Азиатская европеизация. История Российского государства. Царь Петр Алексеевич Акунин Борис

Решающая фаза великой войны

1708–1709

В начале 1708 года в точности повторилась прошлогодняя история. Русское войско опять стояло в Гродно, и шведский король попытался неожиданным броском навязать ей сражение, только на сей раз при армии находился сам Петр. Он узнал о приближении врага, когда тот был в шести километрах от города.

И снова царь кинулся бежать, оставив для защиты неманской переправы двухтысячный арьергард под командованием бригадира Мюленфельдта. Два часа спустя появился Карл и атаковал так стремительно, что русские не успели уничтожить мост, а сами в беспорядке отступили. Потом, когда выяснилось, что с Карлом было всего восемьсот кавалеристов, бригадира отдали под суд, как будто это он, а не Петр был главным виновником конфузии. (Мюленфельдт сбежал из-под ареста к шведам, но все же не ушел от своей судьбы – после Полтавы он попадет в плен и будет расстрелян.)

Захватив ключевой стратегический пункт Гродно, Карл мог повернуть оттуда куда угодно: и к Пскову с Новгородом, и прямо на Москву через Смоленск, и на юг, к Украине. Петр стоял с армией около Вильны, не зная, какое направление прикрывать. Он велел уничтожать на пути шведов все деревни, чтобы замедлить продвижение врага и оставить его без продовольствия, приказал готовить к защите внутрирусские города, даже Москву, а сам кинулся в свой любимый Петербург, чтоб укрепить и его.

Шведский король же, кажется, не мог выбрать, какой путь предпочесть. Сначала он двинулся в сторону Прибалтики, но затем повернул на восток и вроде бы нацелился на Москву, однако в результате не пошел никуда, разбил лагерь в Радошковичах, недалеко от Минска и, как обычно, после вспышки лихорадочной активности перешел в фазу пассивности.

Так шведы потеряли три месяца.

В июне Карл выступил в новый поход – дальше на восток, к реке Березине. У Головчина, укрепившись, стояла 40-тысячная армия Шереметева. Фельдмаршал, не пасовавший в сражениях с шведскими генералами, столкнувшись с самим Карлом, будто оцепенел. В ночь на 4 июля 1708 года шведы предприняли сложный маневр, переправившись через заболоченную речку и напав на левый фланг Аникиты Репнина. Тот был опрокинут и разбит, потеряв все пушки, а Шереметев стоял на месте и бездействовал.

Карл, в очередной раз доказавший свою непобедимость, занял Могилев, а русская армия отступила еще дальше, чтобы «оного по возможности держать и переправление чрез Днепр боронить». Отсюда было уже рукой подать до русской границы, но шведский король снова на целый месяц остановился, по-видимому, дожидаясь «голоса свыше».

«Русский поход» Карла XII. М. Романова

У шведов, далеко оторвавшихся от своих квартир, начались трудности со снабжением. Из Прибалтики на соединение шел Левенгаупт с обозами, артиллерией и 16 тысячами войска. Нужно было его дождаться, а еще лучше – пойти ему навстречу.

Вместо этого в конце августа Карл двинулся на восток, навстречу русской армии. 29 августа у местечка Доброе царь Петр, вернувшийся в армию, впервые решился напасть на грозного противника – правда, не на самого Карла, а на правофланговый корпус генерала Рооса, опасно отделившийся от основных сил. Атаку пришлось остановить, как только король повернул на помощь своим войскам, и все же это был первый для русских удачный наступательный бой, что очень воодушевило Петра. Больше всего царя радовало, что такая дерзкая операция была проведена под носом у самого Карла – и ничего, обошлось. «Сей танец в очах горячего Карлуса изрядно станцовали», – торжествующе писал Петр. Продвижения шведов этот бой однако не остановил.

10 сентября война чуть не закончилась неожиданным образом. Скучающий Карл с небольшим кавалерийским отрядом опрометчиво напал на превосходящие силы русской конницы. К изумлению короля, враги не побежали, а окружили шведов и перебили их почти полностью, так что в какой-то момент жизнь Карла висела на волоске. Под ним убили двух лошадей, он дрался пешим, из охраны около него оставалось всего пять человек. Спасла Карла лишь привычка скромно одеваться – русские не поняли, кто перед ними. В конце концов подоспела подмога и выручила короля.

Карл остался очень доволен этим приключением, которое его, впрочем, не научило благоразумию.

В начале осени шведская армия находилась всего в двух переходах от Смоленска и менее чем в 500 километрах от Москвы. Если бы Карл в сентябре пошел на российскую столицу, он мог там оказаться через месяц. Это, пожалуй, был наиболее опасный момент всей Северной войны.

Пока русское войско в Белоруссии сдавало города и пятилось к границе, в тылу у Петра полыхало восстание.

Булавинское движение в 1708 году продолжилось с новой силой и разрослось до огромных размеров.

Зиму атаман пересидел в Запорожье, а с приходом весны опять появился в верховьях Дона с отрядом бунтовщиков, который очень быстро увеличивался. Булавин рассылал повсюду свои манифесты («прелестные письма»), в которых звал весь черный люд в казаки, подниматься за «старую веру», против брадобрития, против немцев и так называемых «прибыльщиков» – специальных людей, введенных Петром для изыскания новых государственных прибылей. В прокламациях ради пущего эффекта кроме правды содержались и выдумки – например, что власти велели всем мужчинам и женщинам обривать заодно и интимные места. Писалось в письмах и попросту: «Кто похочет погулять, по чисту полю красно походить, сладко попить да поесть, на добрых конех поездить, то приезжайте!» Подобная агитация действовала отлично. Когда войсковой атаман Лукьян Максимов выступил против Булавина, получилось совсем не так, как прошлой осенью: казаки стали переходить на сторону восставших, и атаман едва сумел убежать в Черкасск. Но Булавин явился и туда. Донская столица сдалась ему без боя, а Максимова и членов старшины выдала мятежникам. Шесть человек, включая самого войскового начальника, были казнены, а Кондратия на кругу провозгласили «атаманом всех рек». На Хопре, Донце, Медведице и Бузулуке под его руку перешли почти 70 городков и станиц. На Тамбовщине, в краю неказачьем, поднялись крестьяне и провозгласили себя казаками. Всего у Булавина и разных его есаулов набралось не меньше 15 000 человек.

Эти отряды двигались во все стороны, расширяя территорию мятежа. Они добрались до Царицына на Волге, где разбили царских солдат, а сам Булавин пошел к Азову. Атаман запрещал в церквях молиться за царя Петра – то есть, кажется, впервые восстание было не «против плохих бояр за доброго царя», а вообще против монархии. Есть сведения, что Кондратий отправил послание турецкому султану с просьбой принять Дон в свое подданство.

Положение стало до такой степени опасным, что Петру в разгар военных операций против Карла пришлось отправить очень большие силы, около 20 тысяч солдат, на подавление Донского бунта. Основной семитысячный корпус вел брат полковника Юрия Долгорукова, убитого Булавиным в прошлом году, – майор Преображенского полка Василий Долгоруков. (Гвардейские звания ценились очень высоко, гвардейским полковником был сам царь.) Петр хотел даже отправиться на Дон, чтобы лично руководить усмирением мятежа, угрожавшего взорвать страну изнутри.

