинг Путина рос стремительно. “Люди поверили, – писал Эмиль Паин, – что можно и чеченскую проблему решить силой, и во всей стране навести порядок «железной рукой», образ которой неожиданно воплотил в себе Путин” ³⁶. К концу сентября среди кандидатов в президенты Путин уступал уже только Примакову и Зюганову. В течение октября доля готовых отдать ему свой голос на выборах выросла более чем в два раза – с 10 до 26 процентов, – а к середине ноября и Примаков, и Зюганов уже проигрывали ему с треском ³⁷. К декабрю его победа на выборах президента была абсолютно предрешена.

Смысл проекта “преемник” заключался в том, что Путин, хоть и был утвержден премьером, стал фактически президентом, а Ельцин не вмешивался, предоставив ему полную свободу. Этот предвыборный сценарий – сильный премьер при уходящем президенте – можно было бы назвать моделью Примакова номер два, Кремль, по словам Павловского, как будто вырвал ее из рук своих политических врагов ³⁸.

Как выяснилось потом, “модель Примакова” оказалась больше чем политтехнологической схемой – она стала моделью будущего страны. Примаков был уже стар, Путин еще был молод, на Примакова Ельцин соглашался скрепя сердце, Путина в преемники выбрал сам, но при всем этом у двух кандидатов – точнее, у их образов в общественном мнении и связанных с этими образами ожиданий – было много общего. Главное: оба были союзниками Ельцина, но, парадоксальным образом, его же антагонистами. Да, Примаков перешел непосредственно в оппозицию, Путин, конечно, нет, но его платформа, его предвыборные шаги, его бэкграунд – все это было слишком непохоже на Ельцина, вплоть до полной ему противоположности. Революция завершилась, и вот теперь, как Наполеон после директории, Путин шел в президенты под лозунгами силы и порядка. Увидевшее в нем спасителя от тягот и невзгод ельцинского правления, российское общество выдало Путину карт-бланш на любую политику.

“Высокая популярность Путина, доверие ему, стремление поддержать его на президентских выборах… не означают, что россияне твердо знали, в каком направлении Путин поведет страну, – пишут социологи Александр Ослон, Борис Докторов и Елена Петренко. – Скорее, наоборот: большая часть населения не имела представления о том, куда и как страна пойдет в начале нового тысячелетия. Однако это нисколько не влияло на популярность нового премьера. По всей видимости, большей части населения страны нравилось, как он себя ведет, что говорит, и они полагали, что человек, который им столь симпатичен, просто не может повести страну не туда” ³⁹.

Глава 18

Преемник-2. 1999–2000

Как сделать партию

Отставка с высокой должности в правительстве – всегда стресс. Приехав в Москву в марте 1997-го и сразу став одним из первых лиц во власти, Немцов не то чтобы жил на всем готовом, но о текущих расходах и бытовых проблемах не думал вообще, тем более что на такие заботы у него просто не было времени. И вдруг эта жизнь закончилась. “Это был кошмар просто, – вспоминал Немцов. – Например, когда [после отставки] мы с моим другом Аникиным зашли в кафе недалеко от Белого дома, я не понимал названия половины меню. Просто не знал, что это такое. Деньгами я пользовался, естественно. Но вот так чтобы прийти в ресторан и кафе и что-то себе заказать, этого я не мог припомнить” ¹.

Вопрос, как и на что жить дальше, стоял если не ребром, то довольно остро. После работы в правительстве у Немцова осталась только переданная ему в собственность квартира на Садовом кольце – та самая, где Лужков не хотел его прописывать. Остался еще гонорар за книжку “Провинциал”, точнее, полгонорара: из ста тысяч долларов двадцать пять получил редактор книги, а еще двадцать пять тысяч Немцов заплатил налогов. Но даже пятьдесят тысяч были по тем временам очень крупной суммой: для людей немцовского круга – для тех, кто не воровал и у кого не было своего бизнеса, – доход в пару тысяч долларов в месяц был пределом мечтаний.

Немцов в то время мог зарабатывать даже больше – лекциями на Западе. Пока он размышлял, чем заняться после отставки, его разыскал Гарвардский университет. Осенью и зимой 1998 года Немцов прочел несколько лекций в Гарварде о положении дел в России и заработал больше десяти тысяч долларов. Кроме Гарварда он выступал в Лондоне и Париже, в университетах Германии и Дании. На эти деньги Немцов мог содержать и себя, и семью, и мать Дину Яковлевну с ее пенсией в 418 рублей в месяц.

Гонорары решили проблему заработка, хотя бы временно. Но главная трудность была в другом: Немцову всего 38 лет, он состоявшийся публичный политик с огромным послужным списком и побывал на высших этажах власти, в одном шаге от ее вершины. Но что дальше? Бывшие соратники в Кремле и в Белом доме теперь им пренебрегали, в глазах общественного мнения он был уже не политический тяжеловес, а легкомысленный либерал, пустозвон, который не сумел сдержать ни одного обещания и довел страну до дефолта. Немцова не столько тревожили неприятности, сопряженные с потерей статуса, сколько осознание того факта, что пик его успеха остался позади, по крайней мере на время, если не навсегда. Немцов переживал – его помощнику Александру Котюсову даже показалось, что он пожалел, что не принял предложение остаться в правительстве.

Во второй половине сентября, когда Немцов ехал по Москве на своей новой “Волге” – уже своей, личной, предыдущую, ведомственную, пришлось сдать, – у него внезапно зазвонил мобильный телефон. Звонил Ельцин. “Позвонил и спросил: «Чего делаешь?» Я говорю: «Ничего не делаю. Еду». – «Ну заезжай в Кремль». Я и заехал. Ельцин сказал, мол, плохо это, что не работаем вместе, нельзя так, ведь восемь лет вместе работали. Надо дальше продолжать. Я ответил: «Борис Николаевич, чиновником я уже больше не буду никогда, спасибо». Давай тогда, говорит, тебе такую работу придумаем, чтоб ты чиновником не был, а опыт твой не пропал. Ну я и сказал, что разбираюсь в региональном управлении и могу заниматься местным самоуправлением, а денег мне платить за работу не надо” ².

Так Немцов стал заместителем председателя президентского Совета по местному самоуправлению – то есть фактически его возглавил, поскольку председателем был сам Ельцин. Впрочем, это было неважно: совет был номинальной, ни за чем и никому не нужной структурой. В благодарность за верную службу Немцов получил небольшую синекуру, единственное достоинство которой состояло в том, что у него теперь хотя бы были свой кабинет и удостоверение, корочка, должность, которую можно указать на визитной карточке.

Кабинет в здании на Ильинке начала ХХ века, в котором в советские времена располагался архив ЦК КПСС, был ровно таким, каким и должно быть помещение советского архива. Ельцинские реформы обошли его стороной: красный ковер на скрипучем деревянном полу, грязные окна, прикрытые тяжелыми занавесками, пыльный стол с лампой на выцветшем зеленом сукне. Кабинет состоял из собственно кабинета и приемной. В приемной – небольшом предбаннике – сидели секретарь Немцова Ирина Королева и помощник Котюсов. Стол с зеленым сукном занимал Немцов – впрочем, в своем новом кабинете он появлялся нечасто. В новой должности он даже написал что-то вроде программы “экономического чуда” для муниципалитетов, но местное самоуправление не отнимало у него много времени.

