Уездный детектив. Незваный, но желанный Коростышевская Татьяна

Выглянув за порог, я сказала лакеям:

— Извольте госпожу Бархатову в приказ отвезти. Погодите, мы сперва с нею на второй этаж за пристойной одеждой поднимемся.

Сопровождать промерзшую актерку нужды не было, но мне хотелось еще раз по дамским гардеробным пройтись, узнать, на чьей манжете черепаховой пуговки недостает.

Опьянение Дульсинею настигло в ее спальне. Не слушая увещеваний, она растянулась на кровати и погрузилась в сон.

— Баб надо кликнуть, — решил один из лакеев, — пусть ее такую облачают.

— Им не впервой, — согласился второй и, вытащив из кармашка ливреи свисток, дунул в него.

Звука я не услышала, но через пару минут на пороге возникла барышня в крахмальном передничке. Слуги принялись за свое дело, я занялась своим. Платьев у дам Бобруйских было изрядно, я даже слегка утомилась, их перебирая, в носу свербело от запаха лаванды, в глазах рябило от многоцветия тканей. Находок оказалось целых три. Черепаховая пуговка покинула манжету строгого шерстяного костюма Марии Гавриловны, кроме того, что висел он в ее гардеробной, по размеру подходил только дебелой сестрице. В шкапу Нинель Феофановны нашлась пара милейших младенческих башмачков, называемых также пинетками. А у Анны Гавриловны под шляпной картонкой лежало сложенное вчетверо письмо.

Думать о том, что все это нелепо, неправильно и даже глупо, я себе до поры запретила. Не отвлекайся, Попович, работай.

Заглянув к Дульсинее и убедившись, что актерку одели и теперь под руки ведут на выход, я позаимствовала ее пустой дорожный саквояж, в который сложила коричневое шерстяное платье и башмачки. Письмо много места не занимало, оно отправилось в мою личную сумочку. Нет, за кого они меня принимают? Одну или две подсказки я не замечу? Зачем таким ворохом заваливать? Ежу понятно станет, что играют с ним, к выводам подталкивают. А я не еж, я надворный советник. А они… Ну ладно, может, и не во множественном числе, а он или она. Не суть. Они как раз меня за дурочку держат.

В шесть часов пополудни, то есть вечером, Семен Аристархович Крестовский изволил покинуть опочивальню, а точнее залу, названную «диванной», на первом этаже бобруйского терема, и потребовал от меня отчета о проделанной работе. К тому времени я успела опросить всех домочадцев, два десятка слуг и некоторых посетителей, являвшихся почтить покойника. Я так устала, что даже огрызнуться начальству сил не было. Он, впрочем, не настаивал. Сон его не освежил, под глазами Крестовского залегли серые тени, лицо осунулось, он прихрамывал и зевал.

— Что ж, Евангелина Романовна, — сказал он, отказавшись от предложения вдовы отужинать по-семейному, — на сегодня служба наша окончена.

Спорить я не стала, все силы на другое уходили. Покинули они меня, когда мы с Семеном Аристарховичем, миновав Гильдейскую улицу, уже повернули на площадь. Там я крепиться перестала и, обняв фонарный столб, извергла в грязь содержимое желудка.

— Геля!

— Отойди! — прикрикнула я и сызнова скорчилась в спазме. — Гадость! Какая нечеловеческая гадость.

Крестовский подождал, пока я полностью очищусь и кивнул на вывеску ресторации.

— Зайдем?

— Это не от покойника, — оправдывалась я, бредя мимо пустых торговых рядов.

— Осмотр тела, Евангелина Романовна, вы на удивление четко провели, без обмороков. — Он пропустил меня вперед у двери в ресторацию и помог снять шубу.

— Обучаюсь понемногу вашими стараниями, Семен Аристархович.

— Присутственное время окончилось, посему служебных разговоров я сегодня больше вести не намерен.

— Как будет угодно вашему превосходительству.

Я знала, что пахнет от меня мерзопакостно рвотою, но не отказала себе в удовольствии на мгновение замереть в мужских руках, прижавшись спиной к груди Семена. Соберись, Попович, не место и не время.

