Уездный детектив. Незваный, но желанный Коростышевская Татьяна

— Вот, кстати, про любовь ты мне не уточнила. Что-то там про ровню плела. Крестовский, что ли, навроде, тьфу, Хруща? По мужескому роду сохнет?

Скабрезно хохотнув на фантазии старушки, я погрустнела.

— К Блохину у шефа больше чем любовь — дружба и ответственность. Если бы не это, он реверансы с вашей хтонью разводить не стал, по-простому бы действовал.

— Это как?

— Доставил бы некроманту покойника, позволил сосуд занять, да и тюкнул бы обоих, пока хтонь в новом теле не обжилась.

— Если бы это было так просто…

— Это просто, — перебила я сердито, — перфектно просто! Если не пытаться посмертно боевого товарища обелить, не бояться, что все его делишки на свет полезут, и не опасаться над трупом надругательства.

— Ты ревнуешь, Геля?

— Да, ревную! Но вовсе не потому, что Семен меня на свой идиотический мужской долг променял. Обидно мне, что ровней себе не считает, не советуется, а перед готовым решением ставит. Ему ведь, болвану высокомерному, даже в голову не пришло покойником-приставом торговаться, у него, болвана, под это думалка не заточена! Там про честь все больше, про заветы чародейские, про воинское братство. — Запнувшись, я заозиралась. — Мы почему на Гильдейскую приехали?

— Грегори-воина будить, — ответила Фараония. — Пусть тросточкой своей двум слабым женщинам подсобит.

Ворота бобруйского терема были настежь распахнуты, чародейка направила туда экипаж.

— Случилось чего? — бормотала я, удивляясь безлюдию. — Где слуги? Где все?

Открыв незапертую дверь, мы вошли в дверь, Квашнина подняла над головою руку с чародейским светильничком.

— Ау! — позвала я. — Есть кто?

— Позвольте, госпожа моя… — Зябликов щелкнул чем-то у стенки, все люстры первого этажа зажглись одновременно. — Есть от Герочки толк?

— Помолчите.

Достав из сумочки револьвер, я обошла комнаты и убедилась, что людей в них не наблюдается, а наблюдаются следы отчаянной разрушительной драки: перевернутая поломанная мебель, сорванные портьеры, исцарапанный паркет.

— Евангелина Романовна! — Нюта Бобруйская осторожно спускалась по лестнице, моргая от яркого света. — Это вы?

— Где все? Что произошло?

— Нас пятеро всего в доме осталось, — ответила девушка, — забаррикадировались в женском крыле, — махнула она рукой наверх. — Я с Григорием Ильичом и охрана, прочие, как все началось, кто куда разбежались.

Фараония уже поднималась на второй этаж, Герочка почтительно замер в ожидании. Я спрятала оружие и приобняла барышню за худые плечи.

— Что началось?

Нюта всхлипнула:

— Маньку забрали.

— Кто?

— Не знаю-у… Только стемнело, полезли отовсюду… страшные, без лиц…

Она принялась рыдать, и больше ничего я от нее не добилась. Марию Гавриловну пленили какие-то страшилы, и господина Хруща с нею, потому что защищать барышню ринулся. Это мне сообщил уже начальник охраны, он и двое его подручных охраняли доставленного из приказа Волкова, поэтому нападение прошляпили.

Девушки устроили Григория Ильича в смежной с моей спальней комнате, там он и лежал, укрытый до подбородка атласным нарядным одеяльцем.

В комнате пахло жженым сахаром, Фараония колдовала, перебирая по-паучьи усеянными перстнями пальцами.

— Не желает наш Гриня пробуждаться.

Анна Гавриловна, перестав плакать, подошла к постели, поправила одеяльце. Вела себя барышня по-хозяйски и несколько ревниво, нравился ей красавец наш спящий, чрезвычайно нравился. Оттого и охрану к нему приставила, и не бросила одного, когда похищение сестрицы приключилось. Досадно даже, что Волков девичьего героизма не понимает, дрыхнет безмятежно, на усилия чародейки не реагирует.

