Уездный детектив. Незваный, но желанный Коростышевская Татьяна

— До того самого, — ответила Зина с многозначительною гримаской. — И по всему получается, что покойный Гаврила Степанович дочурку на воды снарядил, чтоб вдали от знакомых от плода этих самых дел избавить. Нютка толстухою форменной уезжала, а вернулась — кожа да кости.

— На отца барышни Бобруйские жаловались? — сменила я тему.

— Да постоянно. И тиран, и самодур, и тюремщик. В спальнях их запирает, чтоб потемну из дома не шастали. Только доверия к тем жалобам было немного. Постоянно то одна, то другая в городе без сопровождения появлялась, я сама не видала, слуги донесли. Значит, не так уж крепки оказались запоры.

— А куда ходили?

— Про то не ведаю, врать не буду. Но поговаривают, барыня Нинель Феофановна азартна больно, еженедельно за картами замечена. А заведения отнюдь не приличные, вертепы.

Зинку было уже не заткнуть, она сыиата сплетнями без остановки. И про девиц непотребных в тереме она знала. Все знали. Осуждали при этом отнюдь не сластолюбивого купчину, а супругу его, что достоинство дома не берегла.

Мне стало грустно и противно в равных примерно пропорциях, Семен скучал, не скрываясь поглядывая на часы.

— Что ж, — отодвинула я чашку. — Мы, пожалуй, пойдем, Зиночка. Служба. Рада была свидеться и поболтать.

Барышня Носкова попрощалась с нами на улице, избегая встречаться взглядом с Крестовским.

— Евангелина Романовна, — вопросило начальство, когда мы остались вдвоем, — позвольте узнать, что вы Зинаиде Андреевне про меня наплели?

— Да какая разница?

— Очень уж волшебная перемена в барышне Носковой произошла.

— Женские секреты, — хихикнула я. — Вам их знать без надобности.

В терем Бобруйских отправились пешком, заглянули еще по дороге в банк, побеседовали недолго с управляющим. Тут я отступила на второй план, позволяя расспрашивать Семену. Солидному столичному чиновнику отказать не могли, управляющий обещал к вечеру выписки в приказ доставить.

Картина в моей голове складывалась неприглядная, под стать уездному городишке. Проходя по улице, я смотрела на золоченые вывески, нарядные фасады и знала, что за ними прячется беспорядок и разруха, которые непременно воцаряются там, где власть развращена безнаказанностью.

На краю площади Семен остановился у лавчонки гравировщика, скомандовал:

— Здесь обождите. — А сам толкнул дверцу.

Сквозь окно я видела, что хозяин, угрюмый пожилой гнум, поднял голову от работы, поздоровался, сказал: «Как обещал, отыскал блестюшку». По губам я уже читала перфектно, но вот по затылку Крестовского еще не обучилась. Гнум передал чародею какую-то вещицу, тот ее сунул в карман, положил на стол стопочку ассигнаций. Кто так делает? Даже не торговался! Меня бы попросил, «спасибом» бы обошлись. Ладно, на «спасибо» даже моих способностей бы не хватило, но…

— Чего застыли, Попович? — Веселый голос Семена прервал мои скопидомские размышления. — Или время тянете, чтоб с покойником сызнова не встретиться?

Я попросила уточнить, приноравливаясь к широкому шагу начальства. Оно благостно пояснило:

— Похороны сегодня. И будучи немного знакомым с Нинель Феофановной, предположу, что они в самом разгаре.

Во дворе Бобруйского терема толпился народ. Четверка лошадей, запряженная в траурный катафалк, перебирала благородно тонкими ногами, стайка профессиональных плакальщиц вопила, перекрикивая похоронный марш, исполняемый духовым пожарным оркестром. Экий балаган. Гаврила Степанович, земля ему пухом, ни на что не взирая, на тот свет отправлялся привычным манером, с нелепой помпой. Заколоченный гроб погрузили на катафалк, форейтор в ливрее с позументами щелкнул кнутом, процессия тронулась с места. Крестовский высмотрел подле крыльца священника, подошел к нему. Я подумала, что на кладбище мне делать нечего, а в доме, в отсутствие хозяев, много чего, и осталась стоять, изображая приличную скорбь.