Мы заняли столик на двоих у жарко пылающего камина, я отлучилась на четверть часа в дамскую комнату, умылась, пополоскала рот, полюбовалась своим нервическим ликом в настенном зеркале. У Бобруйских я лицо держала, это абсолютно точно, а сейчас никак не могла. У меня дрожал подбородок, губы сжимались в бескровную линию, покрасневшие глаза слезились. Эк тебя, надворная советница, перекорежило. А ведь тертым калачом себя воображала, все повидавшей саркастичною дамой. Что, вообразить даже не могла, что не нави чужеродные, а твои соплеменники подобный образ жизни могут… Тьфу, гадость.

Семен Аристархович заказал мне бульону с сухариками, себе же — обильный берендийский ужин, который поглощал с аппетитом, поглядывая то на огонь, то на хорошенькую барышню за соседним столиком. Обычная девица, судя по одежде, купеческая дочь. Да я же ее видела на балу том приснопамятном! Подружка Анны Гавриловны, которая такую же болонку себе хотела. Сей момент ей хотелось отнюдь не собачку, а моего чиновного спутника, хотя он, смела я надеяться, от драгоценного ошейника отказался бы.

— Десерт? — спросил Крестовский, откладывая салфетку.

— Непременно. — Подозвав халдея, я нацарапала карандашом на салфетке несколько строк и тихонько попросила: — Передай, будь любезен, барышне за соседним столиком. Только постарайся, чтоб ее дуэнья записки не заметила.

В лапку официанта, кроме салфетки, переместилась хрустящая ассигнация. Иногда полезно на время мужские портмоне присваивать. Семен Аристархович мои действия наблюдал, удивленно приподняв брови, но вопросов задавать не стал. И правильно, не его это дело, не мужское, сами разберемся.

Девица, получив записку, явила недюжинную сноровку и опыт, засунув ее, не читая, под манжету. Молодец какая. Вскоре она ушла, соседний столик заняла пара мужчин, по виду коммивояжеров.

От усталости я была не в силах поддерживать привычную пикировку с его превосходительством, ему пришлось самому стараться. Холодно улыбаясь, Крестовский сетовал на то, что некая надворная советница своими стараниями взволновала тишайший Крыжовень; считал, сколько в зале ресторации зеленых бутоньерок в цвет ее, надворной советницы, глаз, и сколько огнегривых дам, источающих травянистый запах свежей хны, здесь нынче присутствуют; рассуждал о том, что некоторым барышням заместо сыска на иной стезе себя пробовать надобно, в фильмах, к примеру, запечатлеваться, тем более, что имеется протекция.

— Вы закончили, ваше превосходительство? — спросила я, зевая в ладонь.

Начальство, успевшее уничтожить не только свой десерт, но и мои эклеры, сообщило, что мы можем идти.

— Григория Ильича проведать надо, — решила я по дороге. — Соскучилась, мочи нет.

— Ах, молодость! — вовсе без восторга согласился Крестовский. — Считайте это наградой, Евангелина Романовна, за то, что при покойнике в обморок не брякнулись.

— Что же тогда мне причитается, Семен Аристархович, за те часы, что я вас не тревожила, позволив почивать?

— За это я вашего жениха осмотрю на предмет чародейский.

У Грининой постели дежурил Старунов. Мы поздоровались, Иван сказал, что Дульсинею он в камере запер, в той, что Рачков раньше занимал, которого уже по этапу отправили, что господин Волков нынче не колотился, и что он, пожалуй, пойдет. Я не возражала, попросила только захватить саквояж с уликами. Семен принялся чародеить, наполнив комнату запахом мяты, я присела в кресло и задремала.

— Попович, — вырвал меня из объятий сна баритон Крестовского, — когда вы дело об убийстве Бобруйского планируете закончить?

Я пожала плечами.

— Общая картина преступления наметилась. Предположим, завтра или через день.

— Завтра, — кивнул Семен. — И после этого берите своего жениха и перевозите его в Змеевичи, в тамошнюю больницу.