Немцов уже знал, что нужно делать, – партию. Примерно с конца сентября 1998 года, когда новое правительство Примакова расселось по кабинетам и политический расклад стал понятен хотя бы на ближайшую перспективу, выборы в Государственную думу стали главной датой в календаре. Все политические игроки интуитивно понимали, что парламентские выборы в декабре 1999 года окажут решающее влияние на результаты выборов президентских, и у противников Кремля были очевидные преимущества. Коммунисты шли на Ельцина тяжелым катком. У Явлинского и его “Яблока” были хорошие перспективы. Генерал Лебедь уже победил на выборах губернатора в Красноярском крае и готовился оттуда штурмовать Москву. Наконец осознав, что премьер-министром ему уже не стать и что для Кремля он теперь главный враг, взялся за партстроительство и Лужков.

К концу сентября Немцов окончательно решил избираться в Думу, и Чубайс его активно поддерживал. В тот момент идея широкого либерального движения еще не была четко сформулирована, хотя из Кремля подталкивали недавних чиновников идти в политику. “Ты хороший политик, – говорил Валентин Юмашев, тогда еще глава ельцинской администрации, Ирине Хакамаде, попавшей примерно в такое же положение, что и Немцов, и не знавшей, чем себя занять, – у тебя получится” ³. Как и Немцов, отправленный в отставку Сергей Кириенко тоже хотел строить партию. Естественно, о полноценных партиях речь не шла – Немцову и Кириенко нужны были политические структуры, чтобы использовать их потом в предвыборной торговле.

Немцов назвал свою партию “Россия Молодая”, а партактив собирал по знакомым. Партийным лозунгом стали свобода, порядок и справедливость. Устав написал Надеждин (почти такой же – можно сказать, под копирку – он написал и для Кириенко). “Принялись вспоминать, кто бы мог возглавить партийные ячейки в регионах”, – рассказывает Котюсов ⁴. Где-то создание такой ячейки превращалось в формальность, в фикцию; но там, где удавалось вовлечь в нее местного политического деятеля, она даже походила на настоящую. Базой стал, естественно, Нижний Новгород. Бренд и логотип разработали тамошние знакомые дизайнеры – за 50 тысяч рублей, – а для продвижения партии в дело шло все, чем удавалось воспользоваться, то есть в первую очередь связи и отношения. В Нижнем Новгороде, например, под брендом “России Молодой” прошли “Олимпийские игры” среди местной прессы, в разных видах спорта, от волейбола и плавания до дартса и перетягивания каната. Журналисты боролись за главный приз – “газель”, купленную на деньги местных бизнесменов, давних друзей Немцова. Так Немцов и его партия получали бесплатный пиар. Все это не очень помогало: к концу ноября рейтинг “России Молодой” колебался в районе процента. Впрочем, уже тогда было очевидно, что как отдельная политическая сила движение Немцова на выборы не пойдет.

Братская могила

Разговоры об объединении демократов, разумеется, шли и раньше, но без энтузиазма: в памяти еще был жив провал на парламентских выборах 1995 года, а дефолт, казалось, добил их. Поводом для того, чтобы собраться вместе, послужило страшное политическое убийство, потрясшее всю страну: в ночь на 21 ноября 1998 года в подъезде собственного дома в центре Петербурга киллеры застрелили Галину Старовойтову, депутата, демократа первой волны и одного из самых известных российских политиков. Россия уже привыкла к покушениям на известных людей, но Старовойтова, соратница Сахарова, воплощала демократические идеалы конца 80-х – начала 90-х. Наконец, она была женщиной.

Двадцать второго ноября встреча Немцова с активом партии Гайдара “Демократический выбор России” превратилась в вечер памяти Старовойтовой, в стихийный митинг под крышей и собрала в одном зале деятелей, которых уже давно не видели вместе – от Немцова и Чубайса до священника Глеба Якунина и сатирика Михаила Жванецкого. Вопрос об объединении висел в воздухе, звучали призывы запереть демократических лидеров в одной комнате и не выпускать, как католических кардиналов на выборах папы, пока не договорятся между собой идти единым фронтом на выборы в Думу. Уже было понятно, что договариваться в первую очередь должны Кириенко, Чубайс, Гайдар и Немцов. Через день все российские демократические политики собрались на похоронах Старовойтовой в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге. Там же и начались переговоры по существу. А еще через два дня в газете “Известия” был опубликован предвыборный манифест, под которым стояли подписи не только всей первой четверки, но еще и Хакамады, Сысуева (который уже перешел на работу в Кремль) и даже нескольких губернаторов: “В ответ на наглое вмешательство бандитов в политическую жизнь, в ответ на попытки повернуть страну вспять – к диктату и распределению, отвечая на звучащие по всей стране требования объединения демократических сил, мы, нижеподписавшиеся, начинаем работу по созданию нового общественно-политического объединения правоцентристской ориентации” ⁵.

В декабре появились новости про коалицию, которая под новым брендом “Правое дело” объединит Чубайса, Немцова, Гайдара и бывшего министра финансов Бориса Федорова. Правыми либералы тогда назвали себя впервые. Во времена перестройки правыми называли реакционеров в КПСС, а им противостояли левые, демократы. Однако с тех пор система политических координат развернулась в, казалось бы, более логичном с исторической точки зрения направлении: коммунисты, традиционно выступающие за высокую роль государства в регулировании экономики и социальных благ, стали называться левыми.

Так устроен мировой идеологический компас: левые – демократы в Америке, лейбористы в Британии и пр. – выступают за высокие налоги, за активное участие государства в экономике и в обеспечении политических свобод; правые – республиканцы в США, консерваторы в Британии – голосуют за низкие налоги, то есть за экономическую свободу, и скорее привержены традиционным ценностям. Но в России политическая система больше походила на лист Мебиуса: коммунисты – левые силы – вооружились православными хоругвями и оказались яростными консерваторами, а за повышение налогов в экономике, живущей за счет нефтяных доходов, не выступал, естественно, вообще никто. И, как это повелось в российской истории, точкой отсчета служило отношение к Западу: раз тоскующие по советскому величию левые оказались славянофилами, то западники – Гайдар, Чубайс, Немцов и их соратники – стали правыми. С середины 90-х либерализм в России идеологически относился уже к правому спектру.

Пресса отнеслась к идее правого блока скептически. Действительно, поверить в успех правых на выборах в тот момент было трудно: фраза “Во всем виноват Чубайс” уже стала поговоркой, Гайдар был автором “антинародных реформ”, Немцов был дискредитирован телеканалами Березовского и Гусинского, а Кириенко, с которым они хотели объединяться и которого Чубайс называл возможным лидером коалиции, нес на себе груз дефолта. “Все было совершенно неочевидно, – вспоминает Чубайс. – Довольно серьезно звучала экспертная позиция: это братская могила, вы объединяете авторов дефолта, молодцы, ребята, вот вам крышку гроба и прибьют. И это было не лишено смысла” ⁶.

