Уездный детектив. Незваный, но желанный Коростышевская Татьяна

— В первый раз это вижу! — всхлипнула Нюта. — Это не мое письмо. И почерк даже не мой.

Нинель Феофановна сообщила елейно:

— Аннушка вовсе малограмотна.

— К прискорбию ее родителей, — подняла я руку, чтоб не мешали, — но мы здесь вовсе не для того, чтоб на упущения ваши в воспитании дочерей указывать.

— Какие еще упущения? — обиделась барыня. — Я старалась девочек образовывать, это супруг покойный возражал. Вы ведь знаете, каким он был.

— Все знают. Давайте после это обсудим. Пока я одну из версий излагаю. В общем, господина Бобруйского убить мог кто угодно из домочадцев. Даже вы.

— Мне это зачем? Гаврила, конечно, чудовищем был, но мне от его смерти выгоды никакой.

— Наибольшую выгоду Анна Гавриловна получает, — кивнула я. — Жалко даже, что ею не воспользуется.

— Отчего же?

— Если она убийца, по закону прав владения будет лишена в вашу, Нинель Феофановна, пользу.

— А ведь правда! — Хрущ отодвинулся от вдовы, скрипнув стулом. — Так и есть.

— Я, Евангелина Романовна, — проговорила барыня с достоинством, — женщина пожилая и нездоровая, недолго мне осталось, о душе я своей пекусь да грехи мужнины замаливаю.

Адвокат посмотрел на Машу:

— После Мария Гавриловна в очереди на наследство.

— Пару капелек чудесного зелья мачехе — и богатая невеста! — поддержала его Дульсинея с азартом.

— Маня, — барыня молитвенно сложила руки, — неужели? Те лекарства, которыми ты меня после возвращения пользовала, действительно отрава?

Падчерица затрясла головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Я вас предупреждала, — не унималась Дульсинея, — еще когда вы на балу чудили, говорила, травят вас, дурман подмешивают. Вы капельки пить перестали, в себя пришли.

Нюта от сестры не отшатнулась, напротив, сжала ее в объятиях:

— Маняша не могла, это я батюшку зарезала, из мести, о капиталах не думая!

— Если бы это были вы, — вздохнула я, — струну действительно отрезали бы ножницами, а не ножом. Посмотрите, на лезвии зарубка даже осталась. Это значит, что убийство готовилось заранее, а вам, девице припадочной и оттого провалами в памяти страдающей, письмецо в шкап подложили, чтоб сыскарей на вас направить. Ну, Мария Гавриловна, не желаете признаться? Пуговка эта мною в тайном ходу найдена, как раз у логова покойного господина Бобруйского. Вы ведь умная, умнее всех, могли такую комбинацию придумать. Беспутная сестрица родителя порешила, а вам только и оставалось маменьку опекать недолго.

— Бедная я несчастная! — заголосила вдова. — Наказание такое мне за что? О жизни спокойной мечтала, с внуками…

Она схватила пинетки, орошая их слезами.

— Гаврила, паскудник, даже этого меня лишил, и ты, Маша, этому поспособствовала, наябедничала ему про сестринское счастье.

Мария Гавриловна посмотрела на нее недоуменно, перевела взгляд на Нюту:

— О чем она говорит? Нет, нет, это не я! И убила не я. Платье мое, но…

Быстрым шагом обогнув стол, она выхватила из саквояжа наряд, приложила его к себе.

— Я его с год уже не надевала. Оно мало даже.

— Разумеется, мало, — сказала я. — Садитесь, не хватало нам нового обморока. Нелегко вам? Срок-то… Пятый месяц, поди, пошел?

Маша рухнула на руки Крестовскому, он успел ее поддержать, укоризненно вздохнул:

— Попович…

— А что Попович? — обиделась я. — Пятна у нее на лице, какие у беременных бывают, то краснеет, то бледнеет, вне зависимости от ситуации. При дебелой телесной конструкции она еще с месяц скрываться могла.

Наступившую тишину нарушили аплодисменты, излишне, на мой вкус, вялые. Хлопнув в ладоши, Дульсинея глумливо спросила:

— Неужели беременность по закону позволяет наказания за убийство избежать?

— Замолчите, — велел ей Семен, осторожно усаживая на стул пришедшую в себя барышню. — Давайте, Евангелина Романовна, не тяните, ваш внутренний демон должен быть уже сыт театральщиной.

— О демонах тоже расскажу, — пообещала я многозначительно. — Давайте с самого начала начнем. Даже не с убийства любвеобильного пристава Блохина, а вернемся чуть более чем на двадцать лет назад.