— Григорий Ильич так плох? — спросила я с любопытством, для порядка исторгнув всхлип.

— Очки при вас? Наденьте.

Я подчинилась, посмотрела на пульсирующую пуповину, идущую от Грини к потолку.

— Это опасно?

— Очень.

Спрятав очки в футлярчик, я вздохнула и, положив на пол подушечку, рухнула на нее коленями.

— Гришенька! На кого ты меня покидаешь! — Посмотрела на Крестовского, тот дернул подбородком, и я снова взвыла: — Сокол мой ясный! Бубусечка кареглазая!

При слове «бубусечка» Семен кашлянул и махнул рукой:

— Полно, Евангелина Романовна, может…

— Сомлею, — пригрозила я, поднимаясь на ноги. — Придется вашему превосходительству на руках меня в каземат нести.

— Это было бы крайне затруднительно, — согласилось начальство, подхватывая меня под плечи и колени. — Экая вы, Попович, барышня трепетная.

Закрыв глаза, я опустила голову на мужское плечо и сызнова задремала. Сквозь неглубокий сон слышались мне разговоры его превосходительства с Давиловым, скрежет замков и скрип дверных петель, ровный стук Семенова сердца, его дыхание.

Очутившись в камере на постели, я дождалась, пока Крестовский запрет дверь, обернется ко мне, поднесла к уху указательный палец. Семен нацепил «жужу», уселся напротив.

— Значит так, — проговорила беззвучно и четко, — свои надежды меня под предлогом болезни Волкова прочь отослать оставь немедленно. Не поеду, не уйду. Ты, хитрый чардей…

Крестовский поднял руку, чтоб передать мне артефакт, но я замотала головой:

— Не нужно, я сама уже по губам читать навострилась.

— Геля!

— Сказал «Геля». Правильно?

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

Повторив фразу Крестовского дословно и дождавшись подтверждения, что поняла ее перфектно, я пожала плечами:

— Конечно, не понимаю. Ты, хитрый чардей, всей правды мне не рассказываешь. Это не в упрек, меня нисколько такая манера не задевает. Только мне на ваши колдовские дела плевать с колокольни, закон, он один для всех: и для чародеев и для простецов таких, как я.

— Простецов? — улыбнулся Семен.

— Я телеграмму Мамаеву с Зориным утром отправила.

— Глупо, она дальше почтамта не ушла.

— Если бы я в ней о помощи просила, тогда наверняка ее бы затеряли. Но телеграмма обычная, я в ней о твоем приезде коллегам сообщила, только…

Тут мне подумалось, что, наверное, зря я сейчас хвастаюсь, что ребята могут шифра моего не разгадать и что непременно, когда здесь все закончим, надо будет договориться о тайных знаках, которые только нам понятны будут. Семен скептически приподнял бровь, я смущенно закончила:

— Нужно было хотя бы попытаться.

Крестовский вздохнул.

— Поезжай в Змеевичи, оттуда парней призови.

— Хорошая попытка, но нет. Я вашу породу чардейскую перфектно изучила, за мною след простыть не успеет, ты на смерть отправишься. — Семен явно смутился, я поднажала: — Скажешь, не права? Может, и с господином Волковым беда черная действительно приключилась?

— Здоров он, — признался Крестовский, — более чем. Артефакт его в полном порядке, поэтому от смены места вреда нашему Григорию Ильичу не будет, впрочем, оставаясь здесь, он также не пострадает. Нет, Геля, я знаю, о чем ты думаешь. Воспользоваться тростью Волкова никто, кроме него, не сможет, именная игрушка. И будить его мы тоже не будем, хотя можем.

— Почему?

— Потому что помощи от старцев из Ордена Мерлина я не приму.

Я высокомерия Семена Аристарховича была лишена, поэтому решила, что, возникни нужда, призову хоть черта, хоть дьявола, хоть туманных колдунов с острова, хоть Гриню с палицей наперевес.

— Давай. — Крестовский сменил тему. — Что по убийству купца накопала?

