Грешница Герритсен Тесс

Нони по-прежнему сидела опустив голову. Потом буркнула, уткнувшись в свитер:

— Это называется подсматривать.

— И ты знаешь, что так делать нельзя, — сказала Грейс. — Это вторжение в частную жизнь. Я тебе говорила.

Нони скрестила на груди руки и продекламировала, передразнивая мать:

— «Вторжение в частную жизнь».

Это прозвучало издевкой. Грейс покраснела и двинулась на дочь, словно намереваясь ударить ее.

Риццоли жестом остановила женщину.

— Миссис Отис, вы не будете возражать, если я попрошу вас и мать Мэри Клемент выйти на минутку?

— Вы говорили, что мне можно остаться, — возразила Грейс.

— Думаю, Нони нуждается в маленьком полицейском внушении. Лучше, если вас при этом не будет.

— Ах, да. — Грейс кивнула, и в ее глазах вспыхнул недобрый огонек. — Конечно.

Риццоли угадала: Отис была заинтересована вовсе не в том, чтобы защитить дочь; ей хотелось, чтобы Нони приструнили. Призвали к порядку. Она метнула в сторону дочери взгляд, в котором читалось: «Допрыгалась», и вышла из комнаты в сопровождении аббатисы.

Какое-то время все молчали. Нони сидела, опустив голову и сложив руки на коленях. Полное послушание. Идиллическая картина.

Риццоли придвинула стул и села напротив девочки. Она молчала, словно чего-то ожидая. Выдерживая паузу.

Наконец Нони украдкой взглянула на Риццоли.

— Чего вы ждете? — спросила она.

— Жду, пока ты расскажешь мне, что видела в комнате Камиллы. Потому что знаю: ты подглядывала за ней. Я и сама любила подглядывать, когда была маленькой. Шпионила за взрослыми. Смотрела, какими странными вещами они занимаются.

— Это ведь «вторжение в частную жизнь».

— Да, но все равно забавно, не так ли?

Нони подняла голову и вперила взгляд в Риццоли.

— Вы хотите меня обмануть.

— Я не собираюсь тебя обманывать, ясно? Мне нужно, чтобы ты мне помогла. Думаю, ты очень умная девочка. И уверена, ты видишь многое из того, чего взрослые не замечают. Что ты на это скажешь?

Нони пожала плечами.

— Может быть.

— Так расскажи мне, чем занимаются монахини.

— Какие-нибудь странности?

— Да.

Нони наклонилась к Риццоли и тихо произнесла:

— Сестра Эбигайл носит памперсы. Она писает в штаны, потому что очень старенькая.

— Сколько ей лет, как ты думаешь?

— Ну, лет пятьдесят.

— Да уж. Действительно, старая.

— Сестра Корнелия ковыряет в носу.

— Фу, какая гадость.

— И швыряет козявки на пол, когда думает, что этого никто не видит.

— Еще хуже.

— А сама требует, чтобы я мыла руки, говорит, что я маленькая грязнуля. Но она руки не моет, а ведь они у нее в козявках.

— Ты мне так аппетит испортишь, ребенок.

— Я ее как-то спросила, что же она сама козявки не смывает, а она взбесилась. Сказала, что я слишком много болтаю. Сестра Урсула тоже так сказала, когда я спросила ее, почему у той тети нет пальцев, и шикнула на меня, чтобы я замолчала. Мама все время заставляет меня извиняться. Она говорит, что ей за меня стыдно. Что я вечно лазаю там, где мне не место.

— Ну, ладно, ладно, — сказала Риццоли, делая вид, будто у нее разболелась голова. — Это и в самом деле любопытные вещи. Но ты ведь знаешь, что меня интересует?

— Что?

— Что ты видела в комнате Камиллы, когда подглядывала в дырку? Ты ведь подглядывала, правда?

Нони опять уставилась на коленки.

— Может быть.

— Так да или нет?

На этот раз Нони смиренно кивнула головой.

— Я хотела посмотреть…

— Что?

— Что они носят под платьем.