Публика внимала.

— Юная и хорошенькая барышня Калачева живет в доме дедушки, горя не знает, удовлетворяет все свои капризы и думает, что так будет всегда. Но однажды, тут я точно не скажу, как и когда именно, выясняет, что финансовое положение семейства вовсе не незыблемое, более чем плохое оно. Дедуля, растерявши хватку от возраста и болезней, несколько неудачных денежных вложений сделал, даже дом заложил, даже рудники с молотка пошли. А у кого закладные? Кто имущество выкупил? Да Гаврила-управитель, не старый еще, вдовый оборотистый мужик. Калачевых он только из жалости при себе держит, ну и, наверное, из благодарности Дормидонту Феоктистовичу, который его на ноги поставил и торговому ремеслу обучил. Барышня Нинелька новостям эдаким вовсе не рада, дедушкой она вертит, как хочет, помрет болезный, она на улице окажется. Посему берет она Бобруйского в оборот и, будучи уже от него беременной, выходит за него замуж.

— Это ведь неправда, маменька? — спросила жалобно Нюта. — Я ведь графский бастард?

— Нет, Анна Гавриловна, — ответила я, — вы — абсолютно точно папина дочка. Если вы сейчас потрудитесь разуться, снять чулки и повторите то же с Марией, увидите, что у вас с нею одинаковые родимые пятна на щиколотках, такие же по форме, как у господина Бобруйского.

Последнее я лично видела у покойника, и от воспоминаний меня слегка замутило, а во рту появился гадостный спиртовый привкус. Спирт я пила за компанию с лекарем Халялиным, который, кроме прочего, мне про отметины барышень сообщил.

— Экая вы, надворная советница, сказочница забавная! — Вдова развязно откинулась на стуле. — Продолжайте, обвиняйте бездоказательно больную женщину.

— Вы действительно больны, Нинель Феофановна, вы патологическая лгунья. Но я, пожалуй, продолжу. Супруга вы не любили, он был вам противен, и, чтобы переключить с себя его страстный интерес, вы стали приглашать в его постель других женщин. Разумеется, Гаврила Степанович был от святости далек, но именно вы его развратили и превратили в чудовище как по факту, так и во мнении общества. О, как убедительно изображали вы жертву тирана, абсолютно все в это поверили! Потому что уклад наш патриархальный на мужском главенстве строится. Детей вы тоже не любили. Падчерицу понятно, чужой навязанный ребенок, но и Аннушка добрых чувств не вызывала. От воспитания вы устранились, наняв кормилицу, сообщив, впрочем, любопытствующим, что так велел тиран-супруг, и продолжали вести привычную развеселую жизнь. Выход из любой запертой комнаты вы знали, а многочисленные сонные артефакты в спальнях избавляли от внимания прочих домочадцев.

Искоса бросив взгляд на шефа, я удостоилась одобрительного кивка.

— Девочки росли во вражде друг к другу и к отцу, потому что каждому из домочадцев вы лили в уши яд. Нюте говорили, что ее богатству и красоте завидуют, Маше — что она жирная уродина, по мнению окружающих, а супругу… Опять же уклад наш берендийский — мужчины в воспитании детей участия не принимают, ему вы могли что угодно плести. Нюта одержимая, от этого ее припадки, надобно для изгнания бесов ее в монастырь отвезти. Пусть примет постриг. Бобруйский поверил. Точно так же, как в жовтне. Вы тогда ему что-то про пристава сказали, отчего он решился чародейское убийство заказать. Замужние дочери вам были без надобности. Это не Степан к Маше остыл, это вы ему в доме отказали. Нюта дурочка решила, что все дело в ней и принялась кокетничать с отставленным женихом сестры. Вы ее к этому направляли, потешаясь над страданиями падчерицы и наслаждаясь ролью кукловода. Вы любите власть, Нинель Феофановна, а еще больше обожаете представления.

— До вас мне далеко.

— Не прибедняйтесь. Изобразить дело так, что все поверили в беременность младшей дочери, мало кому бы удалось. Вы отвели ее к лекарю для осмотра, пожаловались на припадки. Он барышню поверхностно осмотрел… Вот в лекаре вы ошиблись, решили, что он безобидный малограмотный пьянчужка. Господин Халялин, конечно, пьет почище извозчика, но его не за пьянство из университета турнули, а за политику. Он, представьте себе, психиатр, и диагноз между первым и вторым шкаликом вам поставил.