— Это не случайно произошло, не под влиянием момента.

— Почему?

— Да потому что не убивают так впопыхах! Это обряд был, либо месть, либо… Тут я не полностью уверена, но предположу, что представление это.

— А зрители?

— Один, — я подняла палец, — и не зритель, а зрительница, столичная эксцентричная сыскарка, очень уж ее к правильным выводам толкают. Дело представлено так… Ты понял? Не было, а представлено на суд зрителя! Господин Бобруйский Гаврила Степанович, пятидесяти годков, боров старый, забавлялся с полюбовницей удушениями, партнерша до ветру отлучилась, тут в его гнездо порока проник некто третий, придушил мужика и ножик в него воткнул для надежности. Возможность и желание было у всех. Жена и младшая дщерь ненавидели папеньку (за дело, но не суть), старшенькая же… Тут я не уверена, слуги в тереме запуганы очень, от них правды не добьешься. Я завтра подругу допрошу, о Машеньке с Нюшей представление составлю. В смысле какую подругу? Я же записку в ресторации от твоего имени барышне за соседним столиком отправила. В девять утра у кондитерской ее ожидать будут.

Крестовский проартикулировал нечто, что я решила не опознавать, но согласился составить компанию.

— Итак, — продолжала я, раскрывая саквояж, стоящий у кровати, — у нас есть двойное орудие убийства — нож и струна. Нож в любовное гнездышко принесла Дульсинея. Что странно, никто из дам Бобруйских ножа не опознал, хотя актерка показывает — махала им при свидетелях. Вторая странность — струну резали этим самым ножом, на нем зарубка имеется. О чем это говорит?

— О чем? — улыбнулся Крестовский, ему невероятно нравилась моя горячность.

— Струну срезали заранее.

— Кстати, ты не объяснила мне, почему алиби ни у кого нет.

— Можно подумать, Семен Аристархович, ты сквозняка в гнездышке разврата не учуял! Ход там тайный. Весь терем ходами этими, что сыр, изрезан.

По тому, как блеснули синие глаза чародея, я догадалась, что этим вопросом он меня проверял и действительно заметил то, что сперва проигнорировала я, — неплотно прикрытую зеркальную дверь.

— Зеркалу до конца вот эта пуговка закрыться мешала, — объяснила я и добавила, вытащив из саквояжа коричневый шерстяной рукав. — С платья Марии Гавриловны.

— Любопытно.

— Это еще не все. Вот… — стараясь не шуршать, я развернула на койке Семена письмо. — В комнате Анны нашла, похоже на послание, которым Блохина твоего из города выманили.

— О Блохине я сейчас говорить не хочу.

— Придется, — пнула я Семена в голень, — потому что твой дражайший покойный друг с бабами здесь накуролесил. Читай! «Степушка, сокол мой ясный, батюшка про нас прознал…» Она ему писала, что увозят ее, что от плода избавят, что сбежала и в условленном месте ждет своего яхонтового. А у маменьки башмачки даже детские припрятаны были!

Крестовский нагнулся, потер ногу и посмотрел на меня виноватыми глазами.

— Значит, дочь? Которая?

Ножка койки, на которой сидел Семен, подломилась, и чародей с грохотом упал.

— Не иначе божья кара, ваше превосходительство, — прокомментировала я вслух. — Спокойной ночи.

ГЛАВА ПЯТАЯ,

в коей картина убийства приобретает глубину, необходимую для последующего раскрытия

Лишение прав состояния не распространяется ни на жену, ни на детей осужденного, прижитых, то есть рожденных уже или зачатых, прежде сего осуждения, ни на потомство сих детей. Они сохраняют все права своего состояния, даже и в том случае, когда, с надлежащего разрешения, последуют добровольно за осужденным в место его ссылки… Жене и детям сосланного в каторжные работы или на поселение, прижитым прежде его осуждения, предоставляется именоваться прежним титулом и по прежнему чину или званию мужа или отца…

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, 1845

Проснулась я еще затемно. Постель мы делили с Семеном, наши волосы смешались на подушке. «Я рыжее, гораздо рыжее, морковная практически лисица, а он лев золотистый. Ах, Семушка, удачно как ты койку свою разломал. Мне только того и надобно было, тебя подле ощущать».