Однако Булавин, как в свое время Стенька Разин, оказался плохим стратегом. Вместо того чтобы держать силы вместе и вести их вглубь России, где немедленно поднялось бы всё крестьянство, он позволил своим атаманам действовать самостоятельно, а сам, как уже было сказано, собрался идти к пограничному Азову. Это дало царским военачальникам возможность бить повстанцев по частям. Булавинские атаманы – Хохлач, Голый, Драный, Некрас – были разбиты один за другим. Неудачей закончился и азовский поход.

В Черкасске многие зажиточные казаки относились к Булавину враждебно. После череды военных поражений популярность вождя пошатнулась. Составился заговор, и в упорной схватке предводитель восстания то ли был убит, то ли застрелился, чтобы не попасть в плен. Это произошло 7 июля. Восстание, и раньше не слишком централизованное, окончательно распалось на отдельные очаги. Василий Долгоруков и другие каратели гасили их один за другим.

Но в сентябре 1708 года, когда Карл оказался под Смоленском, весь юг России еще пылал. Бои шли и на Дону, и на Волге, и под Воронежем, и под Харьковом. Дольше всех булавинских атаманов продержался Игнат Некрас (или Некрасов), отступивший на Кубань с двухтысячным отрядом и в конце концов перешедший на службу к султану.

14 сентября Карл опять всех удивил. Вместо того чтобы дождаться Левенгаупта или идти ему навстречу, а потом, обеспечив армию всем необходимым, вести наступление на Москву, король вдруг повернул на юг, к Украине.

Существует множество версий, объясняющих это роковое решение, но, учитывая характер Карла, наиболее правдоподобной кажется самая несерьезная: король не желал поворачивать в обратную сторону, он считал, что отступление ниже его достоинства. Влияние «мазепинского фактора» на решение Карла, то есть расчет на поддержку украинского гетмана, кажется, выдуман или, во всяком случае, сильно преувеличен некоторыми историками (об этом чуть ниже).

Корпус Левенгаупта в это время находился уже у Шклова, менее чем в 100 километрах. В этом огромном, медленно двигающемся поезде, было семь тысяч повозок с запасами продовольствия и снаряжения, жизненно необходимых для армии. Даже 16 тысячам солдат охранять растянувшийся на десятки километров обоз было непросто, а каждая речная переправа оборачивалась сложной и опасной операцией. Тем не менее Левенгаупт преодолел Днепр и двинулся следом за королевской армией, но 28 сентября около деревни Лесной дорогу ему преградила армия Меншикова. С войсками находился и Петр, но, по своему обыкновению, формально ими не командовал.

Часть сил Левенгаупта оказалась далеко от места боя, а к русским все время подходили подкрепления, так что в конечном итоге шведам, обремененным своими фурами, пришлось вести сражение с почти 30-тысячным войском. У Левенгаупта со всеми его полководческими достоинствами в такой ситуации шансов не было. Тем не менее он упорно сопротивлялся и отбил все первые атаки. В середине дня произошло то, что редко бывает в битвах: обе армии выбились из сил и устроили перерыв. «…Солдаты так устали, что более невозможно биться было, и тогда неприятель у своего обоза, а наши на боевом месте сели, и довольное время отдыхали, расстоянием линий одна от другой в половине пушечного выстрела полковой пушки, или ближе», – говорится в петровской официальной «Гистории Свейской войны».

Перелом произошел, когда к Меншикову подошли новые подкрепления. Под прикрытием темноты оставшиеся шведы ушли, бросив половину обоза. Во время преследования русские захватили и вторую половину вместе с пушками.

Когда остатки вспомогательного корпуса две недели спустя наконец догнали Карла, у Левенгаупта оставалось только 6700 человек, которые лишь увеличили число едоков и без того голодавшей армии.

Петр очень верно потом назовет битву при Лесной «матерью Полтавской победы». Потеря обозов очень ослабила шведскую армию, и вся вина целиком лежала на Карле XII. Объяснить его чудовищную ошибку можно лишь недооценкой врага. Видя, что Петр всюду отступает и не проявляет никакой инициативы, король не ожидал от столь презренного противника перехода к активным действиям. Бой 29 августа, когда русские вдруг, пускай не очень удачно, атаковали шведов у деревни Доброе, не заставил Карла переменить свое суждение. Он был до такой степени всегда убежден в собственной непогрешимости, что эту уверенность не могли поколебать никакие факты. Мы увидим, что король не извлечет никаких уроков даже из Полтавской катастрофы.

Петр же учиться на ошибках умел очень хорошо. Зная, что не является сильным полководцем на поле брани (и поэтому предоставляя руководить сражением более умелым генералам), царь сохраняет за собой общее руководство войной и с осени 1708 года начинает проявлять выдающиеся стратегические качества. В этом отношении – как стратег – он безусловно превосходил Карла, и боевой победе под Полтавой предшествовала победа стратегическая. Петр согласился дать генеральную баталию только тогда, когда неприятель был максимально ослаблен.

В сентябре, после неожиданного ухода шведов на юг, когда было еще непонятно, что задумал шведский король, Петр делит свою армию на две части. Одна под командованием Шереметева следует параллельным курсом с Карлом, получив приказ ни в коем случае не ввязываться в битву. При этом казаки разоряют деревни и уничтожают всё съестное на пути шведов.

Сражение при Лесной. Ж.-М. Наттье

Вторая часть армии, лучшие части, включая гвардию и регулярную кавалерию, идет налегке, без обозов и поклажи, на перехват Левенгаупта. Ведет этот «корволант» («летучий корпус») энергичный Меншиков, а царь его сопровождает. Интересно, что русские к этому времени боятся уже только непобедимого Карла, словно цепенея в его присутствии, а когда короля поблизости нет, начинают воевать смело и предприимчиво. От этого застарелого комплекса их избавит только Полтава.

Победой при Лесной и соединением разбитого левенгауптовского корпуса с главной армией Карла белорусская кампания 1708 года закончилась. Судьба Северной войны будет решаться на юге, в Малороссии.

Эта обширная территория, присоединенная к России недавно, существовала на особом положении, фактически имея статус автономии. В городах стояли русские гарнизоны, но при этом у полусамостоятельного правителя, гетмана, имелось собственное большое войско, своя казна, своя столица – укрепленный город Батурин. Украинское казачество было многочисленно и хорошо вооружено; его верхушка, казачья старшина поставляла гетману администраторов и военачальников. Экономика Малороссии тоже в значительной степени была обособленна от внутрироссийской. Одним словом, это была страна в стране, и у национальной элиты или, во всяком случае, ее части не могло не быть искушения стать страной в полном смысле, то есть отделиться от Москвы. Препятствием был лишь страх перед мощью царской власти. Когда же сила, казавшаяся более грозной, чем московская, – великий шведский король – приблизилась к Малороссии, пришлось выбирать, кого бояться больше: Петра или Карла. В 1708 году ответ казался очевидным.

