Ревизор: возвращение в СССР Винтеркей Серж

На сундуке, прислоненный к стенке, стоял портфель из толстой рыжей кожи, местами протёртый, с заломами и царапинами. Я расстегнул по очереди две пряжки и осмотрел содержимое. Мятое тёмно-синее трикотажное трико, белая майка-алкоголичка и стоптанные полукеды лежали вперемешку с тетрадями. Учебников не было. Зато я вытащил из портфеля седьмой том собрания сочинений Артура Конан Дойля. Седьмой том! Я в своё время в Москве такой роскоши не видел. Я сгреб в портфель всё, что из него выудил и, выключив свет в сенях, прошёл к себе.

Сев перед открытым секретером, начал выкладывать из портфеля его содержимое на столешницу. Трико, майку и кеды я бросил на пол. Зима же, лыжи должны быть, вроде.

Несколько тетрадок, деревянная линейка, простой карандаш, огрызок ластика. В узком пенале лежала деревянная палочка с металлической трубкой на конце, в зазор между трубкой и палочкой вставлено стальное перо. В пенале лежало ещё несколько сменных перьев.

Я смотрел на эту, с позволения сказать, ручку и не знал, то ли плакать, то ли смеяться. Я видел такие на почте, когда был маленький. К ней, вроде, ещё чернила прилагаются. Где-то должна быть чернильница. Я порылся в портфеле и в одном из двух внешних карманов обнаружил нечто. Стеклянная баночка с загнутыми внутрь краями. Я догадался, что это чернильница только по тому, что она была вымазана чернилами. Я крутил её в руках, заглядывал внутрь, наклонял. По плеску, было понятно, что чернила там есть. Но при наклоне банки они сливались в загнутые внутрь края. Если не переливать чернила выше определённого уровня, то фиг они прольются. Гениальная конструкция.

— Что ты всё её крутишь? — спросила меня Эльвира. — Не наигрался за столько лет?

Я поставил чернильницу на столешницу секретера и решил попробовать писать пером и чернилами. Взял кусочек тетрадного листка с полки, перо на палочке и макнул его в чернильницу.

Тушите свет! Чернила — это абсолютное зло!

Можно я возьму академ, пока шариковые ручки не появятся?

У меня не то, что каллиграфии, у меня просто что-то написать не получилось. Как я буду учиться? Я вышел в кухню к бабуле.

— Ба. А нет ли у нас перьевой ручки?

— А куда ты свою дел?

— У меня только перо на палочке. А мне бы… Как её? — я пытался вспомнить как назывались ручки с чернилами внутри. — Автоматическую…

— Авторучку?

— Точно, — обрадовался я.

— А пером писать как всегда?

— Не получается. Забыл, как это делается.

Бабушка покачала головой, встала и ушла в соседнюю комнату. Скоро она вышла, держа в руках чёрную авторучку и протянула мне.

Да ладно. Parker.

— Тоже трофейный? — спросил я.

— Подарок, — скромно ответила бабуля.

— Классная вещица. Давно ею пользовались? — озабоченно спросил я и попробовал провести пером ручки по руке. Перо было совершенно сухим, — как бы капилляр засохшими чернилами не забился.

Я пошел искать у Пашки в секретере чернила. Искал-искал, а они перед носом стояли. Плохо, когда не знаешь, как искомый объект выглядит.

Я заправил ручку и попробовал писать. Другое дело! Будущее сразу окрасилось в радужные краски. Настроение у меня улучшилось.

Я вышел в кухню, потрогал чайник на печке. Он был горячим. Я набодяжил себе чаю и сел к столу. Эльвира штопала носки. Что она видела под этой лампой? Но, честно говоря, это сейчас было самое освещенное место в доме. Надо будет что-то с этим сделать.

Я взял томик Конан Дойля и приготовился почитать за столом за чашкой чая. Но вспомнил про деньги в бушлате. Надо их куда-то переложить. Подальше положишь, поближе возьмёшь.

Я встал и забрал деньги из кармана бушлата, подошёл к своему секретеру и внимательно осмотрел его в поисках места для нычки. Старинная мебель всегда имела потайные места. Но на то они и потайные, чтобы их так просто нельзя было найти. Я взял с полки готовальню, засунул туда сложенные вчетверо купюры и с чувством выполненного долга сел за стол читать.