Мечтательно зажмурившись, я вспомнила, как меня во время беседы в грязном лекарском кабинетике осенило. Я ведь раньше и не знала, что лживость болезнью быть может, эта новость меня заставила на все с другой стороны посмотреть.

— Нервические припадки, вызванные каждодневным унижением, — говорил Халялин, не закусывая. — Барышни забиты и дезориентированны, наблюдают разврат и непотребства с самого младенчества.

Мне тоже выпить пришлось за развитие и процветание берендийской психиатрии.

— Попович, — вернул меня к реальности шеф, — продолжайте.

— О чем бишь мы… Нюту стараниями маменьки застали с возлюбленным, купец, до крайней степени обозленный, собрал семейство в дорогу, а подручным велел Блохина изничтожить, чтоб неповадно было дочерей достойной фамилии портить. Тут мы возвращаемся к письму. — Я кивнула на стол. — Его Гаврила Степанович собственноручно написал, вы, Нинель Феофановна, рядом стояли или диктовали даже. Будучи людьми до крайности развратными, вы с супругом даже предположить не могли, что пристав не состоял в интимной связи с Нютой, потому написали про беременность.

— Ежели не состоял, — кинула барыня, — почему на зов примчался?

Я сокрушенно покачала головой.

— Ну зачем спрашивать, если сами знаете? Гаврила Степанович ошибку допустил, описку то есть, для вас досадную, для покойного Блохина — смертельную. В подписи стояло не «Н.Б», а «М. Б.», вы из-за завитушечного почерка это только вчера разглядели. Поэтому и поправили наскоро, кое-как. Чернила в письме старые, подсохшие, а внизу смазано чуть. Единственное, что мне непонятно, зачем вы то самое письмо использовали, неужели не могли другого написать?

Барыня скривилась, а падчерица ее спокойно проговорила, изучая чернильное пятнышко на указательном пальце:

— Маменька не могла, она грамоте не обучена.

— Значит, все сходится. Блохин получил записку, как он думал, от Марии Гавриловны и отправился навстречу смерти, семейство купца еще накануне отбыло в Мокошь-град. Забавно, что в монастырь Нинель Феофановна не поехала, в столице ждать осталась. Но об этом после. Бобруйский договорился о постриге старшей дочери, он действительно оборотистый мужик был, умел дела вести, и тем самым подписал себе смертный приговор. Потому что наследные калачевские миллионы, десятина от которых причиталась обители, к тому времени уже не существовали.

— Как? — ахнула Нюта.

— Во-первых, прадедушка ваш много оставить вам не мог, а во-вторых, барыня Бобруйская неодолимую склонность к азартным играм имеет. Проиграла она ваше наследство, как пить дать.

Письмоводитель Старунов при этих словах крякнул и кивнул, банковские документы он успел просмотреть.

— Нинель Феофановна поняла, что должна успеть избавиться от мужа до того, как он к банкирам обратится. Представить все самоубийством она могла, но не захотела. Бобруйский помрет, в завещании Мария Гавриловна указана, травить сразу и падчерицу — опасно, идти к ней в приживалки, продолжать вести игру с обеими барышнями — долго. Госпоже Бобруйской новой жизни хотелось, независимости, своего личного богатства, тем более в столице у нее червовый интерес образовался.

— Да вы гадалка! — хихикнула нервно вдова.

— Я, Нинель Феофановна, сыскарь, и ежели я в подробностях примусь вам всю цепочку своих размышлений описывать, мы до морковкина заговенья сидеть здесь будем. Вы придумали перфектную в своей чудовищности комбинацию: избавиться от мужа таким образом, чтоб в убийстве обвинили одну из дочерей. Вам даже все равно было, какую именно. Арестуют Нюту, про карточные долги и промотанное наследство никто не узнает, Машу — даже лучше, ее состояние отойдет вам напрямую. Вы щедро разбросали по дому улики на обеих и просто наблюдали, на которую из них я куплюсь.

Барыня яростно зааплодировала:

— Браво, Евангелина Романовна, какая умопомрачительная история! Браво! Господин Хрущ, не правда ли, от этих домыслов в суде камня на камне не останется? Я задушила Гаврилу! Какая чушь.

— Разве я говорила, что вы его душили? — Изобразив недоумение, я посмотрела по очереди на каждого из присутствующих. — Семен Аристархович, вы слышали?

Крестовский с покорностью судьбе своей незавидной вздохнул:

— Циркачка рыжая.

К счастью, обидная эта характеристика была беззвучной, предназначенной лично мне. Иначе общее настроение сцены претерпело бы нежелательные изменения. Пока мне внимали, как столичной примадонне, снизошедшей до провинциальных подмостков.