Таким образом, логическая последовательность событий была не той, как пишут во многих учебниках, а обратной: не Карл пошел на Украину, потому что его призвал изменник Мазепа, а Мазепа изменил, потому что на Украину надвигались шведы.

Переходу гетмана и его окружения на сторону шведов предшествовали обстоятельства, которые создали у Мазепы ощущение, что это для него будет единственным спасением.

Иван Степанович Мазепа к этому времени был уже стар, ему шел семидесятый год. Родом он был шляхтич, человек для своего времени образованный, многое повидавший и переживший. В молодости он странствовал по Европе, во время гражданской войны несколько раз переходил из лагеря в лагерь и в конце концов благодаря покровительству князя-оберегателя Василия Голицына (кажется, за большую взятку) в 1687 году стал украинским гетманом.

На Украине он правил твердой рукой, жестко расправляясь со своими врагами. Казаки сравнивали его с великим Богданом Хмельницким, говоря «от Богдана до Ивана не було у нас гетьмна». При этом Иван Степанович был ловким политиком и сумел заслужить расположение молодого Петра. Во время августовского переворота 1689 года новый гетман как раз находился в Москве и один из первых поддержал Петра – тот услуги не забыл. Впоследствии Мазепа верно служил царю, участвуя во всех его военных походах, и был удостоен за свои заслуги орденом Андрея Первозванного.

Петр так доверял своему наместнику, что осенью 1707 года, получив сообщение о тайных планах гетмана от высших украинских чиновников, генерального судьи Кочубея и полтавского полковника Искры, фактически даже не стал расследовать дело, а просто велел выдать доносчиков Мазепе на расправу.

К моменту, когда Карл повернул на Украину, у гетмана появились серьезные причины опасаться за свое положение. В 1707 году на военном совете, когда Мазепа просил прислать ему для защиты от шведов десять тысяч солдат, Петр ответил, что у него нет и десяти лишних человек. Старик так встревожился и расстроился, что потом даже не поехал к царю пировать и жаловался ближним на государеву неблагодарность. Особенно Мазепу задело, что Алексашка Меншиков смеет отдавать приказания украинским полкам через голову гетмана. Ходили слухи (возможно, правдивые), что временщик хочет сам стать малороссийским гетманом.

К личным опасениям Мазепы присоединялась тревога за Украину. Петр вел здесь такую же политику, как на Дону, где насаждение самодержавных порядков привело к булавинскому восстанию. Украинские вольности тоже постоянно ущемлялись. Казаки устали от нескончаемой войны, народ истомился от постоянно растущих поборов, а особенное раздражение вызвало строительство Печерской крепости в Киеве. Петру нужно было укрепить город ввиду возможного шведского нашествия, и власти не церемонились: людей насильно сгоняли на казенные работы, к чему украинцы, в отличие от русских крестьян, совершенно не привыкли.

Долгое время с Мазепой пытались установить контакт не сами шведы, а их союзники из окружения польского короля Станислава Лещинского. Гетман не откликался (так что донос Кочубея и Искры скорее всего был лживым). Старику, по словам С. Соловьева, «больше всего хотелось… в бездействии выжидать, чем кончится в Великороссии борьба между Петром и Карлом». Но вот война пришла в Малороссию, и надо было что-то решать. Получив известие о приближении Карла, гетман воскликнул: «Дьявол его сюда несет!»

Гетман Мазепа. С. Земляков

В это время Мазепу вдруг вызвали в Глухов, где находилась царская ставка. Гетман испугался, что его хотят отстранить или даже арестовать, стал советоваться с ближними полковниками. Те убеждали не ехать и войск против Карла не посылать, а, наоборот, отправить королю грамоту с предложением союза. Генеральный писарь Филипп Орлик составил письмо, адресованное главному шведскому министру графу Пиперу. В этом документе первые люди Украины заявляли, что выходят из московского подданства, просят Карла о защите и готовы встать под его знамена.

До получения ответа Мазепа решил потянуть время. К Меншикову отправился есаул Андрей Войнаровский, племянник и наследник бездетного гетмана, с сообщением, что Иван Степанович захворал и находится при смерти. Меншиков, видимо заподозрив неладное, сказал, что желает проститься с умирающим и поедет к нему сам.

Кроме того, Войнаровский подслушал разговор офицеров, которые говорили: «Завтра эти люди будут в кандалах» (возможно, есаул придумал разговор, чтобы подтолкнуть нерешительного дядю к действиям).

Мазепа в самом деле испугался, вскочил в седло и на следующий день, 24 октября, был уже у шведов. Карл принял перебежчика милостиво, что и неудивительно. Правда, Мазепа привел совсем немного людей, две или три тысячи, но королю не требовались воины, ему было нужно, чтобы украинское население не проявляло враждебности и не мешало шведским фуражирам добывать продовольствие.

Измена Мазепы стала для Петра ударом еще более страшным, чем восстание донских казаков. Было очень важно, кто первый успеет захватить Батурин, гетманскую резиденцию, где хранились казна, боеприпасы, провиант. Меншиков оказался расторопней. Уже 1 ноября он был перед Батуриным, перебил всех, кто там был, забрал всё ценное, а город спалил.

С невероятной поспешностью, уже через три дня, Петр собрал в Глухове духовенство и всю оставшуюся старшину, чтобы низложить гетмана. Новым гетманом вскоре стал казачий полковник Иван Скоропадский.

После этого началась война манифестов, рассылаемых обеими сторонами по всей Украине. Петр с новым гетманом и Карл со старым гетманом пытались заручиться поддержкой народа.

Эта агитационная дуэль очень интересна как один из ранних примеров пропагандистской войны. От ее исхода зависело многое: армия, которую поддержит местное население, получала очень важное, а может быть, и решающее преимущество.

Мазепа писал о покушении москалей на казацкие вольноси, напоминал о притеснениях и поборах, о непопулярных петровских нововведениях – то есть доводы были в основном абстрактного толка. Петр же главным образом использовал аргументацию практическую. Во-первых, он отменил те подати, которые прежде были установлены Мазепой, заявив, что «ни единого пенязя [гроша] в казну нашу во всем малороссийском крае… брать мы не повелеваем». Во-вторых, пообещал платить казакам за каждого убитого шведа три рубля, а за пленного пять – немалые деньги. Памятуя о том, как крепко стоят украинцы за свою веру, московские агитаторы распустили слух, что Мазепа хочет ввести униатство. На религиозное чувство украинцев должна была повлиять и анафема, которой изменника немедленно предала православная церковь.

Но самой действенной пропагандой, конечно, было то, что подавляющее большинство жителей никаких шведов так и не увидели, поскольку те двигались кучно, зато русские отряды были повсюду. Наглядная демонстрация силы всегда эффективнее слухов.

В общем, Украина за Мазепой не пошла. Как гетман ни старался, в последующие месяцы ему удалось собрать вокруг себя не более восьми тысяч человек. Правда, Мазепу весной 1709 года поддержали запорожцы, враждебно относившиеся к Петру из-за покушений на казацкие вольности, но Сечь находилась в стороне от пути следования шведской армии, и правительственные войска беспрепятственно подавили этот очаг сопротивления, после чего царь упразднил казацкую республику.