Оставшийся вечер мы просидели вдвоем с бабулей в тихой уютной обстановке.

Засыпая, я подумал, что сегодняшний день был очень, очень длинным. Я так много всего успел сделать!

Проснулся от шебуршания на кухне. В окнах уже вовсю светился день. Я встал и вышел на кухню.

— Доброе утро, — поздоровался я с бабушкой. — Где можно лицо ополоснуть?

Она, ни слова не говоря, набрала ковшик холодной воды из ведра и плеснула в рукомойник на стене. Потом добавила туда же горячей воды из чайника.

— А что, вода не остыла за ночь? — удивился я.

— Остыла, — невозмутимо ответила Эльвира. — Я утром печку топила, она опять нагрелась.

— Два раза в сутки приходится печку топить? — уточнил я. — Это же сколько дров надо!

Умывшись я обратил внимание, что чистая вода у них в ведре. И помои под умывальником в другом ведре. Эти вёдра же кто-то приносит и выносит, дошло, наконец, до меня.

Эльвира поставила мне тарелку с ячкой. Не стал спрашивать про молоко или масло. Уже догадался, что к чему. Так и съел пустую кашу.

— А воду где берёте? — спросил я, наливая себе чай. — Откуда носите?

— Летом в колодце во дворе. А сейчас колодец замёрз. С колонки на улице носим.

— Понятно. А помои куда выливать?

— За сортиром куча травы с лета. Туда льем.

— Понял. Ты сама не таскай, меня зови, — наказал я ей как можно строже. — А дрова где берёте?

— Привозят с леспромхоза. Заказываем сразу машину.

— Уже колотые?

— Да прям. Сами колем.

— Как сами? Вы с матерью сами топором машете?

— Сами мужикам за это платим.

— А, я уж испугался. Понятно, что «есть женщины в русских селеньях», но не до такой же степени, — я развёл руками, а бабуля многозначительно ухмыльнулась.

— А где можно зубы почистить? — спросил я бабушку, — как ни смотрел, нигде не мог найти пасту и стакан со щетками.

Бабушка молча открыла небольшой шкафчик над рукомойником и дала мне допотопного вида щетку и небольшую круглую коробочку. На коробочке я увидел надпись: «Зубной порошок».

Мне поплохело. Без шуток, по-настоящему стало плохо. Нахлынули потоком воспоминания. По спине побежал холодок. Мои взаимоотношения с советской стоматологией в свое время были настолько сложны, полны боли и разочарований, что страх перед лечением зубов я более-менее преодолел уже в весьма солидном возрасте. Ну очень не везло мне на врачей-стоматологов в детстве. В голове чередой проносились образы прошлого: зубоврачебный кабинет в школе, эта мечта испанского инквизитора, безграмотная врач в поликлинике, отправившая меня на удаление зуба, который, как потом выяснилось, спокойно можно было вылечить, еще один врач, удаливший мне здоровый зуб вместо больного и дальше еще целый список моих мытарств, который был очень длинным. Видимо, я довольно сильно побледнел и напрягся, потому что бабушка вдруг спросила:

— Что с тобой? Забыл, как пользоваться зубным порошком?

— Да нет. Помню. Все в порядке, — я постарался взять себя в руки, — задумался просто.

А сам сделал себе в голове пометку обязательно продумать вопрос тщательного ухода за полостью рта. Пока что у Пашки проблем с зубами не было, по крайней мере по моим ощущениям. Надо сделать так, чтобы их и не возникло максимально долго. Благо, продукты пока хорошие. Всякой химии особо не сыплют. Уже большое подспорье.

Я кое-как разделался с чисткой зубов, выиграв сражение с зубным порошком, и поинтересовался у бабушки:

— Какие планы на сегодня? Надо помочь что-нибудь?

— Хотела сходить к Никифоровне насчет ботинок тебе поговорить.

— А что насчет них говорить? — не понял я. — Ты хочешь сказать, что ботинок в магазинах тоже нет? А Никифоровна их где возьмёт?

— Она на базе работает. Может достать.

Достать. Точно. Было такое слово. Не купить, а достать.