Процессия выехала за ворота, последними следовали пожарные на открытой платформе с траурными венками. Семен со священником, беседуя, неторопливо пошли к боковой калитке. Церковный служка, подросток с требником под мышкой, поотстал, чтоб разговору не мешать. Борода святого отца несколько затрудняла чтение по губам.

— …обычай… таинство обряда… да уж давненько, года три или более…

Лицо Крестовского было от меня повернуто, потому видела я лишь половинку диалога. Мужчины попрощались, батюшка чародея благословил, Семен в пояс поклонился.

— Почему, — спросила я его, когда мы поднимались на крыльцо, — священник на кладбище с семьей не поехал?

Начальство нахмурилось.

— Плохой вопрос, Попович, не ко времени. Лучше обрисуйте мне свои дальнейшие действия.

— Слуг хочу допросить.

— Разве вчера вы этого уже не делали?

— Других слуг, не этих.

Придерживая мне двери, Крестовский удивленно приподнял брови, я пояснила:

— Те работники, с которыми я намедни разговаривала, новые, менее недели назад нанятые, они даже первого жалованья получить не успели. А где старые? Где горничные доверенные? Мамки, няньки?

Бросив взгляд в распахнутые двери банкетной залы, в которой уже накрывали поминки, Семен Аристархович пробормотал:

— Действительно, где?

— Мажордом Тимошка, — кивнула я на ливрейного статного красавца у стола, — тоже из садовников переведен, сказал мне по секрету, что старую обслугу вовсе не рассчитали, а из дому на другие работы отправили.

— Куда?

— В загородное поместье, верстах в десяти от Крыжовеня. Но… — Держа театральную паузу, я воздела указательный палец. — Но прошлый мажордом Василий Василия уехать по здоровью не смог, старенький он, хворый. Поэтому…

— Умница. Так за чем дело стало?

— Тимошка не знает, куда Василича поместили. Никто не знает. Внучка его, Василича, потихоньку раз в день на кухню за провизией пробирается…

— Идемте! — перебил меня Крестовский, беря решительно под руку. — Проведете мне экскурсию по тайным ходам.

Начальственного воодушевления разделить не получалось, старичка-мажордома я помнила еще по балу, ничего исключительного, кроме зычного голоса, я за ним тогда не заметила. Значит, старец чародеем, скорее всего, не был, и как Семен Аристархович его разыщет, натурально не представляла. Но Семен вошел уверенно за дверцу с лепниной, поднялся по лестнице на второй этаж, осмотрелся.

— Будем рассуждать. В подвале запирать старика не будут, значит, остается чердак. Стало быть… — Он запрокинул голову, поднял руку, нажимая ладонью на беленый кружок потолка, но ничего не произошло.

— Может… — пробормотала я, но смолкла, кружок опустился, мы едва успели шагнуть назад, и на площадку перед нами выехала деревянная лестница со ступеньками-перекладинами, похожая на садовую.

«Перфектно», — решила я, устремляясь наверх за начальством. Семен подал мне руку, помогая подняться на чердак. Он был обычным, то есть пыльным, опутанным паутиной и населенным мышиными ордами. Необычным, пожалуй, было отсутствие в нем всякого хлама. Крестовский пригибался, чтоб не стукнуться о балки, мы обогнули массивную колонну печной трубы. За нею обнаружилась постель — набитый соломой дрянной тюфяк. На нем лежал старик. Испугавшись нового покойника, я ахнула и заметила фигуру, юркнувшую почти бесшумно за трубу.

— Акулина, — позвала я, — не бойся. Нас Тимошка прислал.

Начальству же шепотом сказала:

— Ее Акулькой зовут, внучку. Она того… дурочка.

Семен опустился на колени перед постелью, потрогал морщинистую шею старца, оттянул складки век. Запах мяты наполнил ноздри, чародей забормотал что-то свое, тайное, спрятав ладонь под драное одеяло на груди старца. Внучка с опаской выглянула. Было ей годков сорок, на лице расплывалось багрово-коричневое пятно ожогового шрама, нечистые волосы заправлены за уши.

— Тимошка? — спросила дурочка.

— Он нам сказал, где тебя разыскать, — соврала я.

— Тимошка добрый.

Василий Василия всхлипнул, открыл глаза, Семен повернулся ко мне:

— Допрос веду я.