Однако, как уже было сказано, Карл и не нуждался в военной помощи. Ему требовалась база для того, чтобы переждать зиму, а потом вести свою непобедимую армию вглубь России. Измена Мазепы помогла шведам обустроиться на зимних квартирах и вызвала переполох в стане неприятеля – вот, пожалуй, и всё значение этого события. После Полтавской битвы граф Пипер, попав в плен, сказал, что никакой тайной переписки с гетманом не велось и Карл повернул от Смоленска на Украину вовсе не из-за Мазепы, а из-за удобства снабжения армии в богатом, не тронутом войной краю. (Возможно, впрочем, что министр пытался рационализировать иррациональное – ведь для того, чтобы решить проблему снабжения, Карлу достаточно было просто дождаться обозов Левенгаупта.)

Зимой повторилось то же, что в прошлом и позапрошлом году. Король неожиданно снялся с лагеря – ему донесли, что у Гадяча появилась неприятельская армия. Русские уклонились от сражения, и Карл решил было идти прямо на Москву через Белгород, Курск и Тулу, но, взяв после тяжелого штурма крепость Веприк, так же внезапно отменил наступление – историки до сих пор спорят, по какой причине. Возможно, из-за сильных морозов, затруднявших поход, а может быть, у короля приключился очередной приступ апатии.

Несколько недель спустя он снова зашевелился, собираясь захватить Белгород, через который проходила древняя дорога на Москву, так называемый Муравский шлях, однако на этот раз помешала рано начавшаяся весна – разлились реки, армия увязла в грязи.

Дождавшись, когда земля подсохнет, Карл в апреле предпринял третью попытку выйти на ту же магистраль, теперь через город Полтаву. Здесь и произошла генеральная баталия, которой так страстно желал шведский король и от которой так долго уклонялся русский царь.

Рассмотрим причину, по которой Петр вопреки своей осторожности и застарелому страху перед грозным шведским полководцем все же решился на этот рискованный шаг – ведь можно было отступать и дальше, понемногу выматывая противника. По мере отступления русская армия, получая свежие подкрепления, увеличивалась бы, а шведская армия, наоборот, сокращалась бы. Она и так очень сильно усохла по сравнению с началом восточной кампании. Тогда, вместе с корпусом Левенгаупта, Карл имел 60 тысяч солдат. В Полтавском сражении, по данным современного шведского историка Петера Энглунда, король смог вывести в поле лишь 24 300 человек – вот как дорого обошелся армии вторжения долгий поход. Однако у Карла ни в одном предыдущем сражении так много солдат не было (вспомним, что под Нарвой он атаковал укрепленные позиции русских с 8 000 человек). Отчего же Петр поступил нетипичным для себя образом и поставил всё на одну карту?

До сих пор он придерживался совсем иной тактики. Уходил от больших боев, старался изнурить шведов голодом и мелкими стычками. В целом, такой метод отлично работал. Но в мае 1709 года произошло нечто небывалое: великий и страшный Карл оказался не в состоянии взять маленькую крепость, надолго застряв перед ней. В некотором роде повторялась нарвская ситуация 1700 года, только в обратном виде. Теперь Карл, а не Петр растрачивал время, людей и боевой дух своих войск перед неприступной твердыней и оказался зажат между двух огней. Царь увидел, насколько сильнее стала его армия – и насколько ослабели шведы. Если бы стойкость полтавского гарнизона не воодушевила Петра надеждой на победу, отступление несомненно продлилось бы и дальше.

По своим фортификационным параметрам Полтава никак не выглядела «неприступной твердыней». Главную линию укреплений составлял земляной вал с частоколом и рвом. Правда, на подступах еще имелись неудобные для атакующих овраги. В городе стояло семь батальонов пехоты под командованием полковника Алексея Келлина – он был из обрусевших православных иноземцев. Дополнительно комендант вооружил местных жителей. Пушек у него имелось немного, только двадцать восемь.

Первые отряды шведов появились у Полтавы еще в начале апреля, затем подтянулись основные силы. Карлу очень нужно было взять этот населенный пункт, находившийся на пересечении дорог.

В конце апреля осаждающие дважды ходили на штурм и были с уроном отбиты. Пришлось затевать правильную осаду, но русские не бездействовали, а мешали работам дерзкими вылазками. Как уже говорилось, Карл был гением маневренного сражения, а осадным искусством владел неважно. Попытки подорвать вал минами не удались – комендант ответил контрподкопами.

Было еще несколько попыток штурма, все неудачные. Самая серьезная произошла 1 июня, когда шведы захватили часть вала, но были выбиты контратакой. Вслед за этим осажденные сами напали на утомленного неприятеля и даже увели у него 4 пушки.

Тогда Карл повел себя нетипичным образом: предложил Келлину почетные условия капитуляции, угрожая в противном случае поголовным истреблением гарнизона. Полковник ответил, что отбил восемь штурмов, с божьей помощью отобьет и девятый: «Тщетная ваша похвальба побить всех не в вашей воле состоит, но в воле Божией».

К этому времени у осажденных, героически продержавшихся больше двух месяцев, появилась надежда на скорое избавление.

Карта Полтавской крепости. Начало XVIII века

Поначалу русское командование не рассчитывало, что небольшая крепость надолго остановит шведов. В конце концов лишь упрямство Карла мешало ему обойти Полтаву и двигаться дальше, как королю советовали его генералы. По свидетельству генерал-квартирмейстера Гилленкрока, автора интересных воспоминаний о русском походе, Карл уверенно заявил: «Когда русские увидят, что мы хотим атаковать, то после первого выстрела сдадутся» – и потом, взбешенный, никак не хотел признать свою ошибку.

С середины мая, видя, что шведы крепко увязли, русские начали подтягивать к Полтаве войска. Подошел Меншиков, сумел отправить Келлину небольшое подкрепление. Потом, в конце месяца, появился Шереметев. Доложил Петру (тот находился в Азове), что сложилась многообещающая ситуация, и царь выехал в расположение армии. Коменданту Келлину отправили ободряющее послание, выстрелив из пушки полой бомбой.

Тогда и было принято трудное решение о сражении. 7 июня Петр сообщает в письме: «Понеже сошлися близко с соседьми и, с помощию божиею, будем конечно в сем месяце главное дело с оными иметь».

Он все еще колеблется, тянет время, ждет новых подкреплений, ему кажется, что двухкратного преимущества над шведами недостаточно (и действительно, Карлу случалось побеждать противника, втрое, вчетверо, а то и впятеро сильнейшего). На военном совете думали, «каким бы образом город Полтаву выручить без генеральной баталии яко зело опасного дела», но шведский король, давно ждавший большой битвы, ни за что не дал бы противнику отойти. Он двинул армию в наступление.

К 25 июня стало окончательно ясно, что битвы не избежать. На следующий день Петр расположил войска: в центре Шереметев, на левом фланге Меншиков, на правом генерал Ренне. Зная приемы Карла, готовились обороняться. Построили земляные укрепления, расставили пушки, благо артиллерии у русских было гораздо больше. Потом, после победы, стало считаться, что командовал войсками сам Петр, но перед сражением, исход которого был неизвестен, царь, как всегда, уклонился от ответственности и назначил руководить боем фельдмаршала Шереметева.