— Пойдёшь со мной. Вдруг у неё дома что-то есть. Сразу померяем. И гречку заодно заберём. Она мне обещала мешок насыпать. Как раз поможешь донести.

— Мешок? Это сколько килограмм? А есть какие-нибудь санки?

— Зачем тебе санки?

— Так мешок везти.

— Какой?

— Блин. Гречки мешок. Тебе обещали насыпать.

Бабуля молча достала из корзинки небольшой тряпичный мешок с удавкой. Мы в таких сменку в школу носили.

— Ну, сколько здесь килограмм поместится? Три? Пять? — спросила она. — А потом, она может ещё и не полный мешок насыпет.

— Вот и поговорили глухой со слепым, — проворчал я. — Мешок гречки. Звучит-то как!

— Что ты там бормочешь?

— Не надо санки. Так донесу.

Бабуля ушла в свою комнату. Я допил чай. Хотел уже пойти одеваться, как заметил, что бабушка растерянно стоит перед открытыми полками бельевого шкафа. Я остановился, по ее виду понял: что-то случилось. Она принялась перебирать постельное бельё на одной из полок. Понятно: деньги там прячет. У меня мать тоже так прятала.

— Ты чего там закопалась? — спросил я намеренно беззаботно.

— Да, двадцать рублей найти не могу. Спрятала куда — то, — растерянно ответила Эльвира.

Вот теперь понятно, где Пашка часть денег взял! Засранец. А остальные откуда были? Размышляя я пошел к себе, достал из готовальни купюры, также сложенные вчетверо, зажал их в ладони, чтоб видно не было и вернулся в спальню к бабуле.

Она сидела, осунувшись, на кровати. Внимательно взглянула на меня, когда я вошёл.

— Давай поищу, — предложил я. И, не дожидаясь разрешения, начал перебирать аккуратно сложенные то ли простыни, то ли наволочки. Загородив собой полку, я расправил купюры и засунул их в белье.

— Ну, вот же они! — отошёл я от полки и показал ей купюры между простынями.

Бабушка тотчас встала и подошла ко мне. Схватив купюры, она недовольно передразнила меня:

— Вот же они.

— Так бывает, — попытался успокоить её я. — Не заметила.

Она улыбнулась. Вроде обошлось. А Пашка тот еще фрукт был, оказывается. У родных деньги таскал. Последнее дело!

Мы оделись и пошли кругами к Никифоровне. Я сначала не понял, что это за маршрут такой «По магазинам». Но потом вспомнил, мы тоже с матерью, как она получит аванс или получку ещё дня три после её работы «ходили по магазинам», не за чем-то конкретным, а вдруг что-то купим. Я нужен был на случай ограничений типа «две банки сгущёнки в одни руки».

Помню, мы с матерью хапнули двадцать рулонов туалетной бумаги, отстояв невменяемо огромную очередь. Давали не больше 5 рулонов в одни руки. Мы занимали очередь дважды с небольшим интервалом. В одном месте стоял я, в другом мать. Сначала мы один раз взяли десять рулонов на двоих, потом еще раз. Нам отрезали кусок шпагата, и мы на этот шпагат нанизали рулоны как бусы, и мать так и шла по улице довольная, гордая с двадцатью рулонами туалетной бумаги на шее.

Мы с бабулей зашли в гастроном. Я внимательно осмотрелся. В магазине было несколько отделов. В бакалейном отделе полки были заставлены бумажными пакетами с сахаром, мукой, крупами, макаронами. На полках стояли бутылки с подсолнечным маслом и уксусом. Продавались в ассортименте карамельки, ириски, сухари, баранки, сушки, вафли. Чай, какао, кофе и кофейный напиток. Соль, спички, сигареты тоже были в этом отделе. Имелись и яйца.

В молочном отделе весь холодильный прилавок был заставлен бутылками молока. Потом я обратил внимание, что у них крышечки из фольги были разные. Тут же вспомнил, те, что белые, это молоко, зелёные — кефир. Были еще бежевые на ряженке, но что-то я ее здесь не видел. Даже в пальцах возникло это характерное ощущение, когда продавливаешь крышечку, открывая бутылку. Удивительная вещь память, вроде все забыл прочно, а стоит вспомнить, как тут же образ обрастает множеством подробностей.

