Ревизор: возвращение в СССР Винтеркей Серж
Я крутил в руках газету «Труд». Такой раритет! Правда, выглядит она, как свежая.
Прочитал дату: Вторник, 9 февраля 1971 год.
Да ладно!
Ещё раз перечитал: 1971 год.
Ну, так-то всё становится на свои места.
Вспомнив, зачем сюда пришёл, занялся делом. Потом дёрнул за клизму, из бачка наверху слилась вода. Толчок по уши зарос коричневым мочевым камнем. Он-то и воняет. Вот, жили!..
Надо идти. Я вышел в коридор и побрел дальше. Моё шарканье гулко отдавалось под сводами высокого потолка. В холле никого не было. Тускло горела только дежурная лампочка над входной дверью. Проходя мимо окна я заметил милицейский уазик у крыльца больницы. Значит, старший сержант был ещё где-то здесь.
Свет был только в приемном, я направился туда. До уровня моего роста стёкла в двери были закрашены белой краской. За дверью слышалось какое-то похрюкивание и позвякивание. Я постучался.
В приемном резко всё затихло. Я постоял немного и постучался ещё раз. Вдруг дверь резко распахнулась, и передо мной оказался старший сержант Ефремов.
— Тьфу! Это ты! Жертва аборта! Напугал! — гаркнул он, залепил мне увесистый подзатыльник и пошёл обратно к столу, за которым сидел доктор Юрий Васильевич.
Что я сделал-то?! Может, они бухали тут? Но я не заметил ничего подозрительного. На девственно чистом столе перед доктором стоял только металлический штатив с двумя рядами пробирок.
— Чего тебе? — раздраженно спросил меня доктор.
Я замялся, не знал, что сейчас курят, сигареты или папиросы. Но вспомнил, как в палате говорили «курево».
— Меня Николаев прислал. Он просил узнать, нет ли у вас с собой курева. А то он своё утопил.
— Есть, — сказал Вениаминович. — Иди в машине возьми, в дверце.
И он сел за стол, не обращая больше на меня никакого внимания. Они с доктором взяли по пробирке со штатива, чокнулись ими и залпом выпили. Доктор сделал такое лицо!.. Всё понятно. Занюхав рукавом, он посмотрел на меня, так и стоящего в дверях.
— Ну, что тебе ещё? — спросил он.
— А ключи?
— Какие?
— От машины.
— Иди отсюда! — погнал меня старший сержант. — Ключи ему.
Я вернулся в холл. Ничего не понимая, направился к выходу на улицу. Дверь была заперта на засов. Я отодвинул его и вышел на крыльцо. Стояла тихая морозная ночь. Редкие тусклые фонари освещали только небольшое пространство вокруг себя, выхватывая из темноты частные дома. Картина эта напомнила мне онлайн-открытки с похожими сюжетами: вечер, уютный деревенский домик в снегу, свет в окошке, дымок из трубы и надпись «Позвоните родителям!».
Стоя в пижаме на голое тело и в тапках без задников на босу ногу я моментально замёрз. Торопливо подошёл, стараясь не потерять тапки, к милицейскому уазику и дёрнул водительскую дверь. Она открылась. Ефремов не запер машину.
Я пошарил в дверце и вытащил начатую красную пачку сигарет «Прима». С детства таких не видел. Забыл уже, что и были они раньше.
Я открыл пачку, понюхал, вытащил одну сигарету, она была без фильтра. И не похоже, что этой пачке 100 лет в обед. Она выглядела как новая. В голове снова мелькнула мысль, что так и умом тронуться можно. Отбросил эту мысль в сторону, напомнив себе, что решил расслабиться и посмотреть за развитием событий.
Держа в руке заветную пачку Примы, я захлопнул дверь машины и поспешил в больницу. Чуть не забыл запереть засов. Шаркая тапками вернулся к приёмному и постучал в дверь.
— Ивлев! Твою мать! Ты штоль опять? — услышал я дикий рык Ефремова. — Хорош стучаться!
— Я там Приму начатую нашёл и всё, — доложил я, заглянув одной головой в приёмный.
— А что ты там ещё хотел найти? — хохотнул доктор. — Табачный киоск?
Они оба заржали. Алкаши.