Перевалившись через спящего, я отправилась за ширму, умылась, привела в порядок волосы. Вчера мы с Крестовским еще долго болтали, иногда шепотом, на темы безопасные, про прочее — одними губами. Целоваться хотелось до одури, но я держалась, а он, может, и не хотел. Сейчас не важно. Только бы живым его из этого городишки вытащить.

На нарах завозились.

— Доброго утра, — выглянула я из-за ширмы, — ваше превосходительство, извольте велеть вам новую постель предоставить.

— Непременно. — Семен пружинно поднялся, потянулся. — В баньку бы сейчас…

— С делом закончим, самолично вас веничком отхлестаю.

— Это угроза?

Хихикнув, я бросила на стул полотенце и пошла к двери.

— Собирайтесь.

Схватив меня за запястье, Крестовский покачал головой. Я села на кровать, продолжая разговор:

— Хотя присутственное время еще не началось, не будет ли ваше превосходительство столь любезен, чтоб о моих скромных победах на ниве сыска послушать?

— Валяйте, Евангелина Романовна, — разрешило начальство, судя по звукам, опускаясь в наполненную льдом ванну.

— Итак, — начала я напевно, — покойный господин Бобруйский…

Излагая свою версию, я подвязывала к ней факты, вещественные доказательства, цитировала по памяти фрагменты допросов и даже стала записывать конспект в развернутый на коленях блокнот.

— Понятно. — Хлюпанье прекратилось, омовение закончилось, и Крестовский уже одевался, с вешалки один за другим исчезали за ширмой предметы гардероба.

Пожалев в который раз о сундуке, я ощутила себя грязной и поморщилась. Вот что мне давеча стоило Герочке велеть мое имущество по пути в приказ доставить? Забыла, не подумала. Оттого теперь и страдаю.

Семен Аристархович вышел, повязывая галстук.

— Нам остается допросить воскресшего господина Чикова, и можно отправляться к Бобруйским для ареста?

— Не сразу. То есть допрос непременно, но в девять у вас, господин Крестовский, свидание с юной особой.

— Ах да.

— И еще… — Семен приблизился к столу, достал из кисета бумагу и положил ее в карман сюртука. Проследив многозначительное похлопывание ладонью по карману, я подумала, что вовсе не для скручивания сигарет сия бумажка и что недоговаривает чародей, по своему обычаю. — К банкирам бы заглянуть, до крайности любопытно, какие операции купец Бобруйский проворачивал.

— Умно. И это исполним.

В коридоре Крестовский сказал бесшумно:

— Ни на шаг, Геля.

Кивнув, я открыла камеру Чикова и посторонилась, пропуская чародея вперед. Действия мы обсудили накануне, внутрь заходить мне было запрещено. Семен приблизился к нарам, на которых лежал запеленатый в смирительную рубаху и привязанный кожаными ремнями к доскам арестант.

— Сережа, — проговорил чародей абсолютно женским голосом, не потешно-писклявым, а глубоким контральто. — Будь хорошим мальчиком напоследок.

Чиков зарычал, задергался в путах, оскалился, зубы его показались мне слишком острыми, почти звериными.

— Отпусти… Покоя хочу…

— Скоро, милый, скоро тебя отпустят. Барышне на вопросы ответь.

— Х-хорошо…

— Попович! — велел Семен баритоном. — У вас пять минут.

— Сергей Павлович… — Я глубоко вдохнула, чтоб задать вопрос, но закашлялась от резкой сладковатой вони.

— К сути, Геля, — поторопил чародей.

— Кто вам велел убить пристава? — выдавила я, задерживая дыхание.

— Барин. — Чиков потянул носом, принюхиваясь. — Бобруйский сто тысяч Фараонии заплатил, чтоб Степку беспутного извела. Пить!