В соседнем холодильном прилавке я увидел большие кубические куски жира и маргарина. Пачки сливочного масла. Плавленые сырки нескольких видов. Была даже вареная колбаса с жиром.

Вне холодильников возвышались аккуратные пирамиды из однотипных рыбных консервов в металлических или стеклянных банках. Бутылки с минералкой. Лимонад. На нижних полках стояли рядами трёхлитровые разноцветные банки с соками.

Ещё один прилавок изображал мясной отдел. Там лежали жалкого вида куры, пельмени, сало. Мороженая рыба нескольких видов. Пока мы стояли и разглядывали синюшных кур, на прилавок выложили мясное рагу. Бабуля сразу оживилась и попросила взвесить килограмма два. Я громко зашептал ей, чтобы брала больше. 84 копейки килограмм. Это ж халява. Нам взвесили чуть больше трёх килограмм. Бабушка дала мне пятёрку, я побежал пробивать в кассу 2 рубля 65 копеек.

Кассирша была вчерашняя. Когда подошла моя очередь в кассу, я положил на подставку свою пятёрку и назвал стоимость рагу.

Кассирша пробила, положила на подставку чек и пару монет: 20 и 15 копеек. Я стою, жду ещё два рубля. Кассирша нагло на меня посмотрела.

— Следующий, — громко сказала она.

— Нет женщина, — спокойно, но настойчиво сказал я. — Сначала Вы со мной рассчитаетесь.

— Я тебе уже всё сдала, — уверенно отшила меня кассирша.

— Вы мне с пятёрки дали сдачу, как с трояка, — я всем своим видом показывал и ей, и очереди, что никуда не уйду отсюда, пока мне не отдадут мои деньги. — С Вас ещё два рубля.

И, подумав, добавил:

— И за вчера 10 копеек.

Очередь всего из трех покупателей роптать почему-то начала на меня. Я их быстро поставил на место:

— Когда вас обсчитают, вы тоже молчать будете? — ответил я им. Они заткнулись.

— Да кто тебя обсчитал? — заблажила кассирша. Хотела на испуг меня взять.

На шум к нам вышла из подсобки женщина средних лет. В белом халате, как все продавцы, моложе кассирши. Руки в карманах.

— Что? — спросила она меня.

— Обсчитали, — уверенно и громко ответил я. Кассирша опять заголосила на меня, обозвав по-хамски. Я с трудом сдерживался, чтобы не ответить ей, как того требовала ситуация. Но я же советский школьник, мне нельзя хамить кассиршам, строго приказал себе. Сразу стало смешно, напряжение отпустило, и я с интересом продолжил участвовать в этом представлении.

— Сколько? — устало спросила женщина, не вынимая руки из карманов.

— Два рубля, — спокойно ответил я.

— Нина. Отдай, — строго распорядилась женщина. Видимо, директор магазина.

Эта Нина швырнула мне в подставку два рубля, проклиная и меня, и всех, кто меня знает. Я не торопясь взял деньги, удовлетворенно посмотрел на неё, типа, знай наших, и пошел к бабуле.

Мы получили своё рагу и вышли из магазина.

— Молодец, — похвалила меня бабушка. — Не знала, что ты так можешь. Я так не люблю этот магазин из-за Нинки. Такая гадина скандальная.

— Чего её не уволят? — удивился я.

— У неё детей трое, а мужа нет. Если её уволить, она за тунеядство сесть может. Вот жалеют их.

— Ерунда какая-то, — пробормотал я.

Мы шли мимо дома Полянских на другой стороне улицы. На крыльце стояла Диана. Она увидела меня, сначала сделала вид, что не знает, потом передумала и помахала мне рукой, натянуто улыбнувшись. Я усмехнулся про себя. Вот кукла.

— Не заглядывался бы ты на неё, — вдруг сказала бабуля.

— Почему? — удивился я.

— Ну не надо, — сказала она умоляющим голосом. — Не будет с этого толку.

— Если ты расскажешь, что к чему, — решил дознаться я, — мне будет легче по-другому на неё посмотреть.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением пробормотала бабуля. — Один раз уже сказала.

— Что? — не понял я.

— Ничего, — отрезала бабуля. — Отстань.

Так, еще одной загадкой больше. Надо будет подобрать момент и выпытать у нее правду. Количество вариантов, почему Пашка с моста мог сигануть, растет, а информации не прибавляется, — с раздражением подумал я.

Глава 11

Воскресенье, 14.02.71 г. Госпитальная улица.

Я хотел её дожать, но она не успела мне ничего рассказать. Мы подошли к булочной и наткнулись на деда Терентия. Он вышел нам навстречу с авоськой полной всякого хлеба, батонов и булочек.

— ЗдорОво, юнга, — воскликнул он, увидев меня и протянул руку.

Я с радостью поздоровался, а дед переключился на бабулю:

— Товарищ депутат. Как там с моим вопросом? Дадут нам побольше комнатёнку для кружка судомоделирования?

— Я запросы написала, отправила. Ждём ответы.

— Спасибо. Целую ручки. — Тут он снова переключился на меня. — Приходи вечером. Мне альбом отдали про Российский императорский флот за 1916 год. Посмотрим. До встречи, юнга.

Дед протянул мне руку, мы попрощались, и он пошёл в сторону своего дома, а мы с бабушкой вошли в булочную.

Я помахал тёте Маше, сидевшей на кассе. И занялся изучением ассортимента в этом магазине. На стеллажах лежали буханки черного и белого хлеба. Их брали сами. За плюшками, сдобами, рогаликами, печеньем и пряниками на вес шли к прилавку. Странная, конечно, система.

Весь хлеб на стеллажах голый. Проверить его свежесть можно было большой вилкой, привязанной к гвоздику. Я настолько привык к товару в упаковке, что постоянно ловил себя на мысли, что удивляюсь каждый раз и не могу поверить, что мы и правда раньше жили без пакетов. Да блин, мне психологически было очень некомфортно кидать хлеб в дырявую авоську. А вот запах свежеиспеченного хлеба валил с ног. От него я тоже отвык. Вкусный, насыщенный, почуяв его хотелось просто взять эту буханку и откусить прямо от нее. Да, собственно, так я и делал в детстве. Если посылали в магазин за хлебом, а хлеб был свежий, то домой я приносил порядком надкусанные буханки.

Был в магазине ещё кондитерский отдел. Вот там я задержался. Пирожные, сочники, коржики с орешками. И торты: Бисквитно-кремовый с белковым кремом и Сказка. Вот оно! Белковый крем. Вкус детства.

Мне здесь всё больше нравится. Осталось только найти способ денег заработать. 2.39 за торт, вроде, небольшая цена, но просить всё время денег у женщин как-то несерьёзно. Я хоть и в теле пацана, но сознание мужика-добытчика так просто не поменяешь. Да и зачем. Взрослый мозг в юном возрасте — это ли не мечта! Пойду сегодня к деду Терентию альбом смотреть, посоветуюсь, где подработать можно.

Бабуля взвесила сушек с маком и велела пробить мне 42 копейки. Я пошёл к тёте Маше. Пока я стоял в очереди в кассу, подошла бабушка и сказала пробить ещё два простых батона и буханку чёрного. Я впал в ступор.

— Это сколько? — переспросил я её.

— Ну, считай: два батона по 13 и черный по 16.

— 42 копейки? Правильно? А сушки сколько были? — я пока считал, ту сумму забыл.

— 42 копейки за сушки, 42 за хлеб, — учила меня бабуля.

Как же тут сложно. Хорошо хоть цены не меняются никогда. Постепенно все вспомню и освоюсь.

— А нельзя кассирше просто перечислить, что хочешь взять, — с надеждой спросил я, — а она сама посчитает?

— Цену ты всё равно должен ей назвать, батоны бывают разные: по 13 копеек, по 18, по 25. Чёрный тоже разный: по 16 копеек, по 18. Есть еще серый хлеб. Есть белый буханка. Это просто, — успокоила она меня.

Мы закупились в булочной и пошли дальше.

Бабушка без конца встречала знакомых. С кем-то просто здоровалась. С кем-то останавливалась переброситься парой слов.

Наконец-то мы дошли до дома Никифоровны. Бабуля уверенно вошла в калитку. Я за ней. Навстречу к нам выбежал небольшой тёмно-коричневый пёсель, дружелюбно лая и радостно повизгивая. Двортерьер на коротких ножках Эльвиру явно знал. Он подбежал к ней, кланяясь на ходу и отчаянно виляя хвостом. Увидев меня, он, также лая и повизгивая, подбежал ко мне, обежал вокруг и понесся обратно к бабуле.

— Чапа, Чапа, — приговаривала она.

На шум из дома вышла женщина, возрастная, седая, среднего роста, полноватая. Неулыбчивая и строгая.

— Привет, Эля. Заходите, — сказала она и кивнула мне головой. — У меня как раз пироги скоро поспеют.

Я вошел за Эльвирой в темные сени. Сразу захотелось включить свет. Я огляделся в поисках выключателя. Нашёл, пощелкал. Тишина. В смысле, темнота. Тоже, что ли, лампочка перегорела. Заметив мои манипуляции, бабуля обратилась к подруге:

— Есть у тебя лампа новая? Пашка починит сейчас свет.

— Была где-то. Вы проходите, — ответила Никифоровна и ушла в хату.

Мы прошли в кухню. Типичная изба, усмехнулся я про себя. Похожее, как у нас, расположение комнат, только средняя стена была немного сдвинута в другую сторону. Здесь кухня и одна из спален были меньше, чем две комнаты на другой половине избы.

Мы с бабушкой присели за стол. В хате пахло домашней выпечкой. Вскоре Никифоровна принесла лампочку, и я пошел в сени.

На дворе стоял день. Я положил новую лампу на подоконник. В маленькое окно проникало совсем немного света, но его хватило, чтобы при ближайшем рассмотрении заметить, что карболитовый патрон треснул. Я взял его в руку, чтобы выкрутить лампу, но патрон частично рассыпался у меня в руках. Причем лампочка осталась висеть на каких-то соплях. Оставлять всё как есть было нельзя. Я с усилием выкрутил лампу, окончательно доломав патрон. Куски его и старую лампу я принес на кухню и положил на стол.

— Перегрелся видимо, — сказал я. — Новый патрон нужен.

Я взял старую лампу, крутил, крутил, ничего не понял: лампа как будто покрылась туманом изнутри. На цоколе была чёрная метка.

— Патрона у меня нет, — сказала Никифоровна. — А где лампа новая?

Я забыл про неё. Пришлось встать и принести.

— Сейчас чай пить будем, — сказала Никифоровна, вставая. Она унесла лампы и патрон, и вернулась с тремя одинаковыми чашками и тремя блюдцами. Поставила их на стол. Эльвира принялась их расставлять, по-хозяйски взяла заварник и разлила по чашкам заварку.

Тем временем Никифоровна достала из печи пироги. У меня уже давно слюнки на них текли. Никифоровна каждый смазала сливочным маслом, переложила в корзинку застеленную льняной салфеткой и торжественно поставила корзинку на стол.

Мы сидели за столом и потягивали чай маленькими глотками. Пироги были ещё очень горячие. Я взял один и положил себе на блюдце, чтобы остывал.

— Знаешь, как обидно, — продолжила разговор с бабулей Никифоровна. — У меня никого нет, мне хапать добро не для кого. Я взяла себе одни сапоги и хожу в них четвертый год. Ну сколько мне одной надо? А они же мешками несут! И всё-то у них сходится.

Я взглянул на нее. Глаза у неё были сердитые.

— Ты уже на пенсии. Может, хватит работать? Сама же говоришь, сколько тебе одной надо? С кем ты там воевать собралась?

— Да не собираюсь я ни с кем воевать. Обидно просто. Семьи у меня нет. Себе одной столько не надо. Что мне, спекуляцией заниматься? Как они?

— Боже упаси! Посадят ещё. Помогаешь своим и ладно.

Мы ещё немного посидели, думая каждый о своём.

— А ваша база районного или областного подчинения? — спросила вдруг бабушка.

— Да, ладно тебе, Эля, — всполошилась Никифоровна. — Бог с ними. Говно не трогаешь, оно и не воняет.

Бабуля молча кивнула. Я мало чего понял из услышанного, но и не особо вдавался. Ну, ворует кто-то. Везде и всегда воруют. У меня в голове сидел только один вопрос: о подработке. Ну, ещё об экзаменах. Но о подработке больше.

— Ба, а как зовут Никифоровну? — спросил я тихонько, когда та вышла ненадолго из кухни.