Я вернулся к себе в Хирургию. Свет в палате остался только дежурный: тусклая лампочка над дверью. На стуле у моей койки лежало тонкое шерстяное одеяло и маленькое вафельное полотенце. Иван уже был укрыт и, похоже, спал. Зато дедок Митрич ждал меня.
— Ну, что? — спросил он меня.
— Есть полпачки Примы.
— Давай!
— Не дам.
— Чего?!
— Это не моё. Это Ивану передали. Вот проснется и сам даст.
— Дай ему сигарету, — вдруг сказал Иван.
Он еще не заснул, оказывается.
Я послушно подошёл к деду и протянул ему пачку. Дед вытащил три сигареты и вернул пачку мне, а я передал её Ивану.
— Хорошо, что ты успел догнать Вениаминыча, — проговорил он, вытаскивая одну сигарету.
— Да они с доктором бухают в приемном, — возразил я.
— Они могут, — блаженно улыбаясь, сказал Митрич, прикуривая сигарету.
— Ты что, старый! Здесь курить будешь? — не выдержал я.
— А кто мне запретит? Ты штоль? — беззлобно ответил Митрич, выпуская струю дыма.
— Кинь спички, — попросил Иван деда. Митрич кинул коробок ему на одеяло, Иван кивком попросил меня прикурить.
— Вы что все здесь, с дуба рухнули? — растерянно спросил я их. — Вы что в палате курите?
— А где нам курить? — не понял Иван.
— Блин. Ну, на улице, — предложил я.
— Ты ещё скажи, в туалете, — съехидничал дед.
— Вы про пассивное курение что-нибудь слышали? — начал заводиться я.
— Не, не слышали. И слышать не хотим! — послал меня Митрич.
— Вдыхать сигаретный дым некурящему человеку гораздо вреднее, чем курящему затягиваться, — настаивал я на своём.
— Угомонись. Нас большинство, — выставил свой аргумент Иван.
— А может четвертый сосед тоже против! — возразил я.
— Он не против. Ему пох*й, — ехидно прошептал дед. — Его любовник жены избил, когда этот раньше времени из командировки вернулся.
Я молчал. Перспектива круглосуточно находиться в курилке меня совсем не радовала. Если мне нет 18 лет, то я ещё ребёнок, и надо требовать перевода в другую палату.
— Вань, а мне сколько лет? — спросил я.
— Ну ты спросил! — заржал дед.
С появлением курева настроение у всех улучшилось.
— Ну, мы с твоей сеструхой в 8 класс пошли, а ты в первый. Мне сейчас 24, значит, тебе 16, — не торопясь вычислял Иван, время от времени затягиваясь сигаретой и выпуская клубы дыма.
— Получается, я еще несовершеннолетний?
— Получается.
— Значит, мне положено в детскую палату.
— Зачем? — не понял Митрич.
— Хочу в палату для некурящих, — объяснил я.
— Не кипишуй, — осадил меня Иван. — Спи давай. Мы не будем больше курить.
— Сегодня! — подсказал дед и опять заржал.
Весёлые какие. Мать их за ногу. Я только обрадовался, что курить не тянет. Когда сердце у меня начало тарахтеть не по-детски, за полгода где-то до ДТП, медики запретили мне курить. А курил я, на минуточку, с 8 лет! Все эти полгода промучился: курить тянуло. А сегодня вдруг почувствовал: свободен! Это так здорово!
Я улегся. В мыслях мелькали сумбурные события сегодняшнего дня. Я никак не мог понять, что со мной произошло. Как я мог переселиться в другое тело в прошлое? Что стало с моим старым телом? Я умер? Мазда хорошая машина, там подушек сколько. И они сработали, я слышал. Похоже, сердце у меня, всё-таки, оттарахтелось. А мальчишка? Если я занял его место здесь, получается, он умер? В смысле, утонул и покинул тело? Никогда не верил в реинкарнацию, но тут задумался и сам не заметил, как уснул.
Проснулся я от громких голосов и яркого света. Чувствовал я себя совсем невыспавшимся. Мне казалось, что я только мгновение назад заснул.
В палате царила какая-то суета. Сестра раздала нам стеклянные ртутные градусники.
— Который час? — спросил я.
— Шесть, — ответила она, пытаясь растормошить нашего четвертого соседа.
Она резко повернула его на спину и сдернула одеяло. Мужчина застонал, держась за сердце. Лицо его было одним сплошным синяком. Я сразу проснулся. Сестра крикнула:
— Позовите кого-нибудь!