У шведов произошло то же самое, хоть и по другой причине: командующим стал не сам монарх, а его лучший генерал Карл-Густав Реншельд. Дело в том, что за несколько дней до долгожданной битвы Карл совершил глупость. Беспокойный характер не давал ему сидеть на месте. Ночью он отправился осматривать передовые посты, зачем-то ввязался в перестрелку с русскими дозорами и был довольно тяжело ранен – пуля раздробила ему стопу. В результате король, всегда очень мобильный во время битвы и принимавший решения по ходу событий, оказался на положении инвалида. Для него соорудили перевозное ложе – походную койку с матрасом, закрепленную между двумя лошадьми. Кроме того на всякий случай рядом находились носильщики – три смены по восемь солдат.

Очень возможно, что неизобретательная, лобовая тактика, которую разработали шведы, объяснялась малоподвижностью Карла. Ну и, конечно, помня о Нарве, король был уверен, что «варварские полчища» разбегутся от первого же натиска железной шведской пехоты.

О Полтавском сражении написано множество длинных исторических исследований, но на самом деле схема этого великого боевого столкновения проста, и пересказать его ход можно очень коротко.

Сражение состояло из двух этапов: на первом атаковали шведы и были отбиты с большими потерями; на втором произошел встречный бой, в котором, после ожесточенной резни, русские довершили разгром и обратили врага в беспорядочное бегство.

Итак, перед рассветом 27 июня 1709 года, еще затемно (обычное для Карла стремление использовать ограниченную видимость) шведская пехота при поддержке кавалерии напала на русские позиции. Неожиданности не вышло, и сходу удалось взять только два редута. Русская артиллерия расстреливала колонны картечью и нанесла им большие потери. Часть шведов на правом фланге, которым командовали генералы Шлиппенбах и Роос, оторвалась от главных сил и была разбита, причем оба военачальника попали в плен. Если бы шведы после провала своей атаки отошли или хотя бы заняли оборону, еще неизвестно, чем бы закончилось дело и уж во всяком случае уцелела бы хоть какая-то часть армии. Но это было совершенно не в характере Карла. Когда русские, перестроившись, сами перешли в наступление (в центре пехота, на флангах кавалерия), король, успевший привести в порядок расстроенные батальоны, ответил отчаянной атакой в центр русского построения. Тут и произошла главная сеча, хрестоматийно описанная в пушкинской поэме «Полтава»: «Швед, русский колет, рубит, режет. Бой барабанный, клики, скрежет, гром пушек, топот, ржанье, стон, и смерть, и ад со всех сторон». Дух шведов был подорван предыдущей неудачей, силы неравны, русская конница обходила с флангов. Непобедимые солдаты побежали, и Карл на своих носилках остановить их уже не мог.

Неосторожность короля. Рисунок И. Сакурова

Оба монарха во время сражения проявили чудеса доблести. Для шведского короля это неудивительно – он был человеком войны и, кажется, вообще не имел инстинкта самосохранения. Карл оказывался в самых горячих местах, куда только могли поспеть его носилки. Королю не везло. Сначала его переносной командный пункт был разбит русским ядром, и короля скинуло наземь. Потом его таскали на перекрещенных пиках. Из 24 носильщиков в конце концов уцелели только трое. Когда стало ясно, что разгром абсолютен и надеяться не на что, Карла уволокли с поля чуть не насильно.

Но героем вел себя и царь, позабыв об обычной осторожности. Придворные историографы приводят патриотическую речь, которую Петр якобы произнес перед войсками: «Ведало бы российское воинство, что оный час пришел, который всего Отечества состояние положил в руках их – или пропасть весьма, или в лучший вид отродитися России» и т. д. Это несомненно легенда. В разгар сражения такая велеречивость невозможна, да и кто бы услышал эти красивости под грохот выстрелов? Однако Петр считал своим долгом скакать туда, где вражеский натиск был особенно силен. Шведская пуля прострелила ему шляпу, еще одна попала в седло. Рассказывают, что рикошетом даже задело крест, висевший у Петра на груди. В Полтавском сражении государь поставил на карту не только судьбу России, но и собственную жизнь.

Схема Полтавского сражения. М. Романова

Самые главные события однако произошли не у Полтавы 27 июня, а тремя днями позже у переправы через Днепр, близ городка Переволочна.

В сражении шведы понесли тяжелые потери, около десяти тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, но почти две трети оторвались от преследования. Это, конечно, была беспорядочная, перепуганная и измученная толпа, но через некоторое время из нее опять сформировалась бы боеспособная армия. В погоню кинулся Меншиков с кавалерией и настиг разбитого врага 30 июня. Левенгаупт пытался как-то организовать солдатскую массу, но не успел. Более 16 тысяч шведов вместе с генералитетом были вынуждены сдаться в плен. Так было довершено уничтожение великой армии. Она не была разгромлена – она полностью исчезла. У Карла никогда больше не будет настоящей армии.

Сам король вместе с Мазепой, ближней свитой и несколькими сотнями гвардейцев на лодках переправились через Днепр и побежали в сторону турецкой границы. За ними погнался кавалерийский генерал Волконский, которому было велено обращаться с королем «честно», буде он попадет в плен, а что касается изменника-гетмана, то позаботиться лишь о том, чтоб он не наложил на себя руки. Но догнать беглецов не удалось, они достигли турецкой крепости Очаков.

В плену у русских в общей сложности оказалось почти 23 тысячи шведов, в том числе первый министр граф Пипер и все лучшие военачальники. С генералами Петр обошелся великодушно – некоторым оставил шпагу и пригласил на пир, офицерам было положено содержание, но нижних чинов без церемоний разослали на казенные работы. Не более шестой части пленных шведов вернулись домой – остальные умерли в России.

Русская армия при этом, несмотря на серьезные потери (из строя выбыло около 5000 человек), полностью сохранила боеготовность, и Петр, не теряя времени, стал развивать успех.

Фельдмаршала Шереметева он послал в Прибалтику, осаждать Ригу; Меншикова – в Польшу, прогонять Станислава Лещинского; адмирал Апраксин получил приказ идти на Выборг.

Полтава всё изменила. Теперь русские войска будут повсюду теснить врага и постоянно захватывать новые территории.

Но значение Полтавской виктории не исчерпывалось военными последствиями. Это был не просто перелом в ходе борьбы. С 1709 года Россия словно становится другой страной: иначе себя ощущает, по-другому смотрят на нее и в мире. Пройдет еще 12 лет, прежде чем Петр провозгласит свое царство империей, но фактически Россия стала ею после Полтавско-Переволочненской победы и к прежнему состоянию уже не вернется. Историческое значение Полтавы сопоставимо только с взятием Парижа в 1814 году или взятием Берлина в 1945-м. Переменилась не только судьба России, переменилась судьба всей восточной и северной Европы.

Полтавская битва. П-Д. Мартен

Нанеся сокрушительное поражение лучшему европейскому полководцу и лучшей европейской армии, Россия попала в разряд первостепенных военных держав – и это сразу компенсировало отставание во многих других сферах.