В начале весны 1999 года переговоры о создании правого – праволиберального – блока уже шли в Администрации президента, в кабинете у Сысуева, друга и товарища и Немцова и Чубайса. Сысуев убеждал Юмашева и Дьяченко, что отталкивать ни Немцова персонально, ни правых, всех вместе взятых, не стоит – других сторонников на грядущих выборах у Ельцина пока нет. Кроме Юмашева и Дьяченко в переговорах участвовали Чубайс, Гайдар, Немцов и Кириенко. Позвали и Хакамаду. Но коалиция не сложилась: Кириенко решил не торопиться, Хакамада тоже отказалась от предложенного ей пятого места в партийном списке. При этом было понятно, что избиратели у потенциального правого блока есть, надо только найти к ним подход.

Кириенко держался особняком, всем кивал, но не поддавался на уговоры. Еще в сентябре он отклонил несколько предложений – например, пост первого вице-премьера и должность директора государственного Внешэкономбанка. Кириенко рассчитывал либо на еще более высокую должность, либо на выгодный альянс. Хакамада тоже вела переговоры со всеми – от Чубайса до Лужкова – и в итоге сначала договорилась с Гусинским, что тот поддержит ее на выборах в одном из московских избирательных округов, и только потом Немцов и Чубайс все-таки уговорили ее примкнуть к правым. Хакамада торговалась – она хотела и одно из первых мест в списке, и голос в принятии решений: “Мне позвонил Борис Ефимович, говорит: «Ир, я тебя поздравляю. Ты довела всех до ручки. Значит, ты будешь третья в списке». Я говорю: «Мне этого мало». – «А что ты еще хочешь?» Я говорю: «Я хочу быть в руководстве будущей партии и будущей фракции»” ⁷.

В общем, весна и лето прошли в переговорах всех со всеми, толку от них было мало, энтузиазм начала зимы сошел на нет, и скептические прогнозы – либералы никогда не договорятся и все проиграют – звучали все громче. Ключевой вопрос звучал так: объединятся “Правое дело” с “Новой силой” Кириенко или они пойдут двумя колоннами и похоронят друг друга? Прошедший с большой помпой в конце мая съезд “Правого дела” – девять партий объединились в предвыборный блок – ответа на этот вопрос не дал. Не смог Немцов уговорить войти в “Правое дело” и своего друга Олега Сысуева, который только что ушел из Администрации президента. Причина опять-таки была простая: деньги. Само по себе занятие политикой не приносило дохода, а идти на содержание к олигархам не хотелось. Немцов зарабатывал лекциями на Западе. У Сысуева такой возможности не было. В недавнем прошлом мэр Самары, вице-премьер и топ-менеджер в Кремле, он устроился на работу в банк и навсегда ушел из политики.

К концу весны Лужков сформировал свою политическую структуру, собирались с силами и уже говорили о союзе с Лужковым губернаторы важнейших регионов. “Сегодня российские либералы на глазах упускают даже те мизерные шансы, которые они получили после отставки Примакова”, – писала в конце мая газета “Коммерсантъ” ⁸. “Наше дело мертвое” – под таким заголовком вышел репортаж про съезд правых ⁹. В Кремле на все эти хлопоты смотрели без большого интереса. Во-первых, понимали, что правые от них никуда не денутся. Во-вторых, было не до них: интрига вокруг преемника входила в решающую фазу. “В Кремле отношение было простое, – вспоминает Павловский, – кто не является кандидатом в президенты – тот не важен. А кто является – тот противник” ¹⁰.

Кириенко продолжал вести свою игру и вдруг начал атаку на Лужкова, хотя еще недавно и с ним пытался договориться. Вскоре выяснилось, что он идет в мэры Москвы (выборы мэра города шли одновременно с парламентскими) и начинает предвыборную кампанию. В этом был простой расчет: Кириенко пробыл в премьерах так мало, что его не воспринимали как политика, и, чтобы торговаться, ему надо было накачать мышцы. Личный рейтинг у Кириенко был выше, чем у Чубайса и у Немцова, но его “Новая сила” пока тоже болталась в самом низу партийных рейтингов с одним-двумя процентами.

Союз правых сил

Когда Ельцин назвал Путина своим преемником, Кремль был окружен со всех сторон. Несмотря на провал импичмента, коммунисты не унывали и блокировались с националистами. Попытки Кремля не допустить союза Лужкова с влиятельными губернаторами сорвались. “Вся Россия”, возглавляемое Шаймиевым политическое движение, уже объединила глав крупнейших российских областей и республик и теперь сливалась с лужковским “Отечеством”. Первое место в списке они предоставили Примакову и на политической оси координат плотно заняли левый центр. Это была мощнейшая заявка на победу – сначала на парламентских выборах, а затем и на выборах президентских. В августе 1999 года опросы общественного мнения не оставляли в этом сомнений. Даже если коммунисты уже не внушали такого страха, как в 1996 году, то Лужков, Примаков и примкнувшие к ним губернаторы претендовали на власть всерьез.

Провалились и попытки создать правоцентристский блок во главе с отправленным в отставку Степашиным, куда вошли бы и правые, и “Наш дом – Россия” Виктора Черномырдина, и отдельные губернаторы. Когда Степашин пришел с этой идеей к Черномырдину, тот в свойственной ему манере послал правых куда подальше. Это было понятно: Немцов и все эти младореформаторы стояли Черномырдину поперек горла еще со времен работы в правительстве. Сам Степашин в конце концов присоединился к Явлинскому и его “Яблоку”.

Принципиальное согласие возглавить предвыборный правый блок Чубайс получил от Кириенко еще до отставки Степашина. А Немцов и Хакамада уже начали ездить по стране с акцией “Ты прав”. Акция была устроена так: Немцов, Хакамада, активисты и все желающие шли с огромным российским флагом по какому-нибудь центральному проспекту до местного стадиона, где политический митинг плавно перетекал в концерт с участием известных рок-групп того времени, от “Чайфа” до “Машины времени”, от “Браво” до “Секрета”. (На одном из таких концертов, увидев, что Хакамада в отличной форме, Немцов снова решил взяться за спорт, который он с переездом в Москву забросил. Он стал ходить в спортзал – культура фитнеса только пришла в Россию – и с тех пор уже не бросал это занятие никогда.)

И вот в конце августа Кириенко, Немцов и Хакамада объявили о создании предвыборного блока “Союз правых сил”. К ним присоединились и другие политики, в том числе и несколько губернаторов. Теневым лидером СПС был Чубайс. Кремль смотрел на новое политическое объединение благосклонно, но скептически: за три с половиной месяца до выборов рейтинг СПС тоже составлял примерно один процент.