Устало вздохнув, Фараония опустилась в кресло.

— Сплоховала я, Елизавета Афанасьевна, — пожаловалась ей. — Мне велели Марию Гавриловну беречь. Не уберегла.

Чтоб как-то унять раздражение, я принялась мерять шагами комнату.

— Идиотка, форменная идиотка…

Зябликов, опасливо покосившись на охранников, сидящих рядком у стены, тронул навершие трости.

— Руки прочь! — рявкнула Квашнина, а мне сказала успокаивающе: — Бывает. Думаешь, беременную нашу барин уволок?

— Ему это зачем?

— Известное дело, в ней Степкин плод, из него тоже сосуд получиться может. Только выходит тогда, что с Крестовским у него не сладилось, значит…

Встретив ее взгляд, я едва заметно указала головой на дверь, приглашая на тайную беседу. Чародейка мне подмигнула и, кряхтя, стала подниматься из кресла.

— В уборную мне надобно. Гелюшка, деточка, сопроводи старуху. Нет, нет, подальше какую, дела у меня громкие, а тут господа мужеского пола, не хочется их слух оскорбить.

Мы вышли из спальни, я затолкала Фараонию в музыкальный салон, закрыла за нами двери и зашептала:

— Плохо все, очень плохо! И я в этом виновата, решила, что Крестовский меня при Мане для виду оставил, а это архиважно было. И что теперь? Некромант может прямо в Манькином животе овеществиться или родов ждать будет?

— Теоретически… — начала чародейка, но я ее перебила:

— Нам до рассвета Марию Гавриловну освободить надобно.

— Почему?

— Семен слабеет, — призналась я, доставая из-за ворота подвеску-оберег. — У нас в мокошьградском приказе у каждого такая штука на шее есть, через нее мы друг друга чуем.

— Сильный артефакт, — кивнула женщина. — Что делать будем?

— Маневрировать, Елизавета Афанасьевна, и вам за главный маневр отвечать.

— Какой еще маневр?

— Обманный. Во-первых, беременную нашу в логово барина потащили, я там же окажусь, отвлеку на себя внимание. Вы же тем временем… — Замолчав, я приоткрыла дверь, проверяя, не подслушивают ли нас.

— Сама в усадьбу поедешь? — спросила чародейка.

— Если просто поеду, не сработает. Была я в той усадьбе, развалины. Логово на каком-то другом пространственном уровне обустроено, мне туда не пробраться. Надо сделать так, чтоб меня в плен забрали. Тут нам Зябликов пригодится, я его спровоцирую, чтоб он активничать начал. Пусть меня в логово затащат, а я оттуда придумаю, как вас впустить.

— Ты, Попович, воображаешь, что старуха малосильная супротив некроманта выстоит?

— Во-первых, не кокетничайте, я, может, и не чародейка ни разу, но ваши способности разглядеть способна. Во-вторых… — подняв перед лицом правую руку, я пошевелила пальцами. — Мы с господином Волковым обручены, стало быть, на правах невесты я вполне могу его тросточку позаимствовать. Оружие будет у меня, вы же его направите и усилите.

— Ну, положим…

— Не возражайте сразу, скажите, если вот все одно к одному сложилось, хтонь только-только в человеческое тело переползла, можно ее артефактом Ордена Мерлина упокоить?

— Можно, — вздохнула Квашнина, — только Семена ты тоже убьешь.

— Не Семена, — улыбнулась я, торжествуя. — Вы до рассвета господина Блохина эксгумируете и привезете его в проклятую усадьбу Теодора Попова.

— Однако, — хмыкнула Фараония, — если все, как ты придумала, получится, Крестовский тебя наградами с ног до головы осыплет.

— Не осыплет. Сердиться будет ужасно, из приказа выгонит.

— Почему?