Добрый Старунов, сверившись с протоколом, сообщил, что слов «задушила госпожа Бобруйская» в нем не зафиксировано.

— Тогда кто? — поторопила Дульсинея, прижимая к груди болонку.

— Тот, кому это было проще простого. — Почувствовав усталость в ногах, я села. — Вы, мещанка Бархатова, лишили жизни в этом доме купца Бобруйского Гаврилу Степановича, удушив его струной от арфы, заранее вами срезанной с инструмента и припрятанной в поганой палаческой комнатенке, а после воткнули в него нож, чтоб картина убийства походила на результат мести.

— Я? — вскричала актерка трагично. — Я?!

— Будьте любезны, — обратилась я к конвойным, — с арестантки рукавицы снять.

Собачка взвизгнула, улетая на пол, заскулила, Дульсинея ругалась, укусила даже одного из служивых. Переждав возню, я подошла к ней и, схватив женщину за запястья, подняла их вверх. На мякоти ладоней и во впадинах между большими и указательными пальцами, там, где была намотана струна, виднелись подсохшие ранки.

— Силу тебе немалую пришлось приложить, — пояснила я. — Потому и рукавицы до сих пор не снимала. В подвале, положим, это на холод можно было списать, но здесь, в тепле они только для одного нужны — следы скрыть.

Оставив актерку, я повинилась Крестовскому:

— Моя непростительная ошибка — сразу руки подозреваемой не осмотрела. А все гордыня. Решила, что Дульсинея эта для меня открытая книга. А девица, которой я ее вообразила, убийства через удушение совершить не могла. Вот и сплоховала.

— Надеюсь, Попович, что урок этот вами усвоен, — сказал шеф серьезно.

— Раз с личностью убийцы мы разобрались… — Барыня безуспешно попыталась покинуть залу, но, не успев добежать до двери, была остановлена конвойным.

Она присела на сундук, прожигая меня взглядом. Актерка, с феноменальной скоростью вернув себе самообладание, подозвала собачку и принялась ласкать ее.

— Итак, — продолжала я уже без куража, — имеем мы, господа и дамы, убийство, произведенное по предварительному сговору мещанкой Бархатовой и Нинелью Бобруйской купеческого сословия. Дело было так. Нинель Феофановна познакомилась с Дульсинеей за карточной игрою в Мокошь-граде…

Крестовский многозначительно кашлянул, чем азарту мне не добавил.

— Евангелина Романовна, будьте любезны сначала предпосылки нам огласить.

— Извольте, — совсем заскучала я. — Собачка.

— Чего? — хихикнул успевший захмелеть Хрущ. — Эта, что ли?

— Именно. Пожилая болонка, якобы приобретенная госпожою Бобруйской в столице. Кого животина хозяйкой признает? За кем из дому сбегает? Это Дульсинеин питомец.

Все посмотрели на животину, дрожащую на коленях актерки.

— Маркиза появилась у девушек раньше, чем покойный их родитель с Бархатовой знакомство свел. Предположу, что госпожа Бархатова не хотела со своей собачкой расставаться, вот Нинель Феофановна и поспособствовала.

— А ведь и правда, сходится все один к одному, — сказала Анна Гавриловна. — Даже последний душегубец способен любовь к братьям меньшим испытывать. Да как я раньше внимания не обращала?

— Предположим, — пробормотал адвокат, — собачку украли и госпожа Бобруйская ее у перекупщиков приобрела?

— Не старайтесь, Андрон Ипатьевич, ничего вашей клиентке не грозит. Наущение мы доказать не в силах, она и без вашей помощи сухой из воды выйдет. — Повернувшись к Семену Аристарховичу, я вздохнула: — Подружились они в столице и поначалу, скорее всего, убийства не планировали, а собирались лишь дружбу свою в Крыжовене продолжить. Бархатов, предположу, в дело был посвящен, ну, то есть с удовольствием помог представление разыграть, чтоб к купцу-миллионщику в доверие втереться. В Крыжовене, уразумев, к чему все движется, сбежал. Или не успел, тогда, как снег сойдет, найдем его в канаве.

— Дружба? — переспросил шеф.

— Не притворяйтесь, ваше превосходительство, — прикрикнула я на начальство, — вам после этого расследования меня в Мокошь-граде предстоит по лекарям таскать, тем, которые на душевных болезнях специализируются, из последних сил держусь. Нежная дружба! Эти дамы — любовницы.