Крестовский не пошевелился, а, перехватив мой взгляд на кружку, стоящую у нар, махнул рукой:

— Продолжай.

— Вы его зарезали или подельница ваша?

— Степку-то? — Чиков облизнулся багровым, как кусок сырого мяса, языком. — Манька пырнула, она баба ушлая, тайные чародейские места на теле знает.

Солнечное сплетение, понятно.

— А подвесили зачем?

— Не вешали! Сам он, сам… подлюга… чтоб не обратиться, чтоб… Пить!

Арестант дернулся, ремни натянулись.

— Достаточно, — сказал Крестовский.

— Обождите! — Я заступила ему выход. — Воды ведь просит.

— Воды? — спросили одновременно оба, Семен грустно, а Чиков с глумливым хохотом.

Чародей отобрал у меня ключи и стал запирать дверь, из-за которой доносился приглушенный, но различимый вой.

— Крови! Крови! Крови!

— Не спрашивай, — проартикулировал Семен. — После.

Пожав плечами, я предложила:

— Может, мещанку Мишкину еще посетим? Вдруг из нее опий весь вышел и она беседовать в состоянии.

— Зачем? Показаний этого… ее подельника вам недостаточно?

— Мими, Мишкина которая, когда грозилась, говорила, что одного ее словечка Бобруйскому довольно, чтоб адвоката со свету сжить. Вот мне и любопытно, что за тайны. Купец помер, так что скрываться она не будет.

— Евангелина Романовна, — вздохнул Крестовский, — боюсь, что эту тайну я вам лично поведать в состоянии.

— Будьте любезны.

— Предпочел бы воздержаться, тем более, что к делу она касательства не имеет.

— Вынуждена настаивать.

Семен Аристархович достал из кармашка жилета часы, отщелкнул крышечку, сызнова вздохнул.

— Нельзя опаздывать на свидание к барышне, не по-джентльменски. Что ж, Попович, извольте. — Начальство поморщилось и, будто сигая с разбегу в прорубь, выпалило: — Господин Хрущ — мужеложец.

— Чего?!

— Того.

Крестовский пошел к выходу, а я припомнила в подробностях вчерашний день, как адвокат приобнимал чародея за плечи, увлекая… Куда там он его вел, не суть. Уходили они почти друзьями, а после, когда Семен вернулся, они не разговаривали даже. Неужели его превосходительство подвергся вчера любовной атаке с неожиданной стороны? Вот умора! Представив, как буду описывать это Мамаеву, я расхохоталась. Но потом мне стало грустно. В этом проклятом городе хоть один нормальный человек остался? Ну, кроме Ливончика, который, впрочем, гнум, и Квашниной?

Стоп, Геля, осади. После о судьбах мира и этике думать будешь. Работай. Сперва дело.

Девица ожидала Семена Аристарховича у витрины кондитерской «Кремовый рай», замерзнув почти до синевы. Дурочка. Березень месяц коварный, вчерашняя оттепель сменилась заморозком, а барышня оделась легко, нарядно. Углядев в конце улицы Крестовского, она юркнула в заведение, картинно взмахнув подолом. Я следовала за начальством в отдалении, чтоб добычу раньше времени не спугнуть, поэтому, когда подошла к витрине, Семен с барышней уже устроились в уголке за уютным столиком. Подождав, пока мужчина сделает заказ и, извинившись, отлучится, я вбежала в кондитерскую, дверной колокольчик задребезжал. Игнорируя официанта, я ринулась к барышне, безжалостно выдергивая ее из мечтательной полудремы.

— Простите?

— Геля, — упав на стул, я схватила руку бедняжки и энергично ее встряхнула. — Евангелина Романовна Попович, чародейский сыск Мокошь-града.

— Да уж известно… — пролепетала девица, поглядывая испуганно на дверь, за которой скрылся Крестовский.

Я тоже посмотрела туда, печально вздохнула.

— Тебя как звать-величать, красавица?

Девицу звали Зиночкой, Зинаидой Андреевной Носковой, двадцати годков, купеческого сословия. Мое неожиданное появление выбило ее из равновесия, она не знала, как со мною себя вести. Перфектное для допроса состояние, особенно для неофициального.