— Потому что, Елизавета Афанасьевна, своими действиями я все местные делишки обнародую, и общество поймет, какую опасность чародеи у власти для него представляют. Не того Семен Аристархович хотел. Он самопожертвоваться желал, беду от города отвести, и чтоб потом коллеги из столицы потихоньку все здесь зачистили. И не отправь он меня в Крыжовень для следствия, а явись сам, все так бы и случилось.

— А ты…

— Я к политике отношения не имею, только о законе пекусь и о справедливости.

Торжественность изреченных слов вызвала целую армию мурашек на моей слегка взмокшей от тепла спине. И пауза получилась в конце такая, как надо, даже нарушать ее не хотелось, но пришлось.

— Так что, госпожа Квашнина, поможете мне?

— Помогу, — вздохнула чародейка и сдернула со своего пальца перстень. — Держи, это артефакт, навроде твоего приказного оберега, по нему я тебя разыскать смогу.

На себя я перстень не надела, спрятала в кармашек мундира, не хватало еще, чтоб у меня артефакт полезный раньше времени отобрали. Фараония продолжала деловито:

— Двух бобруйских охранников возьму, пусть лопатами помашут, трость тоже прихвачу, на рассвете буду у развалин.

— Обождите, пока я Герочку отсюда уведу, чтоб планов наших он не прознал.

— Разумеется.

— Еще одно: я так уверенно пристава откопать предложила, это вам не опасно будет?

— Нисколько. Думаешь, почему покойник во снах многим являлся, не тревожить просил? Кто угодно его переместить мог.

— Перфектно. Тогда приступим. Я сейчас сбегу, вы в спальню вернетесь, изобразите удивление моим отсутствием. Зябликов непременно за мною устремится.

Расцеловав меня троекратно на прощанье, Фараония потихоньку пошла разыгрывать представление, я же юркнула в библиотеку и покинула этаж через тайный ход. Игра началась.

Убегать пешком было скучно, экипаж я решила оставить Квашниной, а воспользоваться клячей Зябликова опасалась из-за узости юбки, так что скучала.

Ничего не упустила? Все ниточки подвязала? Вроде да. Если бы еще Зорин с Мамаевым здесь со мной были, вообще бы не волновалась. Но они, наверное, моего простого шифра не разгадали. Я ведь не многослойные арканы на телеграмму накладывала, чего, впрочем, никакой, даже самый великий чародей, не смог бы, я всего лишь составила послание сплошь из слов, в которых «е» было. В берендийской грамматике звук «е» может двумя вариантами изображаться, как обычной «е», так и «ятем», что где стоит, гимназистам зазубривать приходится. Я же, прикинувшись дурочкой, во все слова «яти» напихала, даже в подпись-фамилию. Мой оберег именно эту буковку изображал, он в прошлой жизни в самописце служебном трудился. Предполагалось, что коллеги, удивившись обилию «ятей», поймут, что я на помощь их призываю. Но, наверное, телеграфист ошибки исправил и тем самым планы мои разрушил. Ну и ладно, хороша бы была надворный советник Попович, если бы только на других полагалась.

А я хороша? Разумеется, до крайней даже степени. Хотя ни наград, ни почету мне от этого не будет. Потому что в политику нос сунула, тут хотя бы не оторвали, как Варваре той пресловутой, а только прищемили. Я ведь правду Квашниной сказала про чародея Крестовского и планы его. Чародеев в Берендийской империи меньшинство, а с меньшинствами, только повод дай — возмущения общественные, драки стенка на стенку. После слушания сенатские, монарший указ, и опля — черта оседлости, за которую заступать не смей, ежели ты того самого меньшинства представитель. Проходили уже за вековую нашу историю. Семен по-своему прав, как только информация про художества Блохина в уездном городишке получит широкую огласку, чародеям непросто придется. Но это только по-своему, более общо, умолчание есть преступление, и чиновники полиции его совершать не должны. Его превосходительству придется решить для себя, кто он изначально, по сути — подданный или волшбун великий. А я так скажу: он попервости чиновник, а потом все прочее, иначе пусть от должности отказывается и в имение отправляется, колдовать на природе.