Тут и выяснилось, что для начала правым надо договориться между собой. Союз правых сил объединил людей, которые раньше редко сидели за одним столом: демократы первой волны и бывшие комсомольские функционеры, юристы и фермеры, интеллигенция и даже казаки. Нарастало напряжение между активистами “Демократического выбора России” Егора Гайдара, старейшей российской партии, ячейки которой по всей стране и стали основой для СПС, и бизнесменами, которых вел за собой Сергей Кириенко. И те и другие хотели, чтобы Россия шла в Европу, но первым были важны демократические ценности, а вторые рассуждали прагматично. На этой почве возник первый серьезный конфликт: на каких лозунгах строить предвыборную кампанию? Гайдаровцы настаивали, что надо говорить о борьбе с коммунизмом и национализмом, о демократии и правах человека; политтехнологи, которых привел с собой Кириенко, были категорически против.

По-прежнему не было согласия и между лидерами: Немцов ревновал к Кириенко, Хакамада ему не доверяла, а сам Кириенко дистанцировался от обоих. И каждый хотел быть первым. В начале октября нанятые Кириенко политические консультанты Петр Щедровицкий и Ефим Островский на несколько дней отвезли всех троих в подмосковный пансионат. Там им читали лекции, разговаривали с ними о целях кампании, обучали, вели ролевые игры. Время от времени на эти семинары приезжали другие члены штаба и тоже что-то рассказывали. “Задача была договориться хотя бы на полгода, – вспоминает Петр Щедровицкий. – Мы должны были вытащить из них их внутренние проблемы и на этом материале обсуждать принципы взаимодействия” ¹¹.

Свое последнее задание – что-то вроде экзамена – Кириенко, Немцов и Хакамада провалили. Задание заключалась в том, чтобы всем вместе организовать тайм-менеджмент для мужчины-предпринимателя: как ему уложить в один день деловые встречи, какие-то личные и семейные дела. В итоге Кириенко с Немцовым просто забыли про Хакамаду и решили задачку вдвоем так, что на посещение заболевшей жены в больнице у их персонажа осталось две минуты. Не справились. Тогда их оставили втроем одних. Отложив в сторону ролевые игры, Кириенко, Хакамада и Немцов сформулировали для себя три вопроса.

1) Кто что хочет получить по итогам выборов в случае победы?

Кириенко сказал, что будет лидером фракции. “Я бы хотел сам стать лидером фракции, – сказал Немцов, – но я понимаю, что им станет Кириенко. Так что согласен на вице-спикера”. Хакамада потребовала один из думских комитетов.

2) Кто что будет делать в случае поражения и как готов помочь остальным?

Кириенко сказал, что пойдет в губернаторы Нижегородской области и хотел бы привлечь к этой кампании и Немцова и Хакамаду. “Я умею зарабатывать лекциями и готов научить этому вас”, – сказал Немцов. Хакамада сказала, что умеет организовывать шикарный пиар и готова делиться и этим опытом, и самим пиаром.

3) Что будет, если кто-то после победы уйдет из Думы?

(Было заранее ясно, что Кириенко не хочет в парламент, а хочет в исполнительную власть, и Немцов с Хакамадой были готовы к тому, что его заберут.) “Тогда я лидер фракции”, – сказал Немцов. Хакамада потребовала пост вице-спикера. Все согласились ¹².

На этом тренинг и завершился – полным успехом. С тех пор Кириенко, Немцов и Хакамада проработали весь остаток предвыборной кампании без единой ссоры и соблюдая все договоренности. Кампанию решили построить на идее смены поколений, и СПС пошел на выборы под лозунгами “Молодые. Грамотные. Энергичные”. В концепцию молодости и новизны был упакован посыл о разрыве с советским прошлым и неизбежности перемен, о новой странице в российской истории – светлой и успешной. Менеджером кампании был Чубайс. Гайдар возглавил список СПС по Москве – параллельно Кириенко продолжал участвовать в выборах мэра, – штаб возглавил коллега и соратник Чубайса Валентин Завадников, а деньги на кампанию дали несколько олигархов, в том числе Фридман, Ходорковский и Олег Дерипаска.

И кампания заработала. “Новое поколение – молодых надо” – билборды с таким текстом висели по всей стране. “По крайней мере они не сидели в Политбюро”, “Они ведь молодые, без маразма”, “Говорят понятно, на вопросы отвечают честно”, “Я за профессиональную армию – а значит, за правых”, “Следующий век – век женщин, голосую за Хакамаду” – так в рекламных роликах СПС говорили обыватели разных профессий и возрастов. Для всех троих, но особенно для Немцова и Хакамады, предвыборная кампания превратилась в сплошной гастрольный тур по стране. Одновременно шли дебаты на телевидении – родная стихия и для Немцова, и для Хакамады, да и Кириенко тоже чувствовал себя уверенно перед камерами. У каждого была своя предвыборная фишка: у Хакамады профессиональная армия, Немцов агитировал за то, чтобы “жить, как в Европе”, Кириенко – самое свежее лицо в правом пантеоне – воплощал новизну и молодость. “СПС собирался быть партией среднего класса, – вспоминает Хакамада, – либеральной, но при этом социально ориентированной. Это шло от регионов и от Немцова. Как бывший губернатор, он не был чистым монетаристом. То есть мы думали не о глупом популизме – мы не хотели врать, – но все-таки мы очень уважали людей и понимали, что люди должны быть вовлечены в реформы, что реформы им должны нравиться” ¹³.

Несмотря на свой опыт и любовь к публичной политике, Немцов поначалу робел на митингах-концертах: кричать речовки и лозунги в многотысячной толпе ему было неуютно, а плясать под рок-музыку он не умел и не любил. Но это быстро прошло, а на дебатах и выступлениях перед сторонниками он чувствовал себя как рыба в воде, и драйв кампании его полностью захватил. К тому же Немцов, хорошо знающий о своем успехе среди женщин, снова использовал свою харизму: “Мы рассчитываем не только на молодых, мы рассчитываем на всех самостоятельных людей, мы рассчитываем на женщин, должен вам признаться, – говорил он в одном из интервью, которое у него взяли прямо на митинге. – Мы рассчитываем на умных людей” ¹⁴. Снова его дело было ему в радость.

С октября и до самых выборов внутри СПС больше не было ни трений, ни скандалов. Команда сложилась: каждый занимался своим делом, агитация шла как по маслу. В штабе царили бодрость и веселье: как ни сложится по итогам выборов политический пасьянс, в целом все уже хорошо, а потом будет еще лучше. У правых было прекрасное настроение: они объехали всю страну, от Ярославля до Иркутска, от Самары до Москвы. В окружении тысяч сторонников на бесконечных митингах по всей стране они начинали верить в собственную победу. “Ощущение было фантастическое, – вспоминает Хакамада. – Мы стали жить в мире, где мы уже победили. Кампания шла на одном дыхании. У нас не было никаких проблем” ¹⁵.