— Кого? — не понял я.
— Марину или Юрия Васильевича!
— Понял! — подхватился я и босиком побежал искать врачей. Каменный пол был ужасно холодный. Я выбежал в холл, там никого, забежал без стука в приёмный. Там на кушетке спал Ефремов, а доктор спал, сидя за столом.
— Подъём! — заорал я что есть дури.
Глава 3
Четверг, 11.02.71 г. Святославская городская больница.
Мужики сразу повскакивали.
— Что ещё? — первым включился доктор. Тренированный. Старший сержант немного тормознул, но тоже быстро пришёл в себя.
— Там больной помирает! — доложил я.
— Где там? — недовольно переспросил Юрий Васильевич, выходя в холл.
— У нас в палате, в Хирургии.
Доктор быстрым уверенным шагом направился к нам. Я за ним. Ноги замёрзли! Первым делом, когда мы вошли в палату, я засунул их в свои тапки.
— Только что загрузился, — доложила сестра.
Доктор наклонился над мужиком, потом вдруг резко схватил его за руку и за ногу и сдернул с койки на пол. Быстро встал перед мужиком на колени и своим здоровенным кулачищем с размаху ударил его по груди. Потом ещё раз.
Сестра в этот момент держала мужика за горло.
— Есть, — сказала она, — даже отжиматься не пришлось.
Доктор отхлестал мужика по щекам, и тот открыл глаза.
— Так. Надо его на койку поднять, — сказал доктор.
— Что ж вы, батенька?! — осуждающе выговорила сестра мужику.
Бедный мужик хлопал глазами, пытаясь приподняться, но доктор ему не позволил.
— Помогите мне, — потребовал Юрий Викторович.
Я подошёл к нему, но меня отодвинул Ефремов, стоявший, как оказалось, всё это время в дверях.
Вдвоем с доктором они подняли мужика на его койку.
— Тощий, а такой тяжёлый, — кряхтя, проворчал старший сержант.
— Ты давай это брось, — сказал мужику доктор, держа его за запястье. — Ещё не хватало из-за бабы сдохнуть.
— Я не из-за бабы, — промычал мужик, — я из-за детей переживаю.
В этот момент сестра принесла штатив с полной бутылью. Я даже не заметил, когда она успела выйти из палаты. Заметил только, когда вернулась.
— И из-за детей не надо так убиваться, — успокаивающим голосом сказал доктор и поставил мужику в вену капельницу, — зачем детям отец в белых тапочках?
Сестра примотала иглу бинтом к руке и ушла. Доктор ещё немного постоял и тоже ушёл. Никто и слова не сказал, что в палате сигаретный дым коромыслом.
— Петрович. А давай хату им спалим, — сочувственно предложил Митрич мужику.
— Это моя хата, — ответил равнодушно Петрович. Успокоительное ему, что ли, вливают? Лежит как зомби, в потолок уставился. У него, похоже, нос сломан. Но чуть не скопытился он сегодня не от этого. С сердцем шутки плохи. Уж я-то знаю.
Но доктор. Красавчик. Голыми руками Петровичу движок завёл.
Как здесь интересно.
Ещё бы понять, с какого перепугу Пашка Ивлев с моста бросился? Молодой же, вся жизнь впереди.
Пришла медсестра.
— Варлен Дмитриевич, укольчик! — обратилась она к деду.
— Нет меня, — спрятался под одеяло дед.
— Рано ты, горемычный, прятаться начал, — подколола деда сестра, стаскивая с него одеяло, — сорок уколов! А сейчас только третий.
— Вот ты ехидна, Валька! — обиженно заявил Митрич, заголяя живот.
— А не надо было лису хватать, — строго сказала она, уколола деда и вышла из палаты.
— Она курицу задушила! — крикнул Митрич ей вдогонку, сжимая кулаки то ли от боли, то ли от ненависти к лисе.
— Вилами её надо было, — посоветовал Иван.
— Тебя лиса бешеная покусала? — удивился я.
— Может и не бешеная. Но всё равно тварь. Всю икру разодрала, — ответил дед, задирая на правой ноге пижаму и показывая толстый слой бинтов с жёлтым пятнами.
— А что за имя такое: Варлен? Иностранное? — полюбопытствовал я.
— Сам ты иностранный. Варлен это Великая АРмия ЛЕНина, — гордо сказал дед.