От правильности размышлений стало мне приятно. Вот какова сыскарка Попович, все мысли о благе и законности! А потом немедленно противно. Легко тебе со стороны, Евангелина Романовна, начальство осуждать. Все разложила по полочкам? Крестовский — в имение? А ты что делать будешь? В столице служить останешься?

Однако дошла я уже в своем побеге до конца Гильдейской улицы и успела даже за угол повернуть, а Зябликов до сих пор не появлялся. Часики показали половину десятого, и, решив, что место, откуда меня в плен поволокут, особой роли не играет, я отправилась в ресторацию, на свидание с фартовым мистером Асом. Встречались мне прохожие, бестолково шатающиеся меж закрытых лавок, бродячие собаки, ничейная белая лошадь, поводья которой волочились за ней. А еще неожиданно вокруг опустился плотный сероватый туман, какой только на болотах бывает и вовсе не в начале березня. Он стелился по земле, доставая мне почти до пояса. Стало зябко, не от холода, от страха. Город казался вымершим, неживым.

И ресторан гостей не принимал, темно внутри было.

Пока я смотрела в залу, прижавшись носом к витрине, сбоку послышался звук. Ожидая увидеть Герочку, я повернулась. Давешняя лошадка чавкала копытами, пересекая освещенный фонарем пятачок. Голова ее была опущена, грива перекинута через шею, на открытой моему взгляду холке зияла рана, будто некто зубами вырвал из животины кусок плоти, в ней копошились опарыши. Сглотнув горькую слюну, я достала револьвер. От металлического щелчка лошадь подняла на меня белые глаза. Мамочки! Глазницы дохлятины были набиты теми же мушиными личинками. Оружие я держала на уровне пояса, без эффектов. Надо уходить. Два выстрела по бабкам. Туша рухнет. Я успею добежать до…

Меня схватили за щиколотку. Нажав на курок, я выстрелила себе под ноги, рухнула с головой в молочный туман, перекатилась на бок, уходя от захвата, и замерла, стараясь выровнять дыхание. Не видно ни зги, хорошо, что не только мне. Зря стреляла, на звук сейчас упырей набежит. Интересно, меня укусить успели? Когда я обращусь? Стоп, Попович, про одержимость через укусы это твои фантазии, даже не твои, ты фильму такую смотрела про злонравного нава, который девиц малоодетых похищал и кровь из них сосал. Цепень его звали, вы с Мамаевым ржали еще неприлично. Не суть. Для обращения тебе помереть сначала придется. Соберись.

Лошадиное ржание на высокой ноте перешло в утробный вой. Послышались звуки удара и падения, сызнова вой. Он длился и длился, становясь тише, пока не прекратился вовсе.

— Ваше высокобагородие… — раздалось где-то неподалеку. — Ева… Госпожа моя строгая…

Кто говорит? Зябликов? Или дохлая лошадь морочит? Совсем уж ты, Геля, ополоумела.

Услышав шебуршание сбоку, я повела револьвером, его дуло во что-то уперлось. Я нажала на курок, щеку обожгла боль, а сверху на меня навалился некто, жестким прямым ударом выбивая из руки оружие.

— Убивают! — орал издали Герочка. — Ой!

Некто был пола мужеского, поэтому от удара моим коленом в половые свои признаки он ослабил хватку. Немного, но мне хватило. Ужом выскользнув из-под мужика, я поползла прочь на четвереньках.

— Вашбродь, — простонали сзади, — это я, Федор.

«Какая неожиданная встреча, — подумала я саркастически, переставляя быстро руки и ноги, — и до смерти приятная».

Макушка встретила какое-то препятствие, я шлепнулась на бок, намереваясь откатиться, чтоб местоположения своего не раскрыть, но была поймана за ворот и вздернута на поверхность. Запястье со щелчком охватило кольцо наручников.