В Европе не сразу поверили фантастическому известию, а когда оно подтвердилось, немедленно начали опасаться восточного великана, способного на такие чудеса. Россию теперь называли «Турком Севера» и ждали от нее всяческих ужасов – в то время как Петр пока по-прежнему мечтал лишь о том, чтобы удержать свой любимый «парадиз» Петербург.

Должно быть, царю очень хотелось отпраздновать великую победу в столице, поразив подданных неслыханными трофеями, но этот триумф был отложен до окончания кампании. Прежде всего Петра занимало возрождение антишведского альянса.

В августе он уже в Польше, которая немедленно отвернулась от Станислава Лещинского и вновь признала Августа. Саксонский курфюрст расторг договор с Швецией, собрал армию и поспешил на встречу с царем.

Шведский корпус генерала Эрнста фон Крассова, помогавший Станиславу, отступил в Померанию, а сам Станислав бежал из страны. В сентябре польский сенат в Варшаве приветствовал Петра и благодарил за возвращение законного короля и «вольности».

9 октября в Торне союз возобновился, но теперь Август заключил его не только от имени своего княжества, но и от имени Польши. Прибыл туда и посланник датского короля. Копенгаген тоже присоединился к коалиции, обязавшись немедленно возобновить военные действия на суше и на море. Увиделся Петр и с королем прусским, но тут дело пока ограничилось союзом оборонительным. Австрийский императорский дом, после ряда побед над Францией теперь претендовавший на первенство в Европе, согласился породниться с Романовыми – русскому наследнику царевичу Алексею сватали родную сестру супруги австрийского наследника эрцгерцога Карла, то есть предполагалось, что российский и австрийский монархи следующей генерации будут свояками. Эти матримониальные переговоры, пожалуй, нагляднее всего свидетельствовали о том, как взлетел международный престиж России.

Дипломатические достижения Петра на волне Полтавской победы завершили этот исторический год. На его исходе царь наконец позволил себе устроить пышное празднество. В Москве соорудили не одну, а семь триумфальных арок, через которые парадным строем прошли войска, прогнали свезенных отовсюду пленных шведов, а в самом конце процессии на белом коне ехал Петр, уже Великий. Ему, должно быть, представлялось, что война выиграна, осталось только добить обезглавленного и обессиленного врага.

Новые триумфы и катастрофа

1710–1711

В следующем году казалось, что дело и правда близится к развязке. У Петра после Полтавы словно раскрылись крылья. Он действовал решительно, причем сразу на нескольких направлениях. Теперь в восстановленном Северном союзе Россия играла не последнюю, а ведущую роль.

Пользуясь тем, что Карл XII застрял в Турции, а без короля и лучших полков, сгинувших под Полтавой, Швеция не способна на сколько-нибудь крупные боевые акции, Петр торопился как можно шире укрепиться на Балтике.

Сильная шведская крепость Выборг, под которой в 1706 году царь так неудачно попробовал свои силы в качестве командующего, была вновь окружена в начале весны 1710 года. Теперь осадой руководил Апраксин, а Петр лишь состоял при эскадре в качестве младшего флагмана. Здесь русские повторили хитрость, один раз уже использованную близ Нарвы и по тогдашним европейским правилам войны не слишком благопристойную: чтобы выйти на выборгский рейд, защищенный крепостной артиллерией, корабли подняли шведские флаги, а экипажи переоделись в шведские мундиры. Уловка сработала. Обложенный с суши и моря гарнизон в июне капитулировал.

Была в Карелии еще одна крепость, Кексгольм, но в сентябре сдалась и она, тоже без боя.

Главный ливонский город Ригу осадили еще в ноябре 1709 года, но зимой такую твердыню брать было трудно, и Аникита Репнин с 7000 солдат ограничился блокадой и артиллерийским обстрелом. Основные силы, до сорока тысяч, подтянулись к маю. Прибыли оба фельдмаршала – Шереметев и Меншиков (Огильви был в плохих отношениях с обоими и еще в 1706 году покинул русскую службу).

Рига имела современные мощные укрепления, сильный гарнизон, шесть сотен орудий, и все же без помощи извне капитуляция была лишь вопросом времени. Шведский флот дважды пытался прорваться, но специально выстроенные береговые батареи этому воспрепятствовали. В городе начался голод, а затем еще и разразилась эпидемия чумы. Когда Рига в конце концов после семи месяцев осады сдалась, уцелела едва треть жителей, а в строю оставалось немногим больше двух тысяч солдат (из первоначальных тринадцати).

Вскоре вслед за тем русские захватили Пернов (Пярну), столицу Эстляндии Ревель (Таллинн) и остров Эзель (Сааремаа). Курляндское герцогство, формально являвшееся вассальным владением Польши, было захвачено не штыками, а новым русским оружием – политическим брачным союзом. Петр выдал племянницу Анну, дочь покойного Ивана V, за юного герцога Фридриха-Вильгельма, но тот сразу после свадьбы умер. При помощи русских войск вдовствующая герцогиня (ей было 18 лет) стала номинальной монархиней Курляндии, а фактически маленькая страна управлялась из царской ставки.

Сдача Риги. А.Е. Коцебу

В начале 1711 года вся южная Балтика от Восточной Пруссии до Финляндии оказалась под русским контролем. Петр писал: «Неприятель на левой стороне сего Восточного моря не точию городов, но ниже степени земли не имеет».

Эти успехи выглядели еще более блестящими по сравнению с тусклыми действиями союзников. У шведов не было войск для помощи заморским территориям, но хватило сил для защиты отечества. Когда датчане вторглись в провинцию Сконе, их наголову разгромил (27 февраля 1710 года) лучший из оставшихся у шведов генерал Магнус Стенбок с армией новобранцев. После этой конфузии в Копенгагене поняли, что враг еще очень силен, и в дальнейшем старались переложить основную тяжесть войны на Россию. Ничего выдающегося не совершил и Август – если не считать неудачной попытки взять Данциг.

Если до полтавской победы Петру недоставало веры в свои силы, то к исходу следующего года царь впал в другую крайность: ему стало казаться, что он всемогущ и навсегда победоносен. Ничем иным кроме самоослепления нельзя объяснить рискованный шаг, на который царь решился осенью триумфального 1710 года. Прежде так опасавшийся войны на два фронта, потративший огромные суммы на Воронежский флот единственно из-за турецкой угрозы, теперь Петр сам пошел на обострение отношений с Константинополем.

Причиной тому было не только преувеличение собственных возможностей, но и ошибочное представление о слабости Османской империи. Именно так, по-видимому, Петр воспринял нейтралитет Турции во время восточного похода Карла XII и булавинского восстания. Ведь если бы турки тогда воспользовались удобным моментом, чтоб расквитаться за Азов, положение России стало бы критическим.