Возражать я даже не подумала. Старик действительно был плох, Крестовский, не прекращая чардеить, говорил с ним ласково и терпеливо слушал.

Акулина поманила меня.

— Чего покажу! — Я приблизилась, на ладони дурочки лежал бумажный цветок. — Милый друг подарил.

— Красиво. — Улыбка получилась не особо, искусственная хризантема, щедро присыпанная блестками, была явно с траурного венка.

— Гаврила. — Женщина с причмоком поцеловала цветок, ее губы заблестели. — Любименький.

— Прощаться она с барином тайком ходила, — прохрипел старик.

— Они в отношениях состояли?

Жар от трубы вызывал слабость, голова немного кружилась.

Василия то ли хихикнул, то ли кашлянул.

— Скажете тоже, в отношениях. Куролесили по молодости. Давно, еще до того как барыня наша Бобруйской стала. Я старшим лакеем тогда служил, Акулька, стало быть, горничной при барышне Неониле. Вот с управляющим и закрутила. Она ведь не внучка мне вовсе, Акулька-то. Новый барин, Гаврила Степанович, когда это все с нею приключилось, просил сироту не оставлять, денег даже дал. Это теперь Акулька за мною ходит, а раньше я за нею смотрел.

— Что приключилось? — Мой голос звучал как будто издалека.

— Я, барышня столичная Евангелина Романовна, — сказал высокомерно старик, — не приучен, чтоб про хозяев сплетни распускать.

— Вам, Василий Васильевич, не о верности господам думать надобно, а о том, чтоб на том свете с вас за чужие грехи не спросили.

— Попович, — ахнул шеф, — какая неожиданная жестокость!

— Да ему сто лет в обед, — возразила я холодно. — Апостол Петр уже ключами позвякивает в ожидании. Только рай он Василию не отопрет, велит на вечные муки отправляться. И все потому, что Василий тот содействия в сыске не оказал, закон имперский тем понося!

Представление, которое мы сейчас разыгрывали, называлось «злой и добрый допросчик», я играла за злого. Семен, следуя роли «доброго», пробормотал:

— Слабый пол в лютости сто очков вперед сильному даст.

Мажордом с этой сомнительной сентенцией согласился и, ощущая с чародеем мужское единение, выложил нам все.

Мария Гавриловна Бобруйская, которой еще и десяти лет тогда не исполнилось, во время ссоры с любовницей папеньки перевернула на нее чан с кипящей смолой. Отмахнувшись от фантазий про рыцарские замки с осадами, во время которых чаны подобные использовались, и поняв, что событие произошло на хозяйственном дворе, где работники попросту смолили бочки, я до боли кусала губы, чтоб не вступиться за честь всех женщин Берендии.

— Вот вы, превосходительство ваше чародейское, — говорил мажордом, — правильно заметили, в злобе женщины сильнее мужиков. Некоторые с малолетства это показывают. И Мария Гавриловна из таких. Ух и зловредная! Демоница, форменная демоница. И хитрая притом. Когда служанке потравленной, к примеру, вздумывалось правды у барина искать, беспамятством отнекивалась. И все с рук сходило.

— Потравленной? — переспросил Крестовский, упреждая мой вопрос.

Все правильно, он беседу ведет, мне не встревать. Пока мажордом рассказывал про барышню-отравительницу, Семен достал из-под подушки аптечный пузырек.

— Ваше лекарство?

Старик рассеянно подтвердил, продолжая свой рассказ:

— Когда Нюта-ангелочек на свет появилась, Мария такую радость перед папенькой изображала, любо-дорого глядеть. Только младенчик болеть начал. Барин, не новый, а Калачев еще, быстро смекнул, что к чему, царствие ему небесное, на правнучку завещание оформил. И что думаете? На глазах Аннушка поправляться стала. Оттого что Мария смекнула: помрет сестренка, они с Гаврилою по миру пойдут.

— Понятно теперь, отчего господин Бобруйский старшую дочь запирал ежедневно, — сказал Семен, понюхав пузырек и возвращая его на прежнее место. — Только почему он остальных своих родственниц под замком держал?

— Так это еще при прежнем барине заведено было, старой закалки человечище был, посконной. Баба место свое знать должна…

Старик еще бормотал что-то мизогинистическое, но все тише и тише, беседа его утомила. Крестовский вытер со лба испарину.