— Есть! — сказал радостно коллежский регистратор Давилов. — Поймали птичку. Что там, Федька? Ранен?

— Никак нет. — Отставной гринадир вознесся над туманом во весь свой гренадирский рост. — Барышня мне приклад пулей расщепила.

— Экая неосторожность. — Свободной рукой, той, которая с моею не была скована, Евсей Харитонович вытащил из моей щеки осколок деревяшки. — Револьвер, Степанов, найди, нечего казенным оружием разбрасываться. Игнат, что у тебя?

— Убег, вашбродь, — сообщил запыхавшийся городовой. — В туман сдриснул. Это Геродот Зябликов был, которого о прошлом годе за срамные карточки…

— Отставить, — велел Давилов с непривычной властностью. — Возвращаемся.

— По какому праву… — начала я, упершись покрепче ногами, цепочка дернулась. — Никуда я с вами не пойду.

— Некогда объясняться, барышня Попович. Федька, подсоби.

Гренадир отдал городовому покалеченное ружье и подобранный из тумана револьвер, а сам подхватил меня на руки. Моя скованная с коллежским регистратором конечность болталась в такт шагам, и получалось, будто мы Давилова ведем на привязи. Евсей Харитонович быстро семенил, держа перед грудью обнаженную шашку. Тоже мне, Аника-воин апоплексический.

— Куда вы меня тащите? К барину?

В принципе, мне было все едино, кто именно меня в логово доставит, я только надеялась, что наручники с меня снимут.

— В приказ, — ответил Давилов.

— Это еще зачем?

— Затем, что мы все его превосходительству поклялись вас защищать. Посидите, Евангелина Романовна, под замком, пока… Игнат, справа!

Городовой подпрыгнул, махнул шашкой. Бурая тень рассеклась на половинки, осыпаясь трухой. Под ногами Федора хрустнуло, когда мы снова двинулись вперед.

— Вы за мной следили? — возобновила я разговор.

— Нет, — ответил Давилов. — Думали, вы, как вам и было велено, у Бобруйских затаитесь. Там и охрана, и господин Волков с заграничными чарами. Кто же предположить мог, что юная девица самолично на охоту отправится! Вас, Евангелина Романовна, обходчики на углу Гильдейской улицы заметили, в приказ немедленно сообщили.

Перед приказным крыльцом громоздились набитые песком мешки, образовывая нечто вроде бруствера. Давилов дунул в свисток, извлекая отрывистую мелодию. Дверь скрипнула, открываясь. Федор поставил меня на ноги.

— Ребятушки, — взмолилась я, — отпустите! Христом Богом прошу, некогда мне с вами прятаться.

— Разговорчики! — Евсей Харитонович потащил меня к двери, Степанов подталкивал в спину, городовой Игнат пятился последним, нашу группу прикрывая. — Давайте, ваше высокоблагородие, не ерепеньтесь. У нас и чаек, и печеньица к нему…

Наверное, я могла драться, могла выхватить у толстяка его шашку, отсечь пухлую конечность, освободиться и скрыться в тумане, уровень которого поднялся уже до плеч. Могла, но не стала. Послушно вошла в присутствие, увидела встревоженные мужские лица приказных служивых, вздохнула и… громко, по-бабьи, расплакалась.

Женские слезы — оружие верное, то есть супротив мужеского полу. Ах, как меня жалели! Любо-дорого даже. Отчего-то решив, что самое большое горе столичной барышни ссадина на щеке, мне наперебой предлагали примочки, сунули в руки с десяток носовых платков разной степени чистоты и даже одну портянку, видимо в ажитации не опознанную. Мне дали чаю и хрустящего сладкого хворосту. Любо-дорого… Плохо, что перед этим надворную советницу Попович поместили в арестантскую клетку.

Я сидела на нарах, жевала хворост, пила чай. Давилов сидел рядышком, прочие приказные любовались картиной через прутья снаружи, Старунов держал наготове ключи.