Маура с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться. Она вспомнила годы учебы в католической школе, когда она задавалась тем же вопросом. Монахини казались ей самыми загадочными существами — в бесформенных черных одеждах, которые скрывали их от любопытных глаз. Что носила Христова невеста на своем обнаженном теле? Ее воображение рисовало уродливые белые панталоны, обтягивающие живот, хлопчатобумажный лифчик, призванный сделать грудь бесформенной, толстые чулки на ногах со вздутыми голубыми венами. Она представляла себе тела, укутанные в многочисленные слои грубого хлопка. И вот однажды она увидела, как сестра Лоуренсия с вечно поджатыми губами приподняла юбку, поднимаясь по лестнице, и из-под полы выплеснулось что-то алое. Это была не простая красная ткань, а атлас. С тех пор она уже другими глазами смотрела и на сестру Лоуренсию, и на всех монахинь вообще.

— Знаешь, — сказала Риццоли, наклоняясь к девочке, — мне тоже всегда было любопытно, что же они носят под одеждой. Так ты видела?

Нони с серьезным видом покачала головой.

— Она никогда не раздевалась.

— Даже когда ложилась спать?

— В это время мне уже пора было уходить домой. Так что я ни разу не видела, как она раздевается.

— Ну что же ты тогда видела? Что делала Камилла в своей комнате, когда оставалась одна?

Нони закатила глаза, как будто ответ на этот вопрос казался ей слишком скучным.

— Она убиралась. Постоянно. Она была первой чистюлей.

Маура вспомнила выскобленный пол, на котором даже краска была стерта.

— Что еще она делала? — спросила Риццоли.

— Читала книгу.

— Что еще?

Нони сделала паузу.

— Много плакала.

— Ты знаешь, почему она плакала?

Девочка в задумчивости закусила нижнюю губу. Лицо просияло, когда нашелся ответ.

— Она оплакивала Христа.

— Почему ты так решила?

Девочка сердито вздохнула.

— Разве вы не знаете? Он умер на кресте.

— Может быть, она плакала по другой причине?

— Но она все время смотрела на него. Он висит у нее на стене.

Маура вспомнила распятие, висевшее напротив кровати Камиллы. Мысленно представила молодую послушницу, распростертую перед ним в мольбе… но о чем? О прощении грехов? Об избавлении от их последствий? Но с каждым месяцем ребенок рос в ее утробе, и она уже чувствовала, как он шевелится. Брыкается. Никакими молитвами или фанатичными уборками нельзя было смыть ее вину.

— Я свободна? — спросила Нони.

Риццоли со вздохом откинулась на спинку стула.

— Да, малыш. Мы закончили. Можешь идти к своей маме.

Девочка спрыгнула со стула, шумно приземлившись, и ее кудряшки запрыгали.

— Еще она грустила из-за уток.

— Вот был бы хороший ужин, — сказала Риццоли. — Жареная утка.

— Она кормила их, а потом они улетели зимовать. Моя мама говорит, что возвращаются не все, потому что многих съедают там, на юге.

— Да-да, такова жизнь. — Риццоли помахала ей рукой. — Иди, тебя мама ждет.

Девочка уже была возле кухонной двери, когда Маура окликнула ее:

— Нони! Где Камилла кормила уток?

— На пруду.

— На каком пруду?

— Там, на заднем дворе. Даже когда они улетели, она все ходила туда, высматривала их, но моя мама сказала, что она напрасно тратит время, потому что утки уже, наверное, во Флориде. Там, где Диснейленд, — добавила она и проскользнула в дверь.

Повисло долгое молчание.

Риццоли медленно повернулась и посмотрела на Мауру.

— Вы слышали это?

— Да.

— Вы думаете…

Маура кивнула:

— Вам придется осмотреть дно пруда.