У Петра сложилось весьма низкое представление о дееспособности турецкого правительства. Оно действительно никуда не годилось. С 1703 года султаном был неумный и вздорный Ахмед III, посаженный на престол взбунтовавшимися янычарами. Однако неучастие Турции в Северной войне объяснялось вовсе не слабостью ее армии и тем более не миролюбием султана. Просто он не вел никакой последовательной политики, будучи игрушкой в руках соперничающих придворных партий. В Константинополе вечно плелись интриги, без конца менялись великие везири, иностранные послы открыто подкупали министров. Участвовал в этой купле-продаже и русский посол Петр Толстой, человек очень ловкий. В январе 1710 года, действуя взятками и подарками, он наконец добился ратификации мирного договора, подписанного десять лет назад и очень не нравившегося туркам.

Камнем преткновения в русско-турецких отношениях стал вопрос о судьбе шведского короля.

Уходя от погони, Карл достиг берегов Буга, за которым начинались турецкие владения, и потребовал у очаковского коменданта Мехмет-паши лодок. Тот не торопился, ожидая разрешения начальства или, может быть, просто бакшиша. В результате подоспела русская кавалерия и сильно потрепала отряд, так что через реку переправились лишь 600 человек – всё, что осталось от армии.

Султан был польщен тем, что такой великий монарх и полководец просит у него убежища. Карлу позволили остаться в Бендерах, приставили почетный караул из янычаров, назначили щедрое содержание. Все ожидали, что после короткого отдыха король кинется в Польшу или даже в Швецию спасать свою державу и набирать новую армию. Так думал и Петр, сразу после Полтавы поспешивший на север, чтобы опередить врага.

Но Карл в несчастье вел себя точно так же, как в победоносные времена – непредсказуемо. Казалось, король не придает особенного значения потере армии. Про свой роковой поход в письме на родину он написал, что всё прошло отлично, только в самом конце приключилась «неудача», которая скоро будет исправлена.

Турки полагали, что лестный, но неудобный гость останется до залечения раны, но Карл никуда не торопился, предоставив Швецию собственной судьбе. Это, конечно, был очень странный правитель. Выздоровев, он развлекался конными прогулками, игрой в шахматы, чтением книжек, военными упражнениями, иногда в воспитательных целях устраивал обыск у офицеров и уничтожал все предметы, с его точки зрения, не нужные военному человеку, вроде кружевных воротников и щегольской обуви. Королевский двор в Бендерах превратился в своего рода туристический аттракцион – турки специально приезжали поглазеть на диковинного монарха. В это трудно поверить, но Карл просидит так в турецком захолустье целых пять лет. Многие историки пытались придумать этому какое-то логическое обоснование, но убедительного так и не нашлось. Кажется, Карл желал возглавить турецкую армию и вторгнуться с ней в Россию, однако эта мечта была несбыточна, турки не позволили бы гяуру командовать своими войсками.

Узнав об этом подозрительном гостевании, русские сразу стали требовать у турок выдачи заклятого врага. В Стамбуле отвечали, что это противоречит законам гостеприимства, однако соглашались выпроводить Карла восвояси. Толстой добился того, что турецкое правительство подписало соответствующий документ. Дело оставалось за малым – чтобы король согласился уехать. Но Карлу почему-то понравилось в Бендерах. На вежливые, а затем и не очень вежливые просьбы хозяев ехать своей дорогой он совершенно не реагировал.

Его представители при султанском дворе тем временем подбивали везирей уговорить Ахмеда III начать войну с Россией. Денег на подкуп у шведов не было, но на помощь пришли французы, издавна пользовавшиеся огромным влиянием на константинопольские дела. Опасаясь, что Россия, после Полтавы заметно активизировавшаяся в Европе, присоединится к антифранцузской коалиции, посол Людовика XIV использовал все свои рычаги и «чинил туркам великие дачи», подбивая их к войне.

Несмотря на всё хитроумие Толстого, он начал проигрывать в этой закулисной борьбе. В июне 1710 года противник войны великий везирь Чорлулу Али-паша вследствие французско-шведских интриг лишился своего поста, его сменил Кёпрюлю Нумен-паша, заговоривший с русским послом жестче. Новый везирь потребовал, чтобы царь позволил Карлу пересечь Польшу под охраной большого турецкого корпуса. План был расстроен тем, что король не пожелал покидать Бендеры – ни без охраны, ни с охраной. Переговоры зашли в тупик.

Тогда сторонники войны провели на место главы правительства прошведски настроенного Балтаджи Мехмет-пашу, который стал ожесточать султана против России. И как раз в этот момент, в октябре 1710 года, Петр совершил непоправимую ошибку: решил заговорить с Константинополем на языке угроз. В царской грамоте говорилось, что, если шведский король не будет немедленно выдворен, Россия и Речь Посполитая прибегнут к силе оружия.

Это стало последней каплей. 20 ноября 1710 года султан объявил царю войну. Русского посла Толстого он велел посадить в темницу, а великому везирю – собирать армию, чтобы весной выступить в поход.

Трудно понять, зачем Петр с таким упорством добивался высылки шведского короля из Турции, – для России и ее союзников было во всех отношениях выгоднее, чтобы Карл оставался в отдалении от театра военных действий как можно дольше. В результате же получилось, что царь своей неуклюжей дипломатией достиг того, чего тщетно добивался из Бендер его враг: России пришлось открывать второй фронт.

Прутский поход. М. Романова

Хуже всего было то, что Петр и теперь оставался в заблуждении относительно турецкой слабости. Он явно рассчитывал на быструю и легкую победу. Приготовления к войне были недостаточными.

Адмирал Апраксин должен был привести в боевую готовность Азовский флот. Вот теперь, казалось бы, должны окупиться пятнадцатилетние затраты на воронежское кораблестроительство – но нет, флот так и останется в закупоренном Азовском море.

Шереметев получил приказ привести из Прибалтики двадцать два полка, а Михаил Голицын с Украины еще десять. Хватить этих сил никак не могло. У одного крымского хана Девлета II Гирея войск было больше – еще до подхода главной турцкой армии.

Ошибочен оказался и расчет на новых союзников – валашского (румынского) и молдавского господарей, вассалов султана. Царю обещали, что с приближением русской армии в тылу у турок начнется всеобщее христианское восстание, а господари выступят со своими войсками, однако на деле вышло иначе.

Валашский правитель Константин Бранкован сулил так много, что Петр даже втайне наградил его орденом Андрея Первозванного, но, когда дошло до дела, господарь, чьи земли находились слишком близко к Константинополю, занял выжидательную позицию и ничем не помог. Молдавский Дмитрий Кантемир хоть и выступил, но привел мало людей, к тому же поля его страны опустошила саранча, так что он не сумел обеспечить русскую армию и продовольствием.

Организация снабжения вопреки обычной петровской предусмотрительности вообще была продумана плохо. Петр отправился на войну, взяв с собой пока еще невенчанную жену Екатерину – словно на увеселительную прогулку. В Яссах их торжественно встретил Кантемир, и тут обнаружилось, что не запасено ни провианта, ни фуража.

Состоялся военный совет, на котором большинство генералов-иностранцев предлагали остановиться и дальше не идти, пока войско не обеспечит себя всем необходимым. Но Петра словно подменили, он позабыл о всегдашней осторожности и велел двигаться вперед, на Браилов, чтобы захватить там турецкие склады.

Несколько дней армия медленно шла по июльской жаре, испытывая нужду не только в пище, но и в воде. Отряды крымской конницы налетали со всех сторон и нарушали коммуникации.