— Акулина, голубушка, проводи нас с барышней к выходу.

Разумеется, с чердака был и другой ход, потому что больного деда по садовой лесенке сюда было никак не затащить. Дурочка, улыбаясь и бормоча «Маня хорошая», повела нас вдоль несущей балки. Через полсотни шагов в полу обнаружилась дверца с железным кольцом-ручкой.

— Каков вердикт? — спросил Семен, спускаясь первым по дощатым ступеням.

— Осужденный за убийство, — ответила я, принимая его руку, — лишается всех прав владения в пользу ближайших родственников. То есть, если Анна Гавриловна, чисто гипотетически, удушила папеньку, ее состояние перейдет Нинель Феофановне, а в случае кончины последней — сестрице Марии Гавриловне.

— Мотив?

— Месть за погубленного любовника. Хороший мотив, драматичный даже.

— То есть вы в него не верите?

— Нет. Это для фильмотеатра подошло бы перфектно, для пьески театральной. Предположу, что все гораздо прозаичнее. Деньги.

— Вы, Евангелина Романовна, — сообщил шеф, — обладаете тонким умом и иоистине мужским хладнокровием.

Восторга в его голосе я не уловила. Подумалось, что Крестовский последние дни ведет себя как строгий экзаменатор, как будто оценивает, на что я без его помощи способна.

— Ну что ж, — сказала после паузы, — дело наше здесь почти закончено.

— Почти?

— Раз прямых улик нами не обнаружено, а косвенные указывают на обеих барышень… — вздохнув, я покачала головой. — Нужно признание. Преступник наш — особа хитрая, но склонная к театральным эффектам. На этой страсти мы его и подловим.

— Значит, — Семен достал часы, щелкнул крышкой, — после поминок мы с вами, Попович, проведем перекрестный допрос?

— Сегодня?

— Не вххжу смысла тянуть. Велите Тимошке кого-нибудь из слуг в приказ отрядить. Пусть подозреваемую сюда на закате доставят под конвоем.

«Присутствие Бархатовой лишним не будет, — решила я, разыскивая мажордома. — Она и показания про отравление повторит на публику, чем обстановку расшатает. Да и конвойные для нового ареста пригодятся».

Хотелось в баню и есть. Покойники наши многочисленные аппетита меня лишали, потому в желудке сейчас камнем лежал кусочек утреннего пирожного. Здесь перекусить с прочими гостями? Узнав о склонности Марии Гавриловны к употреблению ядов, не рискну.

Семен следовал за мною неотлучно, ничего не говорил, но посматривал со значенххем. Голова возвращающейся траурной процессии уже показалась в воротах, внешние ставни с окон сняли, и из столовой просматривался двор. Я ощутила неожиданное раздражение, не деловитое, не азарт, а будто…

— Что не так? — бросила я Семену Аристарховичу.

— Это вы мне скажите.

— Я что-то упустила?

Чародей не ответил, пришлось соображать самой. Присев на подоконник, я забормотала:

— Достойное провинциальное семейство… Отбросим сейчас сомнительность этого самого достоинства, как и чудовищность местных обычаев… Почему сейчас? Так понятно, со дня на день Нюту собирались в монастыре заточить, время поджимало. Предположим, постригли девицу. Марии с этого что? Даже проще, между нею и деньгами только папенька останется. Нинель Феофановну сызнова на зелье какое подсадить… Ее же травили, барыню, помню, какая она на балу была… Нет, плохо. То есть обычно, без блеска. На кого тогда убийство повесить? На случайную любовницу купца? Сейчас как раз петелька получилась, сыскари от подозреваемой Бархатовой на другую персону выходят. Письмо и пинетки в дамские спальни подложили уже после моего первого обыска, в этом я уверена…

— Письмо, — подсказал Крестовский.

— Что?

— Геля… — сокрушенно покачал он головой. — Откуда у барышни Бобруйской оно оказалось?

— От бандерши Мими. Шеф! Это ведь значит, что…

— После додумаете. — Семен Аристархович повел подбородком, указывая на дверь, где уже появились первые гости. — Работайте, а с театральными эффектами я вам подсоблю, по-своему, по-чародейски.