Сеансы массового гипноза

В Кремле про выборы в Думу вспомнили уже ближе к осени. В этот момент Союз правых сил был единственным политическим объединением, которое поддерживало Ельцина и было готово поддержать его преемника, но его шансы пройти в Думу казались призрачными. Что делать? Как противостоять Лужкову и Примакову? В конце августа Борис Березовский, в тот момент совершенно желтый от гепатита, начал ездить по регионам, пытаясь собрать лояльных Кремлю губернаторов в новое движение. Он же и придумал для него название: Межрегиональное движение “Единство”, или, сокращенно, “Медведь”. Ему удалось заручиться поддержкой нескольких губернаторов, далеко не самых влиятельных, но Кремль поначалу от них открещивался, поскольку в успех не верил. “Зверинец Березовского”, – писала принадлежащая Гусинскому газета “Сегодня” ¹⁶.

В конце сентября за подписью тридцати девяти губернаторов появилось обращение о создании “Единства”, а в начале октября на съезде была объявлена первая тройка списка, то есть те, кому предстояло работать публичными лицами наспех сколоченной прокремлевской политической силы. Это были министр по борьбе с чрезвычайными ситуациями Сергей Шойгу, олимпийский чемпион в греко-римской борьбе Александр Карелин и генерал-майор милиции Александр Гуров, который в начале 90-х возглавлял отдел угрозыска по борьбе с организованной преступностью (привет Глебу Жеглову из той самой публикации в журнале “Коммерсантъ Власть”), – союз борцов и спасателей, как их сразу окрестили в прессе. Шойгу с его имиджем спасателя, который мало говорит, но много делает, был популярен, но ни он, ни Карелин, ни Гуров не имели отношения к политике. Созданное на коленке, с помощью политтехнологий и административного ресурса, не имеющее ни идеологии, ни программы, “Единство” шло на выборы под лозунгом “Даешь честных людей в Думе”. Кампания “Единства” поначалу шла плохо, и рейтинг сколоченной наспех партии колебался вокруг пяти процентов. “[Кампания «Единства»] веселила наш штаб (штаб Путина. – М. Ф.), – вспоминает Павловский, – так мы и смеялись, пока не поняли, что следующая Дума будет такая же вражеская, как при Ельцине” ¹⁷.

Одновременно Кремль и Березовский развернули против Лужкова и Примакова информационную кампанию. На передний край борьбы встал тележурналист Сергей Доренко, уже известный своим умением уничтожать с помощью телеэфира политические карьеры – это он рушил рейтинг Немцова после приватизации “Связьинвеста”. Доренко снова вернулся в прайм-тайм на контролируемом Березовским канале ОРТ. Лужкова Доренко обвинял в убийствах, в мафиозных связях, в коррупции. Он снимал с высоты птичьего полета его особняк на Рублевке. Но это был не привычный компромат, как прежде. На этом фоне информационная война с младореформаторами выглядела невинной шалостью. Осенью 1999 года в российском эфире появился совершенно новый тип пропаганды, ни на что не похожей. Аудитория такого просто никогда не видела: в новостном прайм-тайме, где испокон веков шла программа “Время”, вместо новостей зрители получали гремучую смесь из сатирического шоу и переложенного на пленку “скандального расследования” из какого-нибудь таблоида. Доренко не просто изобличал Лужкова – он потешался и глумился над ним, унижал его, пририсовывал ему усы, парики и бороды, называл пигмеем. Вопрос, верить или не верить Доренко, не имел смысла, да телеведущий и не гнался за доверием публики – он ее скорее гипнотизировал.

В Примакове, самом популярном российском политике по состоянию на сентябрь 1999 года, Доренко изобличал старость и немощность. Пропагандистский посыл заключался в том, что менять больного и старого Ельцина на больного и старого Примакова – это менять шило на мыло. Примаков должен был ассоциироваться со слабостью и болезнью – и Доренко в прямом эфире смаковал крупные планы хирургической операции на тазобедренном суставе, такой же, какую экс-премьер перенес минувшим летом.

В начале октября амбиции “Единства” вызывали у их противников из стана Примакова и Лужкова лишь улыбку, а пропагандистская мощь телеканала НТВ казалась сопоставимой: на каждый выпад Доренко главный телеведущий НТВ Евгений Киселев отвечал очередными разоблачениями околокремлевской коррупции и круговой поруки – внедренное в широкий обиход понятие “семья” все отчетливее ассоциировалось с мафией. Другим важнейшим направлением телепропаганды с обеих сторон стала начавшаяся снова война в Чечне. Телеканалы, контролируемые Кремлем, настаивали, что под руководством Путина армия наводит там порядок. Телеканал НТВ с его лозунгом “Новости – наша профессия”, заработавший себе и популярность, и профессиональную репутацию на изобличении жестокости первой чеченской войны, продолжал гнуть ту же линию, рассказывая о зачистках и подвергая действия властей суровой критике.

Перевес Кремля в этой информационной войне укреплялся параллельно с ростом доверия Путину. В течение октября рейтинги “Единства” и “Отечества – Всей России”, двух партий власти, действующей и оппозиционной, стали двигаться навстречу друг другу. Перелом наступил в ноябре, когда на фоне успехов военной операции в Чечне под личным контролем Путина поддержка – и его, и войны, которую он вел, – стала огромной. В начале месяца социологи давали “Единству” 6–8 % голосов на выборах 19 декабря, а партии Лужкова и Примакова – как минимум вдвое больше, но уже принципиально менялось положение Путина: к середине ноября он стал лидером в президентской гонке. 24 ноября Путин рассказал перед телекамерами, что Сергей Шойгу его большой друг и “как гражданин” он поддерживает “Единство”. Рейтинг “Единства” тут же рванул вверх, как надутый гелием воздушный шарик, и к началу декабря рейтинги “Единства” и “Отечества – Всей России” поменялись местами. На самых подступах к парламенту главный враг Кремля Юрий Лужков был сломлен, а в рядах его союзников губернаторов началось смятение. Путин не просто уверенно шел в президенты – он уже мог рассчитывать на то, чего никогда не удавалось добиться Ельцину и его правительству, – на поддержку большинства в будущем парламенте. Мало того что “Единство”, по всем опросам, уступало только коммунистам. Социологические прогнозы уверенно сулили преодоление положенного пятипроцентного барьера и, следовательно, прохождение в Думу и другим союзникам Путина – Союзу правых сил во главе с Кириенко, Немцовым и Хакамадой.

Путина в президенты, Кириенко в Думу

Как и многих демократов, Немцова смущало, что Путин – из КГБ. Что бы Андрей Сахаров сказал о таком президенте? Но в тот момент Немцова тревожил скорее не сам факт работы Путина в КГБ. Немцова – и не его одного в СПС – беспокоило, что у Путина узкий кругозор и, управляя Россией, он может натворить дел. “Боря говорил Толе: вы еще с ним намучитесь, – рассказывает Валентин Завадников. – А Чубайс считал, что Путин обучаем и что с ним можно работать” ¹⁸.