Прутская западня. Гравюра. XVIII в.

7 июля, на полпути к Браилову, русские вошли в соприкосновение с турецким войском, которое вел сам главный везирь Балтаджи Мехмет-паша. Здесь Петр наконец увидел, до какой степени он недооценивал противника. У него было 38 тысяч, а в турецко-крымской армии насчитывалось примерно 190 тысяч человек. О дальнейшем наступлении не могло быть и речи.

8 июля русские отступали, 9 июля весь день отражали атаки. Удалось отбиться, но, пользуясь огромным преимуществом, неприятель окружил войско и прижал его к реке Прут. Петр с ужасом понял, что угодил в западню, откуда нет выхода. Датский посол Юст Юль в своих записках сообщает: Петр «пришел в такое отчаяние, что как полоумный бегал взад и вперед по лагерю, бил себя в грудь и не мог выговорить ни слова». Еще бы! Пробиться через впятеро превосходящего противника невозможно, кормить солдат нечем, к тому же на исходе боеприпасы. Вся армия и, что еще ужаснее, сам царь обречены.

К везирю отправили парламентера от фельдмаршала Шереметева с предложением «сию войну прекратить возобновлением прежнего покоя», суля в противном случае «крайнее кровопролитие». Ответа не последовало. Тогда отправили новое послание, уже не грозное, а заискивающее, обещая «полезнейшие кондиции». На это Мехмет-паша выразил готовность послушать, что за кондиции, и попросил прислать важного человека.

Отрядили вице-канцлера Петра Шафирова, хитрейшего и умнейшего из петровских дипломатов. Царь дал ему инструкцию: пообещать туркам возврат Азова; если везирь потребует, вернуть всё и Карлу – кроме Петербурга, который можно обменять на Псков; согласиться на возвращение в Польшу Лещинского. Одним словом, Петр отказывался от всего, лишь бы вырваться из ловушки. Для того чтобы «удовольствовать» везиря, ему и другим «начальным людям» Шафиров мог обещать огромные взятки – больше 200 тысяч рублей. Когда из турецкого лагеря от вице-канцлера пришло сообщение, что турки «приволакивают время», царь в панике написал: «Ставь с ними на всё, чего похотят, кроме шклявства [плена]». Это была настоящая катастрофа. Если бы везирь отказался от переговоров, Петр не избежал бы и «шклявства» – деваться ему было некуда.

Однако случилось то, что царь расценил как чудо. Условия, которые выторговал Шафиров, оказались не столь ужасны. Турки потребовали, чтобы Россия вернула Азов, срыла все построенные вокруг него крепости, в польские дела больше не вмешивалась, а шведскому королю не мешала вернуться в его владения. На том быстро и договорились, после чего Петр, не веря своему счастью, увел изнуренную армию с Прута в сторону Днестра. Преодолев границу, царь отметил возвращение благодарственным молебном и пушечным салютом, будто великую победу.

Удивительная покладистость Мехмет-паши породила слухи о том, что везиря подкупили. У многих авторов можно прочитать, что Екатерина якобы отдала для взятки везирю все свои драгоценности, но это маловероятно. Скорее всего Мехмет-паша был не осведомлен о бедственном положении окруженного противника и не очень верил в боевые качества своей армии. Накануне в неудачных атаках он потерял семь тысяч янычар, и уцелевшие не слишком рвались в бой. Вероятно, везирь рассудил, что лучше синица в руках, да и предлагаемые условия вполне хороши – Турция давно уже не побеждала в войнах.

Иначе считал Карл. Он примчался в турецкий лагерь, как только узнал, что Петр выторговал себе спасение, просил дать ему тридцать тысяч солдат для погони, но было уже поздно. Недоволен остался и султан. Мехмет-паша потерял свой пост и отправился в ссылку, где впоследствии был умерщвлен. Условий договора это, конечно, изменить уже не могло.

Хоть Петр считал, что легко отделался, на самом деле плата за его ошибку была недешевой. Кровь, пролитая в азовских походах, тысячи заморенных на строительстве Воронежского флота работников, миллионы потраченных рублей – всё пропало зря, а решение черноморского вопроса было отсрочено на долгие десятилетия.

Потерянное время

1712–1714

Петр хорошо усвоил горький урок и впредь старался избегать риска, иногда даже перебарщивая по части осторожности. Напряженность в отношениях с Турцией длилась еще долго. Два раза, в конце 1711 года и в 1712 году, султан разрывал перемирие, угрожая войной – сначала из-за проволочек с передачей Азова, затем из-за присутствия русских войск в Польше.

Опасаясь нового столкновения с турками, Петр наконец отдал Азов со всеми пушками, срыл таганрогскую и другие крепости, даже поспешил увести свои полки из Польши в Германию. Но турецкая угроза миновала не из-за петровской уступчивости, а вследствие внешнеполитических причин. Война за испанское наследство заканчивалась, в Утрехте шли мирные переговоры. Австрия, вечный враг Турции, выходила из конфликта очень усилившейся, и в Константинополе заторопились уладить отношения с Россией. 24 июня 1713 года в Адрианополе подписали договор, повторявший Прутские кондиции. Лишь теперь у Петра развязались руки для более активных действий на Балтике.

А там дела шли трудно. Прутская катастрофа и долгая вынужденная пассивность главного участника антишведской коалиции дала шведам возможность оправиться. Удобный момент для быстрого завершения войны был упущен.

Шведское правительство – канцлер Арвид Горн и Сенат – предпринимали отчаянные усилия, чтобы мобилизовать все ресурсы. Было сокращено жалованье чиновникам, вдовствующая королева распродала дворцовое серебро, сестра Карла принцесса Ульрика пожертвовала своими драгоценностями – и собрали новую армию. Даже две: одной (она главным образом действовала против датчан) командовал уже упоминавшийся Магнус Стенбок, другой, сражавшейся с саксонцами, генерал фон Крассов.

Союзники, ссорясь между собой, безуспешно осаждали в Германии шведскую крепость Штральзунд. Меншиков надолго застрял у Штеттина. Сам Петр прибыл туда, чтобы ускорить дело, – и тоже ничего не добился.

Тем временем Стенбок с семнадцатью тысячами солдат перешел в наступление, оккупировав страгически важное княжество Мекленбург и взяв его столицу город Росток. В декабре 1712 года под Гадебушем он нанес датчанам тяжелое поражение, истребив почти половину их армии.

Силы все же были неравны. Троекратно превосходящее русско-датско-саксонское войско заставило Стенбока отступить в Голштинию, где он заперся в крепость Тённинг.

В целом же тяжелая германская кампания, по оценке самого Петра, «пропала даром».

Оставив войско на Меншикова, царь весной 1713 года вернулся в Россию. Подписание Адрианопольского мира давало возможность активизировать войну на Балтике. Возник новый план: принудить Швецию к миру, напав с другого фланга – со стороны Финляндии. «Я от верных людей подлинно уведал, – писал Петр, – что ежели до Абова дойдем [тогдашняя финская столица Або, теперешний Турку], то шведы принуждены будут с нами миру искать, ибо все их пропитание из Финляндии есть».