— Понял, — усмехнувшись про себя сказал я и лёг на кровать. В животе заурчало.
— А когда здесь кормят? — спросил я.
— Жрать хочешь? Значит, жить будешь, — отозвался Иван. — Скоро, наверное, накормят. Митрич, когда завтрак?
— В 8 утра. Ещё час ждать, — ответил дед.
А есть так хотелось! Такого сильного голода я давно не испытывал. Что значит молодой организм. А мозги старые. Передо мной здесь такие возможности открываются исключительные. Рациональная часть моей личности все еще отказывалась до конца поверить в произошедшее. А вот эмоции давали о себе знать. Периодически ловил себя на том, что испытываю что-то похожее на эйфорию, ловя кайф от ощущения молодости, силы, бурлящей в жилах энергии.
И всё же. Почему ты, братец Пашка, с моста прыгнул? С высоты своего опыта я видел только одну объективную причину для такого поступка: смертельная болезнь с мучительным концом. Со всем остальным можно и нужно жить.
Хотя в юности любой мало-мальский стресс воспринимается как трагедия вселенского масштаба.
Я прикидывал варианты «трагедий», с которыми мог столкнуться Пашка.
Первое, что пришло в голову: несчастная любовь. Влюбился паренек в девицу стервозную. Сам-то с виду неказист, шансы закадрить не самые лучшие, мягко говоря. А она может еще поиздевалась как-то или условие какое поставила невыполнимое. Мог пойти с горя и сигануть. Хотя, конечно, такой сценарий говорит не в пользу Пашкиного характера. Глупость откровенную спорол.
Второе: с родителями не повезло, они алкаши или психопаты. Но всегда можно сбежать от них, поступив учиться куда-нибудь, где есть общага. Да хоть в суворовское училище.
Третье: в школе с учителями или одноклассниками проблемы. — Смотри вариант номер два.
Безвыходных положений не бывает.
В палату заглянул Ефремов и кивком головы вызвал в коридор Николаева. Коротко проинструктировал его о чём-то и ушёл. Иван вернулся на свою кровать и опять закурил.
У меня уже в горле першит от дыма и глаза слезятся. Ну ничего. Скоро у них сигареты закончатся.
Из коридора послышался громкий стук каблуков, в комнату почти вбежала женщина лет пятидесяти плюс-минус. Выше среднего роста, тёмно русая, стройная, миловидная. Ей бы выспаться и была бы красавица.
— Павлик! Сынок! — бросилась она ко мне.
Я резко сел в койке. Вот так номер. Это моя матушка. Она присела рядом, обняла меня и расплакалась. В дверях показался Ефремов.
— Ну-ну, — обнял я её за плечи, — всё хорошо.
— Ты не пришёл вчера домой! — сквозь слёзы жаловалась матушка. — Я ходила к участковому. А ночью позвонили, сказали, что ты в реку упал, и тебя отвезли в больницу.
В реку упал — хорошо сказано. Она не знает, что я сам прыгнул? Или не хочет говорить при всех? Я взглянул на старшего сержанта. Он молча стоял в дверях и многозначительно сверлил меня взглядом. Что-то тут не то.
Ну упал, так упал.
— Тут такое дело, — начал я. — Похоже, я вчера головой сильно ударился. Короче, не помню я ничего. Совсем ничего.
— Как?! — опять зарыдала почти уже успокоившаяся мать.
— Как-то так, — не нашелся я, что ей ответить.
Матушка оглянулась на Ефремова. Тот только развёл руками.
— Но что-то же ты помнишь?! — в надежде спросила она.
— Последние несколько часов помню. И всё, — соврал я.
— Как же так?! — прижала она к губам непонятно откуда взявшийся тряпичный носовой платок. — Но это же пройдёт?
Матушка опять оглянулась на старшего сержанта. Тот пожал плечами.
— Вы бы к доктору зашли, — подсказал он ей.
— Да-да, — сказала матушка, вставая, — иду!
Она вышла из палаты. Мне она понравилась. Мягкая, нежная, немного неуверенная. Обо мне так искренне беспокоится! Это так трогательно.
Я посмотрел на старшего сержанта. Он стоял, опершись на дверной косяк, и курил!
— А можно мне в палату для некурящих? — спросил я.