— Вы на нас, Евангелина Романовна, зла не копите, — сказал Давилов, отстегивая наручники и колобком выкатываясь к Ивану. — О вас же заботимся.

Дверца захлопнулась, ключ скрежетнул в замке. За спиною Старунова городовой положил на конторку мой револьвер.

Я пила чай.

— Сами рассудите, ваше высокоблагородие, куда вам, такой нежной юной барышне, супротив великих чародеев.

Просунув пустую жестяную кружку сквозь прутья решетки, я приняла ее от Ивана наполненной.

— А вы, не юные, не нежные и не барышни, что делать собираетесь?

— Ждать. — Давилов придвинул к клетке стул, уселся.

Прочие приказные разбрелись по помещению, не бестолково, а вполне осознанно, занимая места у окон и за развернутой, чтоб защищать от двери, конторкой. Блохин действительно отставных солдат на службу нанимал.

— Семьи ваши где? — спросила я. — Жены, детишки?

— В храме их приютили.

Храмами Крыжовень преизбыточествовал, и цветочный был, и фотографический, и наслаждений, но шутить над этим сейчас не хотелось. Евсей Харитонович имел в виду настоящий храм, церковный. Тот, в котором, по мнению гнума Ливончика, мне за Семена молиться полагалось. Такая наша бабья доля: кухня, дети, церковь.

— А ждем чего?

— Безобразия этого окончания. — Давилов покосился на окна, за стеклами которых пузырился серый туман. — Его превосходительство сказал, дня два, в самом крайнем случае — три.

— Где главный упырь затаился, знаете?

— Нет. И Семен Аристархович не знал, велел Чикова из камеры выпустить, чтоб тот отвел.

— Понятно, упырь Чиков к упырю барину.

— Семен Аристархович такого ума человечище! Ничего не упустил, всем до мелочей озаботился. Евсей, говорит, Харитонович, плохо дело, барышня Бобруйская от пристава понесла, это значит, у сучности…

— Сущности.

— Чего?

— Правильно говорить «сущность», — объяснила я. — Значит, Крестовский из-за ребенка поспешил?

А все ты, Геля, виновата. Не красуйся умом своим и хваткою сыскарской, не открой Маниной тайны собранию, может, обошлось бы.

— Не только из-за ребенка. Он с главою гнумьей общины побеседовал, Дворкин который. А полурослики эти, знаете, они в пламени будущность прозревают… Потому Степан Фомич покойный их не жаловал.

— Так это Блохин отсутствию в Крыжовене гнумов поспособствовал? И неклюдов тоже он не любил?

Давилов удивленно выпучил глаза.

— Отчего же неклюдов? Хотя именно Степан Фомич покойный приказал конокрадов этих в город не допускать. Блохин, он за чистоту был, как в быту, так и по крови.

— Именно поэтому у вас за нарядными фасадами форменные помойки скрываются. Потому что пристав чистоту обожал. И именно поэтому он навьими артефактами приторговывал.

— Евангелина Романовна, негоже на покойников напраслину возводить.

— Не приторговывал?

— Мы теперь про то не узнаем.

— Отчего же? — пожала я плечами, остывший чай был невкусным и отдавал веником. — Два-три допроса — и узнаем все доподлинно. Кто у нас для показаний есть? Носильщик вокзальный, кучер Рачков?

— Так одного по этапу уже на каторгу отправили, а другой в больнице помер.

— У вас в городе до конца не помирают, Евсей Харитонович.

Толстяк посмотрел на меня с хитрецой.

— Это пока господин столичный чародей порядка не навел.

— Степанов, — позвала я громко, — Федор!

— Чего изволите? — отозвался гринадир.

— Ты ведь на барина работаешь!

— Никак нет.