— Его превосходительство… — лепетала Зиночка, хлопая глазками.

— Нареченный жених графини Головиной, фрейлины ее величества, — сообщила я строго и прибавила с фальшивейшим бабским сочувствием: — Ева Георгиевна, бедняжка. Пока она подле трона службу исполняет, ее разлюбезный в дальнем уезде резвится.

Пухлый подбородок собеседницы горделиво приподнялся. Вот она какая, барышня Носкова, целой графине нос утерла. Но следующей фразой я свадебные колокола в девичьей головке приглушила.

— Как прознает, а прознает она непременно, тут уж объекту страсти его превосходительства не позавидуешь. В ревности Головина страшна, и направляет ее обычно вовсе не на любимого своего изменщика, а на дев, ни в чем не повинных. Бывали уже прецеденты. У батюшки твоего торговля со столицей налажена? Когда заглохнет, будешь знать, кого в том винить.

Зиночка испуганно ойкнула:

— Что же делать?

— Что-что… — Взяв с хрустальной горки пирожное, я откусила, раздумчиво пожевала, запила чаем. — Да не причитай, придумаем что-нибудь. Например…

Оберег на груди завибрировал, сообщая о возвращении Семена.

— Зинаида, — проговорила я быстро, — поступим так: мы будто бы знакомицы, я через витрину тебя увидала. Зашла поздороваться. Поболтаем о том о сем, да и разойдемся.

Крестовский уже выходил из двери, и бойкая девица, изобразив на личике дурашливую приветливость, протянула:

— Вот и Евангелина Романовна к нам за завтраком присоединилась.

Начальство со мною поздоровалось, присело, сложив руки на столе. Блеснуло обручальное колечко, Зиночка вздохнула.

Пока Семен наливал ей чаю, я вбросила тему беседы:

— Какой кошмар у Бобруйских приключился!

Барышня согласилась, излишне, на мой взгляд, коротко.

— Не желаешь Анну Гавриловну навестить с соболезнованиями?

Она не желала.

Я посмотрела на Крестовского, чтоб помогал. Он мечтательно улыбнулся:

— Хорошенькая барышня младшая Бобруйская и богата теперь. Завидная невеста. Предположу, что через пол года, когда траур по батюшке закончится, под венец пойдет.

Зина фыркнула.

— Пойти-то пойдет, только не каждый на нее позарится.

Семен возразил, что мужчина при женской красоте на многое глаза закрыть может, и напомнил про бобруйские миллионы.

Они заспорили, барышню буквально распирало от чужих тайн, и она принялась щедро ими делиться.

Нютка — стерва похотливая, ни одного кавалера не пропускала, мамаша ее тех же статей, люди помнят еще, как ее с пузом, нагулянным от другого, с Гаврилой Степановичем венчали.

— Это все давнее, — покачала я головой, — быльем поросло про Нинель Феофановну.

— Так Нюта в нее пошла! Виданное ли дело, у сестрицы жениха отбить? Манька-то, дура кроткая, только слезы глотала, когда Нютка хвостом перед приставом мести принялась.

Из рассказа Зинаиды выходило так: Бобруйский пристава на старшей дочери женить хотел, та влюбилась в красавца Блохина без памяти. Последний особых чувств не питал, потому как…

— Вы Марию-то видали? — Носкова закатила трагически глаза. — Не любил ее пристав, но и не отказывался. Женихался примерно, визиты, букеты, все как положено. А в жовтне примерно вроде как поостыл. Манька все глаза выплакала, еще больше подурнела. А Нютка подружкам по секрету поведала, что пред ее чарами кавалер пал.

— В листопаде? — уточнила я с нажимом.

— В конце, пожалуй, — припомнила барышня. — Потому что в первых числах грудня Бобруйские на воды поехали, а перед тем как раз девичник у нас был, тогда-то Анна Гавриловна и разоткровенничалась.

— Далеко у них там дело зашло?

Страницы: «« « 345678910 » ... »»