В любом случае выбирать не приходилось ни Чубайсу, ни Немцову, а аргументов в пользу Путина было много. Во-первых, чисто политические: преемник Ельцина продолжит его курс. “Воля – это, может быть, то главное, что востребовано сегодня в России, – говорил Чубайс. – И у Путина с этим все в порядке. Но главное, эта черта у него органично сочетается с пониманием и приятием базовых общечеловеческих ценностей: свободы, демократии, частной собственности, прав человека – всего того, что называют в мире либеральными ценностями. Это залог успеха” ¹⁹. Во-вторых, в немцовском кругу многие его знали – и по работе в мэрии Петербурга, и по работе в Москве – и ничего дурного про него сказать не могли, наоборот, только приветствовали его продвижение вверх по карьерной лестнице. Все хотели дать Путину шанс. Журналистка Евгения Альбац хорошо запомнила, как Алексей Кудрин (соратник Чубайса, работавший с Путиным в мэрии Санкт-Петербурга. – М. Ф.) тогда говорил ей: “Жень, ну, поверь мне, он такой же, как ты и я” ²⁰. “Мы с Путиным встречались, выпивали пиво, разговаривали, – вспоминает Кох. – Я его считал абсолютно нормальным. И когда он стал директором ФСБ, а потом кандидатом в президенты, мне казалось, что это все очень позитивно” ²¹.

Наконец, правые нуждались в Путине. Это был брак не только по любви, но и по расчету. К концу ноября их положение уже было относительно устойчивым – 18 ноября на партийной конференции Чубайс объявил, что проблема преодоления пятипроцентного барьера решена, – но чем ближе держались правые к Путину, тем лучше у них шли дела. Так родился лозунг, под которым правые и пошли на выборы в декабре: “Путина в президенты, Кириенко в Думу”.

Идея санитарного кордона вокруг Чечни умерла еще в сентябре. В середине октября федеральные войска пересекли Терек и двинулись дальше на юг – на штурм городов и сел – и сразу натолкнулись на серьезное сопротивление. На пике предвыборной кампании война вошла в самую тяжелую, кровавую стадию: российская армия брала под свой контроль территорию равнинной Чечни. После сентябрьских терактов цели этой войны разделяло все российское общество: остановить исходящий из Чечни бандитизм и терроризм, восстановить порядок в стране. Но отделить боевиков от мирных жителей часто было невозможно, артиллерия залповым огнем и авиация ковровыми бомбардировками уничтожали целые города и поселки, военные устраивали зачистки, творили насилие и убийства. Из Чечни потянулись беженцы. Война превращалась в карательную операцию.

В ноябре Путин выдвинул новый лозунг – полное уничтожение террористов, и снова его поддержали и общественное мнение, и большинство депутатов в парламенте (то самое большинство, что недавно пыталось вынести импичмент Ельцину, в частности за то, что он развязал войну в Чечне в 1994 году). С каждым днем росла критика со стороны Запада – Запад требовал, чтобы Москва пошла на переговоры с Масхадовым. Война формировала повестку дня, заставляла политиков определяться, стала центральным сюжетом – и предвыборной кампании, и дискуссии в обществе.

В конце ноября Союз правых сил специальным заявлением поддержал действия федеральных властей в Чечне. Чубайс даже заявил, что “в Чечне возрождается российская армия”, и назвал предателем Явлинского, который тоже призывал к переговорам с Масхадовым ²². Его слова, конечно, вызвали скандал в партии: старой демократической гвардии гайдаровского призыва они представлялись недопустимыми.

Немцов на идею переговоров с Масхадовым смотрел скептически: момент, когда они могли принести пользу, как ему казалось, был уже упущен. Немцов считал необходимым придерживаться общей партийной линии. К тому же он ее во многом разделял, хотя и не так решительно, как Чубайс. В отличие от первой чеченской войны в этот раз войска не преданы политическим руководством, отмечал Немцов, это во-первых. Чечня часть России, террористы должны быть уничтожены – “хороший террорист – мертвый террорист”, – а конституционный порядок должен быть восстановлен, это во-вторых. “Но мы должны иметь в виду, что там есть и женщины, и дети, и старики, которые должны нормально жить, – продолжал Немцов, – поэтому, когда мы сейчас придем в Думу, будет принята программа государственной поддержки беженцев. Их более двухсот тысяч” ²³.

Все, кто следил за предвыборной кампанией, давно знали, кто в СПС главный. В штабе, который расположился в здании агентства РИА “Новости”, у Анатолия Чубайса был свой большой кабинет. Он собрал в один политический проект и Немцова с Кириенко и Хакамадой, и других относительно влиятельных людей на вторые роли; он контролировал финансовые расходы штаба; он курировал креативную работу; наконец, именно Чубайс отвечал за связь с Кремлем. Для лозунга “Путина в президенты, Кириенко в Думу”, который появился на растяжках и в предвыборных роликах СПС в декабре, нужно было получить согласие премьера, и Чубайс этого добился. Он же пролоббировал личную встречу Путина с Кириенко за неделю до выборов – встречу, которая обеспечила правым мощный финишный рывок.

К началу декабря Путина окружала атмосфера успеха, а его соратники и товарищи – команда в широком смысле – предвкушали будущую победу. Сумрак отступал, развеивался на глазах, все проблемы, казалось, были преодолены – почти магическим образом. Жизнь изменилась навсегда, и Россия больше никогда не вернется в мрачное прошлое. После четырех лет тяжелейшей борьбы, которыми обернулся второй ельцинский срок, снова открывались перспективы, снова появились надежды, снова можно было строить планы на будущее. Такие настроения царили и в штабе СПС, полном драйва и оптимизма, и в Администрации президента, которая уже давно работала как предвыборный штаб Путина. Наступает новое время – время, которое будет принадлежать новому поколению политиков, поколению современных 45-летних людей, таких как Путин, Чубайс, Немцов. “Посмотрите на Лужкова, посмотрите на Зюганова, посмотрите на всех других лидеров, – еще летом говорил в одном из интервью Анатолий Чубайс, – хорошие ребята, но совершенно очевидно, что это их последний шанс. Кому они будут нужны в 2004 году? А теперь сделайте мысленный эксперимент и представьте себе в 2004 году Немцова, Федорова, Хакамаду, Кириенко, Гайдара” ²⁴. И чем меньше было сомнений в победе Путина, тем легче было провести в уме этот эксперимент.

Для Немцова в это время ответ на вопрос, поддерживает он Путина или нет, был очевиден. Он, Немцов, в команде. “Я считаю, что Россия должна избрать нового президента, честного, физически крепкого и ответственного, – говорил Немцов. – Я убежден, что следующим президентом должен быть Владимир Владимирович Путин. Если сейчас ему не скрутят руки-ноги известные люди, то, я убежден, у него есть все шансы, чтобы за него проголосовали. По крайней мере, я его буду всячески поддерживать” ²⁵. Британский экономист Роберт Скидельски помнит ужин в ноябре 1999 года дома у Маргарет Тэтчер в Лондоне. Были приглашены 10–12 гостей. Немцов, который сидел по правую руку от хозяйки, уговаривал ее выступить в поддержку Путина. “Вы любите бывать в России, в России вас обожают, а если вы его поддержите, вас будут принимать там как королеву”, – говорил ей Немцов. Задумавшись на мгновение, Тэтчер ответила: “Нет. Я не буду его поддерживать. У него нехорошее лицо. Я ему не верю. Считайте, что это женская интуиция. Не думаю, что из него получится хороший [лидер]” ²⁶.