* * *

Было около десяти вечера, когда Маура подъехала к своему дому. В гостиной горел свет, создавая иллюзию, будто дома кто-то есть, ждет ее, но она-то знала, что это не так. Ее всегда встречал пустой дом; свет зажигали не человеческие руки, а трио автоматических таймеров за пять долларов девяносто девять центов, купленных в ближайшем супермаркете. В короткие зимние дни она выставляла их на пять часов вечера, чтобы не возвращаться в темный дом. Она выбрала Бруклин, пригород к западу от Бостона, из-за чувства безопасности, которое в нее вселяли тихие улицы, обсаженные аккуратными рядами деревьев. Ее соседями были такие же труженики, как она, работавшие в городе и каждый вечер возвращавшиеся в эту тихую гавань. Сосед с одной стороны, мистер Телушкин, был инженером-робототехником из Израиля. Соседки с другой стороны, Лили и Сьюзан, были адвокатами по гражданским делам. В летнее время все тщательно ухаживали за своими палисадниками и автомобилями. Городок был современным воплощением американской мечты, где лесбиянки и ученые-иммигранты радостно помахивали друг другу руками из-за аккуратно подстриженных изгородей. Трудно найти более приятное местечко поблизости от города. Впрочем, Маура знала, насколько иллюзорной была здешняя идиллия. По этим улицам тоже ходили и жертвы, и хищники. Секционный стол в морге — место демократичное, не признающее дискриминации в отношении домохозяек из тихих пригородов.

Хотя зажженная люстра в гостиной обещала уют и тепло, в доме было прохладно. А может, это за ней тянулся морозный шлейф? Маура вспомнила мультяшного героя, над которым вечно нависало грозовое облако. Она включила термостат и разожгла огонь в газовом камине — чрезвычайно удобном приспособлении, которое когда-то поразило ее своей вызывающей фальшью. Огонь есть огонь, и неважно, чем и как его разжигают — с помощью выключателя или путем сложных манипуляций с дровами. Сегодня вечером она как никогда блаженствовала в тепле, радуясь, что так быстро согрелась.

Она налила себе бокал шерри и устроилась в кресле поближе к огню. Из окна были видны рождественские огни, похожие на разноцветные сосульки, которые украшали дом напротив. Они напомнили ей о том, как далека она от праздничного настроения: еще не купила елку, не выбрала подарки и даже не задумалась о рождественских открытках. Вот уже второй год подряд она выпадала из общего веселья. Прошлой зимой она переехала в Бостон перед самым праздником, и в суете налаживания быта и трудоустройства как-то не заметила, что наступило Рождество. «А какое будет оправдание на этот раз?» — подумала она. В запасе оставалась всего лишь неделя на то, чтобы купить елку, развесить фонарики и приготовить эггног. В любом случае можно будет сыграть на пианино несколько рождественских песенок, как бывало в детстве. Праздничный песенник наверняка по-прежнему лежит в ящике скамьи, на которой она обычно сидит перед инструментом…

С тех пор как в последний раз встречала Рождество вместе с Виктором.

Маура бросила взгляд на телефон. Шерри уже давал о себе знать, и она понимала, что на любое решение, принятое сейчас, алкоголь окажет самое непосредственное влияние. А значит, оно будет опрометчивым.

И все равно Маура подняла телефонную трубку. Пока оператор в отеле производил соединение, она смотрела на огонь и думала: «Это ошибка. Мое сердце вновь будет разбито».

Он ответил:

— Маура?

Она еще не произнесла ни слова, а он уже знал, кто звонит.

— Я понимаю, что уже поздно, — сказала она.

— Всего лишь половина одиннадцатого.

— И все-таки мне не следовало звонить.

— Тогда почему ты позвонила? — нежно произнес Виктор.

Маура замолчала и закрыла глаза. Но и с закрытыми глазами все еще видела отсвет пламени. «Даже если ты не смотришь на огонь, даже если притворяешься, будто его нет, он все равно горит. Видишь ты его или нет, он горит».

— Я подумала, что пора перестать избегать тебя, — сказала она. — Иначе мне будет трудно жить дальше.

— Приятно слышать о таком решении.

Маура вздохнула.

— Оно мне далось нелегко.

— Мне кажется, трудно выразить словами то, что ты хочешь сказать мне. В любом случае лучше это сделать при личной встрече, а не по телефону.

— Ты считаешь, так будет лучше?

— Во всяком случае честнее.

Это был вызов. Он решил испытать ее мужество.

Маура выпрямилась в кресле, не сводя глаз с огня.

— А почему для тебя это так важно?