— Тебе зачем? — удивилась бабуля.

— Да, подработку я хотел бы какую-нибудь найти на пару часов после школы. Спросить хочу, может у них на базе что есть?

— Анна её зовут, — также тихо ответила мне бабушка.

Вернулась хозяйка, положила на стол бабулин мешок, уже полный. Гречки насыпала, догадался я и решил брать быка за рога.

— Анна Никифоровна, — вежливо-вежливо обратился я к ней. — Не могли бы вы мне помочь устроиться к вам на базу каким-нибудь подсобником на пару часов в день или на выходных?

Никифоровна удивлённо уставилась на меня, потом взглянула на бабушку. Та небрежно пожала плечами, типа, ничего не знаю, пусть делает, что хочет.

— Тебе учиться надо, — начала отговаривать меня Никифоровна. — Чтоб начальником стать.

— Так одно другому не мешает, — улыбаясь ответил я. — Как говорится, хочешь жить, умей вертеться.

— Ага. Только башку не сверни, — ответила Никифоровна.

Я уж подумал, что это она меня так послала. А она вдруг и говорит:

— Я спрошу у заведующего.

— Спасибо! — обрадовался я. — Я не подведу.

— Не за что пока, — ответила она мне и переключила своё внимание на Эльвиру. — С ботинками помочь не могу. Только сапоги есть его размера.

— Какие сапоги? — заинтересовался я, представляя себе мужские зимние кожаные сапоги на молнии.

— Хорошие. Бурки, — ответила Никифоровна и вышла из кухни.

Ждал я с нетерпением, хоть и не помнил, точно, что это за модель такая.

— Я их на пять бутылок коньяка армянского выменяла, — сказала она, вернувшись и с гордостью ставя на стол нечто, завернутое в пелёнку. — Он мне денег хотел за коньяк дать, а я ему говорю: что мне твои деньги? Вот он и принёс. Размер не мой. А так бы сама носила.

Никифоровна развернула пелёнку и явила свету не то сапоги, не то валенки с кожаными калошами. Где-то я такие видел. А, вспомнил, Моргунов-Бывалый в «Операция Ы» в таких ходил.

Я был в шоке. Даже не спросил, кто это «Он», который мне так удружил. Но по тому, как бабушка восхищённо выдохнула, я понял, что к этим буркам надо присмотреться.

Я взял в руки правый сапог. Белый тонкий войлок был очень мягкий. Широкое голенище не сплошное, как у валенок, а сшито из нескольких кусков, швы уплотнены кусками кожи в цвет коже на ступне. То, что мне издали показалось галошами, оказалось кожаной деталью цельного сапога. Внутри оказалась белая толстая меховая подкладка.

— Лямка, — гордо прокомментировала Никифоровна.

Я не понял, что за «лямка», но бабуля удовлетворенно поцокала языком.

— Меряй, — приказала она мне.

Я надел сапоги. Свободные, особенно в голенище. Но под загнутым верхом оказался ремешок, которым можно было затянуть сапог вокруг голенища. В целом, бурки оказались удобными. А уж по сравнению с моими деревянными, вымоченными в реке ботинками на шнурках, так просто шикарные.

— И сколько стоит такая прелесть? — спросил я.

— Двадцать пять рублей давайте. Хватит, — махнула рукой довольная Никифоровна. — Не буду же я на вас наживаться.

— Спасибо, Ань, — бабушка была прям растрогана. — Очень выручила.

— Можно я в них сразу пойду? — спросил я.

— Иди, конечно, — ответила бабуля, доставая деньги: четвертак и пятерку за гречку. Никифоровна выдала ей на сдачу: два рубля, мелочи и пирожков. Бабуля собрала деньги, пирожки, взяла мои старые ботинки, связав их за шнурки. Я взял мешок с гречкой и из сеней наши сумки с мясом и хлебом. Мы попрощались с Никифоровной и пошли домой.

Время было обеденное. Хоть мы и перекусили у Никифоровны пирожками, я почувствовал голод. Уж больно долго шли, останавливаясь все время на разговоры. Когда бабушка в очередной раз остановилась перекинуться парой слов с каким-то дедком, я почувствовал раздражение. Но вдруг услышал от него:

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»