— Сейчас хоть не ври. Я слышала, как ты с подручными его на вокзале беседовал. — Дразнясь, я пробасила слово в слово: «Тьфу, нелюди вы, а не люди! Девка-то ни при чем. Отпустили бы ее, чародей вам на блюдечке»…

Степанов перекрестился, разговор он помнил и знал, что сквозь вагонное стекло слышать его я не могла.

— Федор, — протянула я обычным своим голосом, — самое время признаться.

За младшего чина ответил коллежский регистратор:

— Мы все уже перед его превосходительством повинились. И Семен Аристархович понял, что выхода у нас другого не было.

«Крысы вы приказные, — подумала я с отвращением, — конечно, Семен вас понял и простил. Что с убогих взять? Он же себя защитником всеобщим мнит, болван чардейский».

А Давилов все говорил…

Знали они, крысы, все знали, а чего не знали, о том догадывались. С фасадом-то у них все преотлично было — образцовый приказ на страже правопорядка, а что с непарадной стороны творилось, на то и глаза прикрыть можно. Навьи артефакты в Крыжовене откуда-то появляться начали? Так ведь и аресты регулярные производятся. Покойники по ночам шастают? Народ у нас темный в уезде, вот и напридумывал всякого. Нет-нет, никаких упырей у нас нет. А что головы перед погребением сечем, так опять же обычай народный. Приезжие пропадают? Вранье. Где от родственников заявления? Где доносы?

Незадолго до убийства пристава понятно стало, что долго так продолжаться не будет. Иван Старунов, единственный, кроме Блохина, чиновный чародей заметил, что неладно что-то со Степаном Фомичом.

— В каком смысле? — спросила я письмоводителя.

— У каждого чародея, Евангелина Романовна, в плетении арканов свой почерк, а еще, — он тщательно подбирал слова, — сила нажатия.

— Чего?

— Ну вот, представьте, вы начинаете буковки выводить, можете едва-едва бумаги кончиком пера касаться, а можете ее до столешни процарапывать. А еще лиловые чернила можете взять либо какие другие.

Метафора писарчука показалась мне удачной. Волшба, насколько я понимала, состояла из изначальной силы, даруемой источником, силы самого чародея, то есть его способности данное контролировать, и знаний.

— Блохин стал писать другими чернилами, то есть сменил источник?

— Получается, что да. Ну, абсолютно я не уверен, но очень уж похоже. Хотя его благородие отнекивался.

— Ты его спрашивал?

— Ага. Как-то во время сонной беседы. Вашбродь, говорю, а не перехлест ли с вами…

— Сонной? — перебила я азартно. — Блохин еще при жизни мог во снах являться?

— Ну да. Регулярно являлся, и не только мне. То есть сначала мне, а потом через меня к прочим.

— Ты Крестовскому про это рассказывал?

Парень покачал головой.

— К слову не пришлось. Его превосходительство вчера другие вопросы интересовали.

— Разболтался ты, Ивашка, — сказал Давилов, — только барышню тревожишь.

Старунов смутился и отошел от клетки. Бросив на Евсея Харитоновича злобный взгляд, я спросила, меняя тему разговора:

— С барином вы как связывались?

— Евангелина Романовна, — регистратор сложил молитвенно пухлые руки, — не было у нас с этим упырем никаких дел, Христом Богом клянусь! Его благородие сучность эту не замечал даже. Уже после, когда мы Степана Фомича по его завету в ничейной земле закопали, стали разные личности от барина являться с угрозами. Подойдет какой на улице и будто между прочим шепнет: «Барин все видит, все знает, должок за Степкой, пусть вернет». Ну и всякое в таком роде.

— Ко мне злыдень этот, с вокзала который, — пробасил стоящий у окна Федор, — на ярмарке подкатил, когда мы с вами, ваше высокоблагородие, меченого неклюда ловили. А у меня уже от слова «барин» форменная трясучка была. Что ни ночь, пристав покойный: «Не трогайте меня, ребятушки, из землицы не доставайте». А после ну стонать: «Барина бойтесь, барина!» А тут этот… тьфу! Подходит такой весь из себя: «От барина поклон, приказной Степанов. Девица ваша рыжая очень ему любопытна. Отчего одна? Когда чародеи ей из столицы на подмогу прибудут?» Я ему в рыло р-раз… Кулак даже разбил. А он хохочет глумливо, зубы гнилые скалит и язык изо рта показывает раздвоенный, на манер змеиного.