Последняя неделя – кульминация любой предвыборной кампании. Именно в этот момент большинство неопределившихся избирателей делают свой окончательный выбор. На выборах, как и в спорте, в победу надо вкладываться с самого старта, но финишный рывок – залог успеха, это азы избирательных технологий. Правым был нужен рывок, и они его получили – к финишной красной ленточке их подтолкнул Путин, встретившись с Кириенко в понедельник, 13 декабря, когда до дня голосования оставалось всего пять дней. Кириенко должен был вручить Путину экономическую программу СПС – программу реформ, – и Чубайс настаивал, чтобы она была как можно толще: чем толще, тем солиднее правые будут выглядеть в телерепортажах. Под сам текст программы положили какую-то публицистику и даже внутренние эспээсовские документы. Получился фолиант объемом примерно в тысячу страниц. “Документ нуждается в серьезном изучении, но некоторые аспекты совершенно очевидны, – говорил на своем шаблонном языке Путин, похлопывая рукой по толстенной книге и повторяя лозунг СПС почти дословно, – особенно то, что касается продвижения молодых, энергичных людей на все уровни управления, ну и в том числе в Думу” ²⁷. О лучшем рывке нельзя было и мечтать.

“Я ухожу. Я сделал все, что мог”

На следующий день, 14 декабря, Ельцин сказал Путину, что хочет досрочно уйти в отставку (и потом написал об этом в своей автобиографии) – с тем чтобы тот шел на выборы уже как исполняющий обязанности президента, а выборы, соответственно, состоялись бы не в июне, а в конце марта[39]. Замысел был простой: у и. о. президента – он фактически уже президент! – на выборах более выгодная стартовая позиция, чем у конкурентов. Но в декабре появились дополнительные аргументы: социология показывала, что рейтинг Путина на пике, и чем скорее пройдут выборы, тем увереннее он победит. Еще четыре месяца назад про Путина никто ничего не слышал, теперь на него уповает весь народ, и кто знает, что будет через полгода – лучше поторопиться.

По воспоминаниям обоих, Ельцина и Путина, Путин ему тогда сказал, что не уверен, что готов к этому. Это был их второй разговор о будущем, но первый, перед отставкой Степашина, был неопределенным: если верить Путину, Ельцин хоть и назвал его потом в телеэфире на всю страну преемником, ему самому говорил о “премьере с перспективой” ²⁸. И получалось, что всерьез они стали обсуждать будущее президентство Путина уже в декабре. Путин потом рассказывал, что, став премьер-министром, других планов не строил – “думал, ну поработаю год, и то хорошо” ²⁹, – но с тех пор он прожил в предвыборном режиме уже несколько месяцев. И поверить в то, что в ходе той их беседы в декабре Путин был готов отклонить сделанное ему предложение, очень трудно: скорее он осторожничал, помня о том, как Ельцин умеет проверять своих сторонников на лояльность (как это, например, и случилось с его бывшим шефом Собчаком в конце 1995 года). Кто знает, что у Ельцина на уме. Поначалу, когда стала обсуждаться его кандидатура, Путин в преемники не стремился. Но его сразу прельстил комфорт его новой жизни. По воспоминаниям одного из его коллег того времени, едва въехав в кабинет премьера, Путин поинтересовался у собеседника, насколько, как тот думает, его новое положение надежно, и, обведя комнату глазами, сам же ответил на свой вопрос: “Это я им уже не отдам”. О том, что осенью Путин уже вошел во вкус и очень хотел стать президентом, помнят и другие его соратники. Близкий в те времена к Путину бизнесмен Сергей Пугачев рассказывал много лет спустя, что Путина невероятно впечатлил в том числе и тот уровень бытовых благ, к которым он вдруг получил доступ: “Представляете, он пережил катастрофу на мэрских выборах, потом всякие проблемы, дача сгорела – в общем, одни неудачи. И вдруг его приводят и говорят: вот дворец (новая резиденция. – М. Ф.), вот страна. Ни в чем себе не отказывай” ³⁰.

Накануне выборов в Думу социологические прогнозы рисовали благоприятную для Кремля картину: пропутинские силы – “Единство” и СПС – наконец разрушат многолетнюю монополию левых сил в парламенте. Но реальность превзошла ожидания. Движение “Единство”, набрав 23,3 % голосов, уступило коммунистам всего один процент. Это значило, что уходит в прошлое российский коммунизм 90-х – взрывная смесь из тоски по советскому прошлому, национализма, монархизма, сталинизма и патернализма. Исчезал протест: размывались границы так называемого красного пояса, юга России, где исторически голосовали за коммунистов. “Красный пояс” склонялся теперь к поддержке Путина, то есть власти. Союз правых сил получил 8,5 % – победа, о которой месяц-два назад правые не могли и мечтать. (Причем Немцов одержал двойную победу, с разницей чуть больше одного процента (!), выиграв выборы по одному из одномандатных округов Нижнего Новгорода, то есть уже в личном качестве, у своего давнего противника, бывшего руководителя ГАЗа Бориса Видяева.) И главное, блок “Отечество – Вся Россия” занял лишь третье место со скромными 13,3 %: Лужков и Примаков терпели оглушительное поражение и теряли президентские перспективы. Оба прекрасно это понимали: ни тот ни другой даже не выдвинутся в президенты, после того как под Новый год Ельцин внезапно уйдет в отставку и выборы в Думу плавно перетекут в президентскую предвыборную кампанию. Скоро оба присягнут Путину и перейдут под его знамена. Кремль показал силу и удержал в своих руках власть.

Чтобы избежать огласки, в Кремле тянули до последней минуты, и свое новогоднее телевизионное обращение Ельцин записывал в 10 часов утра 31 декабря. К этому времени формальности уже были улажены: Ельцин подписал указ о своей отставке и передал Путину “ядерный чемоданчик” (точнее, Путину представили офицеров с “чемоданчиком”). В полдень по Москве обращение Ельцина было уже в эфире. Было видно, что читать текст с телесуфлера Ельцину трудно, он иногда запинался, но в том, что он сильно переживает, сомнений не было. “Я ухожу. Я сделал все, что мог,” – говорил он. Он просил прощения у народа – за крушение надежд, за то, что не удалось перепрыгнуть одним рывком “из серого, застойного, тоталитарного прошлого в светлое, богатое, цивилизованное будущее”, а ведь многие, да и он сам, верили, что это возможно. (“Как ни странно, после этого, после того как я выговорился, мне стало легче”, – говорил потом Ельцин ³¹.)