Барышни Бобруйские синхронно ахнули, изготовившись к обмороку, адвокат же сально хихикнул, прикладываясь к фляге.

— Попович, — протянул Крестовский, перейдя неожиданно на «ты», — объясни мне, недалекому, как и когда ты это все нарыть умудрилась?

— Везде понемногу, — пожала я плечами. — Халялин помог, рассказал про завихрения, которые душевные болезни вызывают. Девиации, говорит, неразборчивость постельных связей, со своим даже полом. Кстати, несправедливо получается, мужеложство у нас законом запрещено, а ежели наоборот, то никак не наказывается. Налицо неравноправие. Следует либо новую статью в уложение вводить, либо мужиков прощать.

Шеф хмыкнул, взгляд его слегка остекленел.

— Извините, — смутилась я, поняв, что увлеклась, — не время сейчас о политике. Вернемся к нашим баранам. Сведения, полученные от лекаря Халялина… Ежели совсем начистоту, у меня все и так перед глазами было, только знаний для выводов не хватало. Знаете бордель местный, «Храм наслаждений»? Там именно таким дамам, что свой пол предпочитают, услуги оказывают.

Мысленно похвалив себя за то, что не отвлеклась и к перепутанным буквам в вывеске сызнова не привязалась, я повернулась к сидящей на сундуке вдове.

— Мы же с вами там встретились, у борделя, Нинель Феофановна, вы в мужском платье были, но я вас запомнила. И кстати, — вернулась я к шефу, — это объясняет, каким образом поддельное письмо опять у Бобруйской оказалось. В заведении «Храм наслаждений» Мишкина заправляла, убийца пристава Блохина.

— Признаюсь, — сказала громко Дульсинея, — в убийстве Гаврилы Бобруйского.

— По чьему наущению?

— Никаких наущений. — В сторону вдовы был направлен взгляд столь сокрушающей нежности, что я уверена, у всех присутствующих сладко екнуло сердце. — Только моя вина, и я за это отвечу.

— Что ж, — кивнула я служивым, — возвращайте мещанку Бархатову под арест.

— А как же маменька? — спросила недоуменно Анна Гавриловна.

Я посмотрела виновато на Крестовского, запоздало сообразив, что неловко допрос повернула, заранее признавшись, что против барыни улик у меня нет. Ай-ай-ай, положеньице. Ведь я права, все именно так и произошло, а вдову прижать не получится. Почему Дульсинея ее защищает? Известно почему, от любви своей. Ей что так, что эдак не отвертеться, а Бобруйскую только признание подельницы обвинить может. Какая жалость, что Мария Гавриловна, умненькая барышня, чудесное представление с драконьей чешуей расстроила. «Один вопрос, один ответ…» Пока до главных обвинений бы дошло, все бы уже догадались, что правды артефакт не определяет. Крестовский это раньше меня понял, потому и свет в зале погасил, чтоб чешуйку забрать незаметно. Тут я его опередила, всех опередила, жадных ручонок по столу немало шарило в темноте. Теперь чешуйка лежала в моем кармане, и я надеялась, что нечеловеческий темп разворачивающихся событий не позволит кому-нибудь поинтересоваться, куда именно она исчезла и что вообще произошло.

Может, сызнова ее использовать? Достать вот прямо сейчас и велеть вдове на прямые вопросы ответить? Нет, упущено время, Бобруйская мне в лицо рассмеется и скажет, что в игры играть не намерена. Или ответит и на своем стоять будет. И все. Фальшивые артефакты хороши лишь для того, чтоб допрашиваемого раскачать, ошеломить, заморочить.

Нинель Феофановна, поднявшись с сундука, отряхнулась, будто курочка после петушка, нараспев сообщила, отвечая на вопрос дочери:

— Маменька с вами, дурындами скудоумными, судиться будет до последней положенной ей по закону копеечки. Слава богу, в империи нашей обиженных вдов не оставляют. Правда же, господин адвокат?

— Правда, правда, — заверил ее Хрущ, — только дальше без меня, Нинель Феофановна. Уговор у меня с Гаврилою Степановичем был, посему и я и услуги мои профессиональные Марии Гавриловне по наследству перейдут.

Приказные выводили из залы актерку, вдова скандалила, барышни, обнявшись, прятались за спиною Андрона Ипатьевича.

— Евангелина Романовна, на два слова.

Крестовский взял меня под руку и вывел за дверь следом за конвойными. Там, оглянувшись на толпящихся слуг, сказал:

— Девушек придется охранять.

— Нам?