— Потому что, надо признать, нам обоим нужно жить дальше. Сейчас мы топчемся на месте, не понимая толком, что произошло между нами. Я любил тебя; думаю, и ты любила меня; тем не менее, посмотри, к чему мы пришли. Мы даже не можем быть друзьями. Скажи мне, почему. Почему двое людей, которые были мужем и женой, не могут поговорить цивилизованно? Так, как говорят со всеми остальными?

— Потому что ты не такой, как все.

«Потому что я любила тебя».

— Мы можем это сделать, так ведь? Просто поговорить с глазу на глаз, похоронить призраки. Я недолго пробуду в городе. Решай: или сейчас, или никогда. Или мы по-прежнему будем прятаться друг от друга, или же поговорим начистоту о том, что произошло. Вини во всем меня, если тебе так удобнее. Признаюсь, я заслуживаю этого. Но давай перестанем делать вид, будто мы не существуем друг для друга.

Она посмотрела на пустой стакан из-под шерри.

— Когда ты хочешь увидеться?

— Я мог бы приехать прямо сейчас.

Маура бросила взгляд на окно и снова увидела разноцветные фонарики-сосульки, которые светили особенно ярко во внезапно опустившейся черноте ночи. За неделю до Рождества она чувствовала себя одинокой как никогда.

— Я живу в Бруклине, — произнесла она в трубку.

7

Сквозь пелену снега она различила фары его автомобиля. Он ехал медленно, высматривая ее дом, и все-таки проехал мимо, в самый конец аллеи.

«Ты тоже весь в сомнениях, Виктор, — подумала она. — Тоже задаешься вопросом, не ошибка ли это, и не лучше ли развернуться и поехать обратно в город?»

Автомобиль остановился у тротуара.

Маура отошла от окна и остановилась посреди гостиной, чувствуя, как забилось сердце и взмокли ладони. Звонок в дверь как будто застал ее врасплох, и она судорожно вздохнула. Она была не готова к встрече с ним, но Виктор уже стоял за дверью — не заставлять же его томиться на холоде.

Звонок прозвенел еще раз.

Она открыла дверь, и в дом ворвались снежинки. Они искрились на его куртке, на волосах, бороде. Это была классическая сценка в стиле канала «Холлмарк» — бывший любовник стоит на пороге, жадно вглядываясь в лицо женщины, а она не может придумать ничего лучше, кроме как сказать: «Входи». Ни поцелуя, ни объятий, ни даже рукопожатия.

Виктор зашел, скинул с себя куртку. Вешая ее в шкаф, она уловила знакомый запах, и ей стало трудно дышать. Она захлопнула дверцу и повернулась к гостю.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Как насчет кофе?

— Настоящего?

— Прошло всего три года, Маура, и ты уже забыла?

Нет, она не забыла. Кофе крепкий и черный — такой он любил. Маура испытывала знакомое волнующее чувство, когда вела его на кухню, а потом доставала из морозильника упаковку кофе «Сатро-Ростерс» в зернах. Это был их любимый сорт, когда они жили в Сан-Франциско, и ей до сих пор присылали свежие зерна из магазина раз в две недели. Брак может разрушиться, но некоторые связанные с ним привычки остаются. Она смолола зерна и запустила кофеварку, зная, что он медленно оглядывает ее кухню, оценивая холодильник «Саб-Зироу» из нержавеющей стали, плиту «Вайкинг» и столешницы под черный гранит. Она переделала кухню вскоре после покупки дома и сейчас испытывала гордость от сознания того, что он находится на ее территории, что она сама заработала все, на что он сейчас смотрит, заработала тяжелым трудом. В этом смысле их развод был относительно спокойным: они не предъявляли друг другу никаких имущественных претензий. После двух лет совместной жизни каждый из них просто забрал свою часть раздельного имущества, и они разбежались. Этот дом был только ее собственностью, и каждый вечер, переступая порог, она знала, что найдет все вещи на своих местах. И каждый предмет мебели был выбран ею и куплен на ее деньги.

— Похоже, ты наконец приобрела кухню своей мечты, — сказал он.

— И очень рада этому.

— Тогда скажи, неужели еда и впрямь вкуснее, если готовить на модной плите с шестью конфорками?