— А меня Зябликов давешний мучил, — признался городовой Игнат, — неотлучно бродил, когда я по маршруту обход совершал. Я, значит, службу несу, а он шипит у плеча: «Все сдохнете, полканы подзаборные, ежели хорошего чародея барину не организуете».

— К тебе тоже Блохин являлся? — спросила я.

— А то! Чаще даже, чем при жизни. Раньше он в неделю пару раз приходил, а теперь еженощно. Сейчас вот я закемарил, а его благородие тут как тут: «Скоро, Игнат, все хорошо будет, ладно. Всех злодеев уничтожим, порядок в Крыжовене наведем».

Городовой зевнул и протер глаза.

— Только что-то мне от предвкушения новых порядков не радостно нисколько.

— Отставить хандру, — велел Давилов. — Наше дело маленькое, приказы начальства исполнять.

Мне очень хотелось уточнить, какого именно начальства, мертвого, чародейским сном спящего или еще кого, но я спросила о другом:

— Одно не пойму, ребятушки. Ваш пристав бравый несколько раз в неделю бордель посещал, уединялся для виду с работницей и куда-то отлучался. Куда?

Мужики недоуменно переглянулись, Игнат проговорил:

— Про то не ведаем, только сдается мне, что как-то все это с волшбою связано. Сколько раз замечал, его благородие к девкам — я ночью не высплюсь.

Попыток освободиться из заточения я не оставляла, уговаривала приказных, ковырялась шпилькой в замке клетки, когда никто не смотрел, расшатывала прутья решетки. Все было зря. Они стояли на своем: и прутья и приказные мужики, первые по причине перфектной гнумьей ковки, вторые, чтоб стыд за многолетнее бездействие не жег. Ну и от высокомерия своего посконного над слабым полом. Это уж непременно.

— Нет, Евангелина Романовна, и не просите даже. Приказ, исполнить его надобно. Не наше дело и не ваше. Подождем, переждем.

За полночь собрались ко сну. Евсей Харитонович посты расставил, приглушил светильники, и приказ накрыла тишина, которая нарушалась сопением, храпом и утробным воем, раздающимся снаружи. Поломав в замке последнюю шпильку, я расчесала пальцами волосы и прилегла на нары.

Может, задремать? Вдруг Блохин ко мне явится, что полезное скажет. Оберег на шее молчал, зато колечко Фараонии, лежащее в кармане, жгло кожу даже через ткань. Ничего, подождем, директриса тетка ушлая, придумает, как меня из одного плена в другой определить. Семен еще держится, непременно держится, он сильный. Барину я нужна буду, чтоб на Крестовского давление оказать.

Старунов, прикорнувший у конторки, вдруг дернулся, встал, доставая из кармана связку ключей. Глаза его были закрыты, но парень уверенно пересек присутственную залу, обходя мебель с кошачьей плавной сноровкой. Бросив взгляд на дежурных, я убедилась, что мужики сладко спят. Светильники едва тлели, тень писаря на стене казалась огромным рогатым чудищем, крадущимся к моей клетке.

Ни звука не издавать — ни словечка, ни возгласа! Иван находился в сомнамбулическом чародейском сне, им управляла Фараония, нельзя, чтоб он сейчас пробудился. Губы Старунова беззвучно шевелились:

— Да, вашбродь, так точно, будет исполнено…

Не дойдя до решетки двух шагов, приказной тихо опустился на пол и замер.

«Перфектно!» — подумала я раздраженно, пришлось распластаться на животе, просунуть сквозь прутья руку и попытаться достать ключи.