— Вам, Попович. И начинайте немедленно.

— Как долго?

— Пока я сил своих чародейских не восстановлю.

Я попросила уточнений, и они мне не понравились, спросила жалобно:

— Здесь никак? В доме винные погреба обширные, наверняка с правильными жилами земляными.

Поморщившись, Семен покачал головой.

Плюнув на конспирацию, я схватила чародея за плечи и зашептала прямо ему в лицо:

— Ты обещал мне все рассказать, когда я убийцу Бобруйского найду.

— Завтра, все завтра.

— Поклянись!

Запахло мятой, Семен щелкнул пальцами, сплетая аркан, повисший туманной лентой на моем запястье.

— Клянусь, завтра ты обо всем от меня узнаешь.

Мы постояли молча, на мгновение мне показалось, что чародей меня поцелует, но он только смотрел, так смотрел, будто пытался запомнить каждую мою черточку, каждую веснушку, а потом сказал:

— Перфектный ты сыскарь, Евангелина Романовна, быть тебе первой женщиной-канцлером в берендийской истории, попомни мое слово.

И, сняв с плеч мои руки, принял начальственный вид.

— Но пока не я у вас в подчинении, а, напротив, вы у меня, извольте приказ исполнять.

Подозвав Старунова с Давиловым, Крестовский ушел. Я осталась стоять у двери в залу, скандал в которой был в самом разгаре, и попыталась вызвать в себе хотя бы тень удовольствия от хорошо проделанной работы.

Все же правильно? Дульсинея изобличена и под арестом. Я здесь не позволю Бобруйской безобразничать, барышень сберегу. Завтра, Семен поклялся, мы с ним его чародейскими делами займемся. Тем более чешуйка его у меня.

В коридор выбежала Нинель Феофановна, кликнула слуг, запричитала:

— Ни минуты с этими неблагодарными девками не останусь! Запрягайте! В отеле поселюсь! Адвокатов из столицы выпишу наилучших! Вы у меня попомните…

Я прошла в залу; барышни со скорбными лицами сидели рядышком, держась за руки, Хрущ ходил из угла в угол.

— Пусть уезжает, — сказала Маша.

— Пусть, — эхом отозвалась Нюта.

— Она нас в покое не оставит, — бормотал Андрон Ипатьевич, — по судам затаскает.

— Пусть…

— Пусть…

Резко остановившись на полушаге, адвокат хлопнул себя по лбу:

— Лекарь!

Я замерла.

— Необоснованность требований вследствие душевной болезни заявителя? Браво, Андрон Ипатьевич!

Хрущ меня приятно удивил, варит у мужика голова, на слабость к горячительному невзирая. С сумасшедшей ни один суд дела иметь не будет.

Вдалеке хлопали дверьми, грохотали сундуками, что-то со звоном разбилось.

— Как же мы теперь? — всхлипнула Нюта.

— Да уж как-нибудь. — Маша с трудом поднялась, закряхтела, приложив ладонь к пояснице. — Не хуже, чем раньше, даже лучше.

— Тебе нехорошо?

— Справлюсь, меня в поле рожали во время сенокоса, и я баба крепкая, в лучшем виде ребеночка доношу. — Девушка повернулась ко мне. — Его превосходительство приказал вам с нами остаться? Сейчас распоряжусь, чтоб вам спальню подготовили.

Барыня уехала, прихватив с собой двух горничных, а Мария Гавриловна, переваливаясь, как уточка, и поминутно останавливаясь, чтоб отдышаться, принялась хозяйничать. И так ловко у нее это получалось, что я уверилась, все у девиц Бобруйских теперь будет хорошо. Удостоверившись, что охрана расставлена, окна и двери заперты, я отправилась в свою спальню, и в смежной ванной комнате провела не менее часа, отмокая в кипятке, и после спала чутко, но спокойно до самого рассвета.

Лекарь Халялин квартировал на Швейной улице и видел уже не первый сон, когда к его окнам подъехала пролетка с поднятым верхом. Кучер соскочил с козел, направился к дверям, навстречу ему из-под козырька выступила высокая мужская фигура.

— Ваше превосходительство, — промолвил кучер дамским контральто и, сняв с головы цилиндр, изобразил шутовской поклон. — Какая неожиданная встреча.

Белокурые локоны женщины в свете фонаря казались седыми.

— Нинель Феофановна, — ответил Крестовский, — неужели вы думаете, что никто больше вашего страшного диагноза не подтвердит? Уберете Халялина, позовут другого психиатра, из Змеевичей или Мокошь-града, да целый консилиум соберут, если понадобится.