Его второй срок оказался полон боли и мучений – и в прямом, и в переносном смысле, – и он не донес до финиша свою президентскую ношу. Конституционная передача власти была принесена в жертву политтехнологическому сценарию, призванному помочь избраться в президенты его преемнику и подверстанному к смене тысячелетий. Ельцин объяснял: он хотел, чтобы выборы прошли вовремя, это “важнейший прецедент цивилизованной добровольной передачи власти”, но, взвесив за и против, “принял другое решение”. И уже скоро в том же кабинете – но за другим столом, чтобы телекартинка отличалась от предыдущей, – россиян поздравлял с Новым годом Владимир Путин. “Сегодня на меня возложены обязанности главы государства, – говорил он. – Свобода слова, свобода совести, свобода средств массовой информации, права собственности – эти основополагающие элементы цивилизованного общества будут надежно защищены государством”.

Who is Mr. Putin?

Меньше чем через неделю после отставки Ельцина в The New York Times, главной газете в мире, вышла статья под заголовком Russia’s Best Bet – “Лучший вариант для России”. Да, Путин не либеральный демократ, соглашались ее авторы Борис Немцов и американский политолог Айан Бреммер, и под его руководством Россия не станет Францией. Да, до того, как Ельцин поставил Путина премьером в минувшем августе, его почти никто не знал, а его партии “Единство” просто не существовало в природе. Но именно благодаря тому, что Путина не знали и он не нес ответственности за политику и ошибки прежних лет, объясняли Немцов и Бреммер, ему удалось завоевать поддержку людей. Сам он, однако, выступает за рыночную экономику, за ограничение влияния олигархов, то есть реформаторы вернулись, коммунисты проиграли, и Россия наконец вышла на прямую колею – с тем чтобы построить в будущем полноценную демократическую политическую систему ³².

У Путина сразу обнаружилось уникальное свойство: на него легко проецировались любые надежды и интересы. Общественные силы с диаметрально разными представлениями видели в нем соратника и союзника. Либералы верили, что он будет верен заветам и курсу Ельцина. Левые надеялись, что он развернет этот курс вспять. Западники – что Россия будет дружить с Америкой и Европой. Националисты – что Россия с ними рассорится. Реформаторы ждали продолжения рыночных реформ, силовики – роста влияния спецслужб, армия – уважения, а старики – повышения пенсий. В результате идеологически Путин оказывался совершенно неуловим. Про него ничего нельзя было утверждать – и было непонятно, что от него ждать дальше. Именно в этом был смысл знаменитого вопроса американской журналистки Труди Рубин на форуме в Давосе в феврале 2000 года – “Кто он, мистер Путин?”, – вызвавшего замешательство среди российской делегации.

Конечно, некоторые действия Кремля стали настораживать и Немцова, и других либералов. Первое же заседание новой Думы в январе 2000 года привело к скандалу. Правые еще праздновали победу, историческое поражение коммунистов и формирование в Думе нового правоцентристского большинства, как вдруг оказалось, что никакого правоцентристского большинства нет – по крайней мере, когда речь зашла о дележе руководящих позиций в парламентских комитетах. Фракция “Единства” и коммунисты заключили сделку, которую тут же назвали сговором: поделили между собой руководящие посты в парламентских комитетах, а пост спикера снова достался коммунисту. СПС, “Яблоко” и “Отечество – Вся Россия” остались ни с чем и ушли из зала заседаний, хлопнув дверью. Сделка тем сильнее ошарашила либералов, что в ней, казалось, не было никакой нужды: зачем Кремлю договариваться с левыми, когда у него и так есть союзники? И откуда такой политический цинизм? При только что ушедшем в отставку Ельцине, протестовал Немцов, такой сговор Кремля с коммунистами просто невозможно было себе представить. Это важный вопрос: если Путин одобряет этот сговор, то он, Немцов, не может его поддерживать ³³.

Замысел Кремля был чисто технологическим (придумал его Волошин, а Путин одобрил) и заключался в том, чтобы вбить клин между коммунистами, с одной стороны, и Лужковым и Примаковым – с другой, а правые и “Яблоко” просто попали под раздачу. Ничего страшного, успокаивали лидеров СПС в Кремле, когда дойдет дело до экономических реформ, правоцентристское большинство в Думе само собой восстановится.

Другим тревожным звонком стал скандал вокруг исчезновения в конце января в Чечне журналиста Радио “Свобода”[40] Андрея Бабицкого, известного своими симпатиями и к самим чеченским боевикам, и к их борьбе, и к их террористическим методам. Бабицкого задержали федеральные военные, затем обменяли на захваченных чеченцами российских солдат, а потом он пропал. Журналисты в Москве встали на уши. “Ни разу с начала перестройки власти не позволяли себе такого откровенного беспредела и цинизма в отношении представителей средств массовой информации”, – писали они в открытом обращении к властям ³⁴. Потом Бабицкий все же нашелся, но еще до этого Путин в интервью журналистке Наталье Геворкян назвал его предателем и пояснил, что тот сам согласился на обмен. “А если бы он попросил его расстрелять?” – уточнила Геворкян. “Это запрещено внутренним распорядком”, – отрезал Путин ³⁵. “Действительно, мы стали сомневаться, – так отвечал тогда Немцов на вопрос, будет ли СПС и дальше поддерживать Путина на предстоящих выборах президента, – но не потому, что изменили свою позицию, а потому, что лучше узнали Владимира Владимировича Путина” ³⁶. Правозащитная фракция в Союзе правых сил уже открыто выступала против, и Чубайсу пришлось уговаривать своих товарищей не отказываться от предвыборного лозунга: вторая часть – “Кириенко в Думу” – исполнена, теперь дело за первой – “Путина в президенты”.

Сомнений в победе ельцинского преемника не было никаких, вопрос был лишь в том, потребуется ли второй тур. Он не понадобился: Путин набрал почти 53 % голосов. В построенном на видеохронике тех дней фильме “Свидетели Путина” документалиста Виталия Манского есть такой эпизод. Вечер дня голосования 26 марта, только что стали известны предварительные итоги выборов, и команда Путина празднует победу. В комнате и Валентин Юмашев, и Татьяна Дьяченко, и Анатолий Чубайс, и Глеб Павловский, и помощник Путина (и формальный глава его предвыборного штаба) Дмитрий Медведев, и другие товарищи Путина из Петербурга. Путин приезжает в штаб уже фактически как избранный президент, с бокалом в руках поздравляет присутствующих с общей победой и уезжает, а в это время из включенного телевизора раздается голос Немцова. Это телеканал НТВ подводит итоги выборов. “Для страны было бы лучше, если бы прошло два тура, – говорит Немцов. – Перед вторым туром фаворит гонки мог бы взять обязательства перед народом, и мы были бы не в таком состоянии неопределенности, как сейчас… Мы проголосовали сердцем, сами не ведая того, что с нами будет завтра” ³⁷.

Немцов и Хакамада проголосовали за Явлинского, но сути дела это не меняло: и как политическая сила, и как парламентская фракция правые были союзниками Путина и поддерживали его на выборах. Его победа стала и их победой. Они ждали позитивных перемен в жизни страны и строили большие планы. На съезде СПС в конце мая 2000 года Чубайс поставил политические цели к следующим выборам: 50 правых мэров по всей стране, 15 губернаторов и 20 процентов на выборах в Думу в декабре 2003 года. Зал взорвался аплодисментами.