Поминки в нашем богоспасаемом отечестве проходят примерно одинаково, невзирая на статус покойного, сначала грустно и торжественно, а после третьей примерно рюмочки… Нехристь Мамаев мне как-то объяснял, что эти наши обычаи из стародавних языческих времен происходят, когда и смерти не боялись, и жили недолго, потому весело.

Рассаживанием за трапезой занимался Тимошка, недавно ставший мажордомом, и потому оказались мы с начальством на другом конце стола от скорбящего семейства. Побалтывая ложкой в поминальной похлебке, я читала по губам.

— Капелек вам бы принять, маменька, — говорила Мария Гавриловна, подтверждая свой статус отравительницы. — Притомились вы…

— Брось притворство… — Нюта на сестру не смотрела. — Тот, ради которого ты любящую дочурку разыгрывала, уже в котле адовом варится.

— Девочки, не ссорьтесь…

— Не желаю с нею под одной крышей жить!

— Я на рассвете уеду…

— Куда?

— В поместье поживу, пока распутица, а после…

— Что — после? Фантазерка. Без меня тебе не выжить, под фонарем закончишь, тело свое жирное предлагая.

— Девочки…

— Не останавливайте меня, маменька. Я этой лгунье все в глаза выскажу. — Анна Гавриловна притом вовсе в пространство смотрела, только губами шевелила — что-что, а лицо держать умели все женщины купеческой фамилии.

— Машенька, — вдова потрепала старшенькую по плечу, — не сердись. Нюта сейчас не понимает, что болтает. Она остынет и нас с тобою не оставит, устроимся уж как-нибудь. Хочешь в поместье поселиться, изволь…

— И маменьку с собою прихвати, — предложила Анна Гавриловна, — хорошо вам вдвоем будет, весело.

— Нюта!

— За то, что вы со Степаном сотворили…

— Замолчи.

— Ведь обещали, что если уеду, если соглашусь…

— Степана Фомича… — начала было Мария, но Нинель Феофановна что-то такое сделала под скатертью, может, за колено ущипнула, отчего барышня вздрогнула.

— Молчать, обе рты на замок! — велела вдова. — Родителя нынче потеряли, извольте скорбь проявить.

Анна Гавриловна бросила на стол салфетку, поднялась и вышла из залы.

Я посмотрела на Крестовского, он кивнул, прикоснулся пальцами к галстуку. «Ступай, если что, оберег используй», — расшифровала я пантомиму и выскользнула через другую дверь.

Нюту нашла в обширной гостиной первого этажа на мягком диванчике. Девушка рыдала, размазывая слезы по лицу. Присев рядом, я протянула ей платок.

— Тяжко…

Барышня трубно высморкалась.

— Можешь меня Геля звать, — сказала я дружелюбно и негромко, — мы ровесницы почти.

Анна молча скривилась, я вздохнула:

— Ровесницы, и сироты обе, у меня тоже из родных только мачеха.

Собеседница протянула с неожиданной злобой:

— Предупреждали меня, что ты лисица хитрая, столичная штучка.

— Это потому что рыжая, вот народ хитрость и мнит, по аналогии.

— Народ…

— Именно. Ну, чего рыдаешь? Папенька-мучитель отошел, богатой наследницей тебя оставил, заживешь теперь.

— Да много ли радости от богатства?

— Это ты мне скажи.

Голубые глазки блеснули.

— Буду теперь родственниц мучить, за смерть любимого наказывать.

— Матушку с сестрицей?

— Их! — Барышня, повеселев, села прямо, ножку на ножку закинула, вальяжно спросила: — Как у тебя получается женихов менять? На балу репортеркой представилась, нового пристава невестой, теперь его превосходительство крутишь?

— Неправда это, господин Крестовский — начальник мой строгий, а сердце только Григорию Ильичу принадлежит. — В доказательство я подняла руку с кольцом. — Приставу.

— Не живут у нас долго приставы.

— Может, лишь те, кто твоему папеньке покойному дорогу переходил?

— Много ты знаешь! — фыркнула Нюта, достала из кармана портсигар и, чиркнув спичкой, закурила пахитоску.

Поморщившись от дыма, я предложила:

— Так расскажи, постороннему человеку это легче и не опасно нисколько, я в столицу скоро уеду, а со мной и твои тайны.