— А как же святое право мести? — хихикнула Бобруйская. — Или в нем мне отказано? Этот пьянчужка вашей любимой Гелечке гадостей про меня наговорил, а я спустить должна?

— Да смиритесь уже, ваша песенка спета.

— Это мы еще посмотрим. Деньги творят чудеса.

— Только их у вас нет — ни денег, ни чудес.

— С первым мне придется согласиться, — протянула барыня задумчиво, — но вот чудо… Маленькое сморщенное чудо в животе этой уродины вполне может стать моим.

— Для этого я вас и поджидаю, Нинель Феофановна.

— Неужели?

— Чтобы предложить себя.

— Взамен Манькиного ублюдка? — Женщина расхохоталась. — Или вы из этих, идейных? Высокая мораль, чистые руки, горячее сердце? Не боитесь, что без вас вашу помощницу хитровыделанную на холодец пустят?

— Не боюсь. Евангелина Романовна, невеста господина Волкова, который, как вам наверняка известно, находится под патронатом могущественной чародейской организации… Впрочем, вы знаете. Обручальное кольцо защитит барышню Попович от всех напастей.

— Хитро… — Барыня посмотрела на окна халялинской квартиры, запрокинув голову. — Только вот не уразумею никак, пошто ты мне, великий чародей, сдался?

— Не вам — вашему хозяину, здешнему темному господину, — ответил Крестовский. — А нужен для того, чтоб воскрешающий обряд, начатый Степаном Блохиным, завершить.

— Что хочешь взамен?

— Чародейскую клятву, что после весь ваш покойницкий балаганчик покинет навсегда пределы Берендии.

— Так ведь сам тогда в труппе участие примешь.

— Это буду уже не я, всего лишь пустая оболочка.

Женщина посмотрела на Крестовского с веселым недоумением, склонив голову к правому плечу.

— Предположим, ты такой весь порядочный, за другом своим подчищаешь, пытаешься исправить то, что он от дурости и жадности натворил, хочешь Крыжовень пропащий охранить. Одно мне скажи: закордонных городишек, в которых мы после окажемся, не жалко?

— Там своя полиция, а я подданный Берендийской империи и ее интересы превыше всего блюду. — Семен ответил просто, без аффектации, вздохнул и изменил тон, будто передумав. — Ступайте, госпожа Бобруйская, убивайте Халялина, можете даже ему горло зубами драть. Зря я здесь перед вами бисер мечу, возможность перед господином выслужиться на блюдечке предлагаю.

Барыня, забавляясь, попыталась потрепать чародея по щеке, но он отшатнулся.

— Экий бука! И пойду и убью с превеликим своим удовольствием, чтоб хоть немного злость свою успокоить и потому что могу. До политических ссыльных никому в Берендии дела нет. А ты здесь подождешь терпеливо, потому что, кроме меня, тебя никто куда надо не проведет.

— Неужели? — спросил Семен с холодной улыбкой и позвал: — Сереженька, ко мне!

Из-за грязного ноздреватого сугроба на дорогу вывалилось чудовище, в котором с трудом уже опознавался Чиков, зубы его не помешались во рту, волосы торчали во все стороны клочковатой шерстью, сквозь прорехи превратившейся в лохмотья одежды виднелась синюшная бугристая кожа.

Барыня попятилась:

— Хорошо, уговорил. Садись, поехали, только этого сперва упокой.

— И не подумаю, Сергей Павлович прекрасно роль проводника исполнит, ежели вы, мадам, заартачитесь. Поэтому поедет он с нами.

— Хозяин — барин, — пожала плечами женщина, берясь за вожжи.

Чиков, которого Семен усадил в коляску, радостно забормотал:

— Барин, барин, барин…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в коей действительный статский советник исполняет клятву, данную чиновной барышне, чем повергает ее в форменное расстройство

Вследствие потери прав собственности все прежнее имущество осужденного в каторжную работу или ссылку на поселение со дня постановления и объявления ему окончательного о том приговора поступает к его законным наследникам, точно так же как поступило бы вследствие естественной его смерти.