Маура не оценила его сарказма и выпалила в ответ:

— Если хочешь знать, вкуснее. И еще вкуснее, когда ешь из фарфоровой посуды от Ричарда Джинори.

— А как же старый добрый «Крейт и Баррел»?

— Я решила побаловать себя, Виктор. Перестала испытывать чувство вины оттого, что у меня есть деньги и я их трачу. Жизнь слишком коротка, чтобы жить как хиппи.

— Да ладно, Маура. Неужели жизнь со мной так ужасна?

— Ты заставлял меня думать, будто позволить себе немного роскоши — значит предать идею.

— Какую идею?

— Для тебя все вокруг было идеей. В Анголе люди голодают, поэтому грех покупать красивые скатерти. Или есть мясо. Или ездить на «Мерседесе».

— Мне казалось, что и ты так думаешь.

— Знаешь что, Виктор? Идеализм быстро надоедает. Я не стыжусь того, что у меня есть деньги, и не испытываю вины за то, что я их трачу.

Наливая кофе, она задавалась вопросом: доходит ли до него, что он, поклонник кофе марки «Сатро», пьет напиток, приготовленный из зерен, которые доставляют через всю страну (сколько топлива сожгли на авиаперевозке!). Или что чашка, в которую налит его кофе, украшена логотипом фармацевтической компании (полученная ею «взятка»!). Но Виктор молча принял чашку из ее рук. Странно для человека, повернутого на идеализме.

Именно эта страсть и увлеченность поначалу привлекли Мауру. Они познакомились в Сан-Франциско на конференции по медицине в странах третьего мира. Она выступала с докладом по организации процедуры вскрытия в этих странах; он рассказывал о человеческих трагедиях, с которыми сталкивались миссионеры фонда «Одна Земля». Стоя на трибуне перед хорошо одетой аудиторией, Виктор больше походил на усталого и небритого путешественника, чем на врача. Впрочем, он действительно был только что с самолета, прилетевшего из Гватемалы, и даже не успел сменить рубашку. Он вошел в конференц-зал с одной коробкой слайдов. У него не было ни написанной речи, ни заметок — только драгоценная коллекция снимков, которые сменялись на экране в трагической прогрессии. Молодая эфиопка, умирающая от столбняка. Перуанский мальчик с волчьей пастью, брошенный на обочине дороги. Казахская девочка, умершая от пневмонии, в похоронном саване. Каждую из этих смертей можно было предотвратить, подчеркивал он, комментируя кадры. Все это были невинные жертвы войн, нищеты и безразличия со стороны мирового сообщества. Его организация «Одна Земля» могла бы спасти этих несчастных. Но не хватало ни денег, ни добровольцев, чтобы предотвратить гуманитарную катастрофу.

Мауру тогда глубоко взволновала его речь. Он с такой горячностью рассказывал о палаточных больницах и передвижных кухнях, о бедняках, которые каждый день умирают незамеченными.

Когда в зале зажегся свет, она уже смотрела на него другими глазами. Перед ней был не неряшливый врач, а человек, который посвятил свою жизнь великой цели. Ее, превыше всего ценившую порядок и логику, неудержимо потянуло к этому мужчине с бешеной энергетикой, который ради благой идеи бросался в самые бредовые экспедиции.

А что он увидел в ней? Разумеется, не боевую подругу. Нет, она принесла в его жизнь стабильность и покой. Именно Маура вела их совместную бухгалтерию и организовывала домашнее хозяйство, она ждала Виктора дома, пока он бороздил «горячие» точки, перелетая с континента на континент. Его жизнь протекала на колесах, и в ней был избыток адреналина.

«Был ли он счастлив в этой жизни без меня?» — подумала Маура. Сейчас, сидя у нее на кухне за чашкой кофе, он не выглядел таким уж счастливым. Во многом он был все тем же Виктором. С лохматой головой, в мятой рубашке с истрепанным воротником — как всегда, полное пренебрежение к условностям. Но в чем-то он изменился. Постаревший, усталый, Виктор был каким-то присмиревшим, даже грустным; казалось, зрелость затушила его огонь.

Маура села со своей чашкой кофе за стол, и теперь они смотрели друг на друга.

— Жаль, что этот разговор не состоялся три года назад, — сказал он.

— Три года назад ты бы не стал слушать меня.

— А разве ты пыталась? Ты когда-нибудь призналась мне в том, что устала быть женой общественного деятеля?

Она уставилась в свою чашку. Нет, этого она ему не говорил. Она держала это в себе, как и все другие негативные эмоции. Злость, возмущение, отчаяние — все это выводило ее из себя, нарушало порядок жизни, и она была не в силах смириться. Подписав наконец бумаги о разводе, она испытала странное облегчение.

— Я и не догадывался, насколько тебе тяжело со мной, — сказал он.

— Разве что-то изменилось бы, если бы я сказала тебе об этом?

— Ты могла хотя бы попытаться.

— И что бы ты сделал? Ушел бы из «Одной Земли»? Компромисс был невозможен. Ты слишком увлекся ролью святого Виктора. Награды, почести. За то, что ты примерный муж, на обложку «Пипл» не поместят.

— Ты думаешь, я делаю все это только из-за наград, внимания и рекламы? Господи, Маура, ты же знаешь, насколько важна моя работа. Я ведь заслуживаю хоть какого-то уважения?

Она вздохнула.

— Ты прав, это было несправедливо с моей стороны. Но мы оба знали, что, отними у тебя твое дело, и ты заскучаешь.

— Да, это так, — признался он. И добавил еле слышно: — Но тогда я не знал, как буду скучать по тебе.

Маура оставила его последние слова без ответа. Позволила им обоим насладиться молчанием. По правде говоря, она и не знала, что сказать: его признание было большой неожиданностью.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он. — И, похоже, довольна жизнью. Так и есть?

— Да. — Ответ вырвался слишком быстро, почти автоматически. Она почувствовала, что краснеет.

— Новая работа тебя устраивает? — спросил он.

— Она держит меня в тонусе.

— Это забавнее, чем терроризировать студентов-медиков в университете?

Она рассмеялась.

— Я не терроризировала студентов.

— Они бы не согласились.

— Я просто ставила им высокую планку, вот и все. И они почти всегда справлялись с поставленной задачей.

— Ты была хорошим преподавателем, Маура. Я уверен, в университете были бы рады принять тебя обратно.

— Все мы стремимся вперед, правда? — Она чувствовала его взгляд и намеренно придала лицу непроницаемое выражение.

— Я тебя видел вчера по телевизору, — сказал он. — В вечерних новостях. Сюжет про нападение на монахинь.

— Я надеялась, что не попаду в кадр.

— А я сразу заметил тебя. Ты как раз выходила из ворот.

— Это один из минусов моей работы. Всегда приходится быть на виду.

— Тем более в таком деле, могу себе представить. Сюжет прошел по всем телеканалам.

— И что говорят?

— Что у полиции нет подозреваемых. Мотив остается неизвестным. — Он покачал головой. — Это действительно как-то нелогично — нападать на монахинь. Если только речь не идет об изнасиловании.

— А что, это более логично?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Да, она знала, знала и самого Виктора достаточно хорошо, чтобы понять: не стоит обижаться на его комментарий. В самом деле, между хладнокровным сексуальным хищником и психопатом, не способным воспринимать реальность, есть большая разница.

— Сегодня утром я делала вскрытие, — сказала она. — Множественные черепные травмы. Порвана средняя мозговая артерия. Он бил ее снова и снова, возможно, молотком. Не уверена, что в этом нападении присутствует логика.

Он покачал головой.

— Как ты справляешься с этим, Маура? От красивых и чистых больничных смертей ты перешла к сущим кошмарам.

— Я бы не сказала, что смерть в больнице всегда красивая и чистая.

— Но ведь не сравнить с трупами убитых! Она была молодая, так ведь?

— Всего двадцать. — Она замолчала, едва не проговорившись о том, что обнаружила во время вскрытия. Раньше они охотно делились врачебными сплетнями, доверяя друг другу и не сомневаясь в том, что информация останется конфиденциальной. Но эта тема была слишком мрачной, а Маура не хотела впускать Смерть в их дальнейший разговор.

Маура встала, чтобы налить еще кофе. Вернувшись к столу с кофейником, она сказала:

Страницы: «« « 23456789 » ... »»