— Тайны! Да все они здесь как на ладони. Был у меня любимый, был да сплыл, потому что сестрица счастья моего не желала, а родители… — Она закашлялась, сплюнула на ковер, бросила туда же окурок, прижав его к ворсу подошвой туфельки.

На пальчиках барышни желтых следов я не заметила, значит, пахитоски у нее не в привычке, значит, передо мною «фам фаталь» разыгрывает.

— Любимого ты у сестрицы отбила?

Вопрос ей понравился, он роли роковой красавицы соответствовал.

— Степан, знаешь, какой был? Красавец, офицер… Он как в доме появился, так и воспылал ко мне. Только его к Маньке подталкивали.

— И ты сразу воспылала?

— Я? — Нюта серебристо рассмеялась. — Поначалу радовалась даже, что толстухе нашей такое счастье привалило. Я ведь, Геля, добрая очень, оттого и страдаю. Думала, пусть хоть эта корова злоязыкая счастлива будет, все сплетни, что она про меня распускала, простила. На авансы Степановы в мою сторону даже не смотрела.

— Что за авансы?

— Что? — Барышня очнулась от воспоминаний. — Да обычные — букеты, вздохи. Степушка, разумеется, приличия блюл. Ежели цветы, то всем троим, но мне самый красивый букет всегда преподносился. Или вот, к примеру, приглашает он обеих барышень прогуляться, а я скажусь больной и не выхожу, так он вздыхает.

Да уж, осада так осада.

— Револьвер у него ты попросила?

— Откуда знаешь?

— Нашли его в вещах Блохина.

— Попросила! Потому что за жизнь свою боялась.

— И в кого палить думала?

— Уж нашлось бы в кого. — Анна поджала губы.

Я сменила тему:

— А когда у вас сладилось с бравым приставом? Когда ты чувства его приняла?

— В листопаде. Манька совсем вразнос пошла, подсыпала мне гадости какой-то в кушанья, я половину месяца в постели провела. Степушка о здоровье справлялся, поклоны передавал. Ну и…

— Встречались где?

— В саду либо в городе.

— На его квартире?

Ротик барышни удивленно приоткрылся.

— Да как можно? Чтоб незамужняя девица на квартиру к мужчине пошла?

«Сад? Улица? В листопаде заморозки уже. Кажется, разговор заходит в тупик», — решила я и ляпнула без экивоков:

— Про беременность ты Блохину говорила?

— Какую еще беременность?

— Из-за которой тебя в монастырь на Мокшанских болотах увезли.

— Манька насплетничала? Вранье это, как есть вранье! Мы со Степушкой даже поцеловаться ни разу не успели. Знаешь, как нас раскрыли? В саду нашем мы с милым другом в беседке любезничали, а Манька-корова из ревности…

Их застукал отец. В оправдания молодых людей не поверил, пристава избил, из дома вышвырнул.

— Орал, мол, демон в меня вселился, орал, что байстрюков не допустит. А мне пригрозил, что, если непослушание проявлю, в обитель не поеду, Степушку со свету сживет. Все они мне обещали, что Блохина не тронут. Я послушалась, а когда в Крыжовень вернулась, Степана уже на свете не было! Подлые люди! Когда убийцу этого, которого я и отцом называть не желаю, заколотым и придушенным нашли, я сразу подумала: правильно все, око за око, зуб за зуб. Я за здоровье этой Дульсинеи самую толстую свечку поставлю, чтоб ей на каторге жилось легче.

— Нюта! — В дверь гостиной заглянула Мария Гавриловна. — Маменька тебя зовет.

— Лживая корова! — припечатала ее младшенькая и, ни на кого не глядя, удалилась.

Маша посторонилась, пропуская ее, опустила голову. Я заметила слезы, предложила:

— Присядьте, передохните.

Барышня опустилась тяжело на диванчик, промокнула щеки носовым платком.

— Скорее бы все закончилось!

— Не ладите между собой?

— Не ладим. Как кошка с собакой с самого младенчества Нютиного.

— А маменька?

Девушка вздохнула.

— Маменька виною страдает, говорит, припадки сестрицы от Калачевых по женской линии пошли.

— Припадки?

— И фантазии всякие. Она не злая, в общем, Аннушка, но иногда как демон в нее вселяется.