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, 1845

Еще не до конца оставив объятия Морфея, я лениво размышляла обо всех случившихся событиях. Бобруйская оказалась чудовищем, она, а вовсе не противный ее супруг. Хотя с него я тоже вины не снимала, скажем так, ядовитые зерна Нинель Феофановны упали в унавоженную почву. Сначала купцу нравилась новизна ощущений, после он уверился, что выше прочих, что ему доступно все, что запрещено им. Потом и вовсе вразнос пошел. А почему? Потому что не окоротил никто, не осудил вовремя. Общество оно для того и нужно, чтоб власть имущие не зарывались. И вера еще для этого. И закон. В Крыжовене этот триумвират сплоховал, одна из частей подломилась. Когда? Как? Бог весть…

Нинелька изображала перед всеми жертву, а Гаврила Степанович этому и рад был, он такой грозный, такой сильный, такой тиран. А она за его спиною с бабами куролесила. Тьфу, пакость! Даже не то, что с бабами, а то, что супружеские законы она тем самым обходила. Ведь изменяй она, положим, привычным для обывателей манером, с противоположным полом, ее бы и церковно наказали, и через суд, а так… Хотя, если беспристрастно судить, по разному у нас в Берендии за адюльтеры осуждают. Там, где жену в тюрьму посадят и детей у нее отберут, неверному мужу только пальчиком погрозят. Несправедливость и неравенство. Но это Бобруйскую не обеляет нисколько.

Вчера я расспросила Машу с Нютой об их матушке и составила себе представление, как Бобруйской всех за нос водить удавалось. И очень даже просто: злонамеренная ложь и умолчание. Ну вот, к примеру, история с горничной Акулиной. По словам деда-мажордома, Акульку обварила Машенька, чтоб та папеньке удачно жениться не помешала. Что рассказала Маша? Она нашла полумертвую девушку в зарослях крапивы за огородами и несколько недель ее выхаживала. Что сказал на это Василий Васильич? (Его, к слову, еще вечор снесли с чердака в его комнату, Мария Гавриловна озаботилась.) А дед долго жевал губами и признался, что про Манину злобу сказала ему барышня Нинелька по секрету, побожился еще, что дальше него слухов не пойдет. Предположу, что это «по секрету» Бобруйская не только ему поведала. Большая она мастерица хулу разносить. Притворялась бессильной жертвой, страдающей женой и матерью, а сама чужими руками творила зло. И все ей сходило.

Хотя почему сходило? Сходит, Попович. Из-за того, бестолковка, что ты вчера сплоховала, нехорошо допрос провела. Увлеклась самолюбованием и главную виновницу упустила. Гордыня — грех, Попович. Твой грех. Как там тебя вчера Семен Аристархович похвалил? Канцлером станешь? Забудь. Шеф тебя поддержать приятным словом хотел, потому что день был трудный, а сегодня все твои ошибки припомнит. И на допросе, и то, что ты, болванка стоеросовая, сразу рук Дульсинеи не осмотрела. Это же просто было, как дважды два. Преступник намотал струну на руки, набросил купцу на шею петлю и тянул на себя, упираясь в грудь Бобруйского коленом.

Картина убийства так живо возникла перед мысленным взором, что меня затошнило.

Полно, Попович, самобичеваниям предаваться. Соберись. Все мы люди, все человеки, все совершаем ошибки. Качества сыскаря вовсе не допущенные промахи определяют, а скорость в их исправлении. Хрущ обещает нынче же делу ход дать, заявить о безумии вдовы Бобруйской, опасном для окружающих. Еще пободаемся.

«Ежели Нинель Феофановну до конца жизни в скорбном доме запрут, свою службу я буду считать выполненной, — решила я, поднимаясь с постели. — Вот-вот появится Крестовский, нам с ним предстоит с его чародейскими проблемами разбираться. Потому самоуничижающие мысли прочь, все силы следует на новое дело направить».

Для начала разобрав содержимое сумочки, я отсортировала отдельно улики, проверила револьвер, убедилась, что завернутая в носовой платок чешуйка не повреждена. Любопытно, зачем она Семену? Обязательно выясню.

Умылась теплой водой с лавандовым душистым мылом, расчесала волосы. Сон меня освежил. У барышни, отражаемой зеркалом в ванной комнате, был чудесный цвет лица, блестящие глаза и две новых веснушки, в сравнении со вчерашним.

Несвежее платье надевать не хотелось, поэтому, набросив поверх сорочки, одолженной накануне Нютой, ею же предложенный шлафрок и обув домашние меховые пантуфли, я вышла из спальни. В доме кипела жизнь. На втором этаже колотили молотками работники, снимая обивку поганой комнаты. Цепи с наручниками успели уже унести, от кровати остался лишь остов, похожий на скелет выброшенного на берег кита. Внизу было поспокойнее, по-прежнему траурно занавешенные зеркала настраивали на скорбный лад.

Страницы: «« « ... 678910111213 » ... »»