— Ты будешь лежать здесь. Под присмотром Николаева, — тихо, но жёстко ответил Ефремов. — Или мы с доктором дадим ход твоему делу, и ты ляжешь в психушку, — проговорил он с нажимом. — И тебя поставят на учёт. Выбирай.
У меня челюсть отвисла. Так меня здесь опекают? Исправляют мои ошибки? Не дают пацану испортить себе жизнь? За какие такие заслуги? Или не так: за чьи заслуги? Явно не Пашки Ивлева. Похоже, у меня батя здесь в авторитете.
И мама у Пашки хорошая. Так что родители-придурки это похоже не его случай. Причину Пашкиной «трагедии» надо искать в другом.
В палату вернулась мама. Лицо ее было встревожено. Она села ко мне на койку и погладила по голове.
— Я на работу. Скоро придёт бабушка, принесет поесть и тёплые вещи, — сказала она, поцеловав меня в лоб.
О, ещё и бабушка есть. Парень вообще в шоколаде.
Матушка ушла. А я лежал и обдумывал ситуацию.
— Как настроение? — подсел ко мне Николаев. Ему явно что-то было нужно.
— Нормально, — ответил я, вопросительно взглянув на него.
— Как самочувствие?
— Нормально.
— А с моста вчера чего сиганул?
— Я не помню. Может, я поскользнулся и нечаянно упал?
— Конечно, — задумчиво проговорил Иван. — Нечаянно через перила перелез…
— Я честно не помню. Может, конфликт какой-то с кем-то? Ты ничего не слышал? — спросил я.
— Нет.
— Может, в школе что? — не терял надежду я.
— Не знаю.
— Может у меня любовь безответная?
— Гадать можно до второго пришествия, — оборвал меня Иван.
— А кстати, какое сегодня число?
— 11 февраля.
— Семьдесят первый год?
— Ну а какой же?
— Я так, уточнил просто.
— Завтрак! — послышался в коридоре зычный женский голос.
— О! Поедим! — обрадовался я. — Пойдемте?
— Куда? — хором спросили Митрич и Иван.
— На завтрак.
— Сиди. Сюда принесут, — осадил меня дед и сел в кровати. Он вообще мало ходил. Видимо, лиса его сильно потрепала.
Я ждал, сидя на кровати и нетерпеливо потирая руки о колени. Вскоре дородная высокая хохотушка, похожая на Нонну Мордюкову, в белом халате с темной косой, торчащей из-под белой косынки, вкатила в палату двухуровневую тележку, похожую на сервировочный столик на колесиках.
На тележке сверху я разглядел разваренную гречневую кашу в мисках из нержавейки. На втором уровне стояли кружки, накрытые подносом с хлебом. На каждом ломтике хлеба маленький кусочек масла.
— Проголодались?! — громко спросила буфетчица. — Налетай!
С её появлением как будто ураган в палату ворвался. Хохотушка проворно расставляла нам миски с кашей и кружки по высоким табуреткам у изголовья коек. Потом положила каждому на кружку ломтик хлеба с маслом.
— Приятного аппетита! — хохотнула она и скрылась в коридоре со своей тележкой.
Я был очень голоден. Жидкая каша закончилась быстро. Ложки у меня не было, и я кашу просто выпил и вылизал миску. Чай я выпил еще перед кашей, так как не пил со вчерашнего вечера. Дожевывая несчастный ломтик хлеба вместе с кусочком масла, я огляделся вокруг.
Митрич, заметив мой голодный взгляд, предложил мне свою кашу, так и стоявшую нетронутой на его прикроватном табурете.
— А ты? — спросил я его для приличия, находясь на низком старте у своей койки. Митрич только махнул рукой.
Вторая тарелка с кашей продержалась чуть больше, её я вылизывал уже не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Сложив пустые миски одна в другую, я, наконец-то, заметил, как переглядываются Иван и Митрич.
— Аппетит хороший. — с усмешкой сказал Иван.
Мне было всё равно. Утолив голод, я почувствовал острое желание взять под контроль свою новую жизнь. Я подсел к Ивану.
— Как думаешь, долго мне здесь ещё торчать? — спросил я его.
— Если бы ты мог мне объяснить, по какой причине вчера с моста сиганул, я бы знал, что тебе ответить, — сказал он серьезно. — А так, пока мы не выясним, что тебя заставило это сделать, будешь сидеть здесь.
— Но почему? Я же не собираюсь повторять попытку.
Читать бесплатно другие книги:
