Азиатская европеизация. История Российского государства. Царь Петр Алексеевич Акунин Борис

Сословия

Перепись, устроенная Петром для введения подушного налога, дает нам представление о численности и составе населения страны в 1722 году (когда были наконец сведены данные всех «ревизских сказок»).

Народ России делился на три основных сословия: служилое, к которому относились дворяне, приказные и духовенство; горожане – купцы и посадские; наконец, основной класс – крестьянство, как крепостное, так и «черносошное», то есть принадлежавшее не частным лицам, а государству.

Считали только податных россиян мужского пола – их оказалось без малого 6 миллионов. Если прибавить женщин, дворян, духовенство и не охваченных переписью инородцев, можно приблизительно определить тогдашнее население империи в 13 миллионов человек.

Почти все они, 97 %, проживали в сельской местности. Больших, маленьких и средних городов насчитывалось 340. В стране имелось 761 526 крестьянских изб и только 49 447 мещанских домов.

Если начать разбираться, как в эту переломную эпоху изменилась жизнь каждого из классов, сталкиваешься с удивительным открытием. Петровские преобразования всерьез изменили существование только одного слоя, притом самого тонкого – дворянства, численность которого, по подсчетам Я. Водарского, составляла в 1719 году 140 тысяч мужчин, меньше двух с половиной процентов населения.

О дворянстве главным образом и пойдет речь в этой главе.

Социальная элита страны действительно подверглась серьезной трансформации. Постепенно исчезла прежняя верхняя прослойка, боярство, и само это слово вышло из употребления. Всех представителей правящего сословия теперь называли просто «дворянством» или же, на польский лад, «шляхетством».

Не следует считать обитателей высшего этажа российской общественной пирамиды хозяевами страны или благополучателями всевозможных привилегий. Они были не намного свободнее своих крепостных, и обязанностей у них имелось больше, чем привилегий. Царь считал всех дворян своими слугами, а слуги должны служить. И, в отличие от прежних времен, отлынивать от службы теперь стало много трудней.

Петр возвел в ранг государственной повинности даже самое положение помещика. Тот теперь отвечал перед законом за сбор подушной подати со своих крепостных.

Петр экзаменует дворян, вернувшихся из-за границы. К.В. Лебедев

В 1714 году появился указ о единонаследии, по которому поместья запрещалось дробить между детьми, ибо от этого происходит «как интересам государственным, так подданным и самим фамилиям падение». Таким образом Петр вводил на Руси нечто вроде майоратного права, существовавшего в большинстве западноевропейских стран, где во избежание разорения и обмельчания аристократии имущество передавалось только старшему наследнику. Была у этой системы и вторая цель, для Петра не менее важная: «кадеты», то есть младшие сыновья, не имея средств к существованию, оказывались вынуждены искать трудоустройства. Если в Европе у них имелся выбор – служить, принимать духовный сан или бездельничать, то русский царь своей «шляхте» подобной воли не дал. Поступать на службу надлежало всем, притом не где пожелаешь, а куда назначат. Вводилось правило, по которому не меньше двух третей сыновей во всякой семье должны были состоять на военной, а не на более легкой гражданской службе, дабы «землю и море не оскудить».

Эту обязанность полагалось исполнять с очень раннего возраста, с 15 лет, причем начинать с нижних чинов – лишь после этого юноша, даже если он принадлежал к знатнейшей фамилии, получал право на офицерское звание. Еще в 1704 году государь лично произвел ревизию недорослей княжеского звания и расписал рядовыми по полкам более полутысячи юных аристократов.

Фактически служба начиналась даже не с пятнадцати лет, а с детства, потому что повинностью стало обязательное образование. До той поры русский дворянин по своему культурному уровню мало чем отличался от простолюдина и даже вполне мог не знать грамоты, поскольку учить своих отпрысков или нет, зависело только от воли родителей. Но Петру невежественные слуги были не нужны. В 1714 году вышли указы о непременном обучении дворянских и дьяческих детей начиная с десяти лет не только грамоте, но и «цифири». По всем губерниям учреждались школы. Для нарушителей вводился серьезный «штраф» – таковым «не вольно будет жениться». Священникам запрещалось венчать тех, кто не прошел учебу. «Плодить дураков» государь не желал.

В 1709 году Василий Шереметев, человек, принадлежавший к высшей аристократии, брат знаменитого фельдмаршала, решил спасти своего сына от учебы за границей и для того поспешил его женить. Когда об этом узнал государь, он наказал не юношу (того просто отправили учиться), а родителей. У них «запечатали» все принадлежавшие им дома, а самих заставили трудиться «как простых»: отца – на уличных работах, мать – в прядильном доме.

Стремясь формализовать и регламентировать всё что можно и нельзя, Петр, конечно, позаботился об определении правил принадлежности к главному государственному сословию. В 1722 году была учреждена герольдмейстерская служба, обязанная составить списки всего российского дворянства и проверить правомочность претензий на это почетное звание. Уже после Петра в каждой губернии были введены родословные книги.

В следующем году введением «Табели о рангах» принадлежность к «шляхетству» напрямую увязывалась с государственной службой. Появилось новое дворянство – не по праву рождения, а по полезности, которой Петр придавал больше значения, чем родовитости. Империи были нужны офицеры и чиновники, а не вырождающиеся наследники дедовских вотчин.

Ряды российского дворянства расширились и за счет новых подданных – остзейских немцев, многие из которых отлично проявляли себя на службе, в особенности военной, где со временем они будут занимать до четверти высших и старших командных должностей. Вливание этого элемента способствовало и общей «европеизации» сословия.

В жизни основного русского населения, крестьянства, ничего до такой степени революционного не произошло. Разве что исчезла прослойка холопов, так что остались только люди помещичьи и царские. Тех и других суммарно в 1722 году насчитывалось 5,4 миллиона мужских «душ». По сути они тоже были государственными служащими, низшими чинами империи. Государство и относилось к ним как к солдатам: при необходимости отправляло на принудительные работы, забирало в армию, переселяло с места на место (например, в ходе индустриализации появилась новая категория крестьян – «заводские»). В 1724 году установилась паспортная система. Теперь никто не мог отлучиться за пределы своего уезда без специального документа.

В целом же крестьянство жило по-прежнему: поставляло государству материальные и людские ресурсы, разве что подати стали тяжелее, а повинности многочисленней.

Было, впрочем, одно изменение к лучшему. Петру не нравились упреки иностранцев, писавших, что в христианской стране людей выставляют на продажу, будто домашнюю скотину, иногда даже разлучая семьи. В 1721 году царь запретил подобную практику. В указе говорилось: «…Крестьян и деловых и дворовых людей мелкое шляхетство продает врознь, кто похочет купить, как скотов, чего во всем свете не водится, а наипаче от семей, от отца или от матери дочь или сына помещик продает, отчего немалый вопль бывает; и его царское величество указал оную продажу людям пресечь; а ежели невозможно того будет вовсе пресечь, то б хотя по нужде и продавали целыми фамилиями или семьями, а не порознь». Впрочем, это гуманное нововведение не прижилось и после смерти Петра не соблюдалось.

Несколько больше, но тоже незначительно изменилась жизнь горожан. До некоторой степени подняло голову купечество, прежде всего крупное, но и оно не стало играть сколько-нибудь важной общественной роли. Попытки же введения нового городского устройства, вроде магистратов или бурмистерских палат, как мы видели, особенного эффекта не произвели. Не прижились и учрежденные в 1722 году ремесленные цеха. В Европе этот институт прежде всего защищал права его членов, в России же ни о какой защите прав речи идти не могло, и новая организация лишь увеличивала количество норм и запретов. Слабость мещанского сословия объяснялась и его малочисленностью. Из данных, приведенных у Я. Водарского, видно, что мало-мальски значительных городов с населением хотя бы в две тысячи человек на всю страну имелось только двадцать два, и проживало там чуть больше полупроцента россиян.

В существовании инородцев, обитавших главным образом в Поволжье, на Урале и в Сибири, произошло, пожалуй, всего одно новшество, уже упомянутое: свершилась по сути дела принудительная христианизация туземной элиты, что опять-таки расширило состав российского дворянства, поскольку крестившиеся землевладельцы получали все его права вкупе с обязанностями и через одно-два поколения полностью обрусели.

Итак, перемены в жизни населения России оказались менее глубокими, чем можно было бы ожидать. Петровские реформы прошли по обществу этакой рябью, затронув лишь верхний слой и почти не достигнув народной толщи.

Все дворяне, хотели они того или нет, пошли служить, начали учиться, побрились, переоделись, обзавелись новыми потребностями и привычками (см. главу «Европеизация»), но основная масса существовала всё так же: тяжело трудилась, платила подати, носила лапти и чесала бороды. В результате обозначился разрыв между низами и верхами – к социальному и имущественному неравенству прибавилось новое, культурное, которое со временем будет только усиливаться, так что классы даже станут говорить на разных языках. Российская элита переселилась в санкт-петербургскую империю, внешне напоминающую европейское государство; народ остался жить в старозаветном московском царстве.

Церковь

Важные изменения произошли в отношениях между монархией и церковью. Во времена «третьего» государства, когда после Смуты самодержавная власть ослабела, роль патриархии заметно усилилась. При Михаиле Федоровиче фактическим правителем был патриарх Филарет, при Алексее Михайловиче – патриарх Никон, притом оба титуловались «государями». В 1689 году партия юного Петра одержала победу над партией царевны Софьи, только когда на сторону Нарышкиных перешел патриарх Иоаким, сохранявший огромное политическое влияние вплоть до своей смерти. Его преемник Адриан был единственной инстанцией, смевшей противостоять грозной воле царя. Он отказался постричь в монахини Евдокию Лопухину, а во время ужасных стрелецких казней Адриан ездил к Петру со священной иконой, взывал к милосердию, совсем как митрополит Филипп Колычев, пытавшийся образумить Ивана Грозного в эпоху опричнины. Петр накричал на старика и сказал ему, что лучше знает, чем угодить Богу и Пресвятой Деве.

Судя по всему, это были не пустые слова. Царь действительно считал, что он один вправе судить, какие действия богоугодны, а какие нет. В наставлениях церкви он не нуждался. Главное же – «четвертое» российское государство, которое он строил, военно-бюрократическая империя, не допускало ни малейших разночтений в вопросе о том, кому принадлежит власть: только самодержцу. Сильная церковь неминуемо стала бы тормозом для реформ. Ее авторитет, ее параллельная жесткая иерархическая «вертикаль» во главе со святейшим предстоятелем должны были восприниматься царем как угроза.

Существует правдоподобная версия, что экзотическое петровское учреждение, Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший Собор, было затеяно Петром не просто для буйного веселья, но и с вполне конкретной политической целью, которую очень ясно излагает хорошо осведомленный Франц Вильбуа: «…Первая и главная состояла в том, чтобы представить в смешном свете патриарха и вызвать презрение у народа к сану патриарха, уничтожить который в своей стране этот государь имел веские причины… Это вытекало из стремления этого умного и смелого государя подорвать влияние старого русского духовенства, уменьшить это влияние до разумных пределов и самому стать во главе русской церкви, а затем устранить многие прежние обычаи, которые он заменил новыми, более соответствующими его политике».

И когда Адриан умер (осенью 1700 года, прямо перед войной), Петр принял одно из самых дерзких своих решений – он упразднил должность патриарха. Вплоть до 1917 года русское православие, единственная из православных церквей, так и будет существовать без предстоятеля.

Реформа церковной власти произошла в два этапа. Поначалу Петр полагал, что будет достаточно лишить патриархию всех атрибутов материального могущества, прежде всего доходов – ведь русской церкви принадлежали огромные богатства и сотни тысяч крепостных крестьян.

По декабрьскому указу 1700 года Патриарший приказ закрывался, все его мирские дела передавались новому, сугубо светскому ведомству – Монастырскому приказу во главе с Иваном Мусиным-Пушкиным, верным сподвижником Петра и будущим сенатором.

Приказ стал управлять всеми монастырскими вотчинами, забирая доход с них в пользу государства, обителям же выделялись средства на содержание братии, весьма скудные: по десяти рублей в год на монаха или монахиню плюс хлебное жалованье и дрова. Если вспомнить, что одному только Троицкому монастырю принадлежало 58 тысяч крестьянских дворов, легко понять, как существенно пополнилась казна благодаря этой мере. Кроме того, Петр распорядился сократить число ртов, кормящихся при монастырях. Он велел пересчитать всех тамошних жителей – их оказалось 25 тысяч человек. Непостриженных велено было выгнать, причем девиц повыдавать замуж; монахов – отставить от любых хозяйственных занятий, пусть молятся. Впоследствии вышел указ, запрещавший постригать молодых людей обоего пола, а на место умерших монахов вселять отставных и увечных солдат. Царь, во всем стремившийся к практической пользе, нашел применение и монастырям – пусть будут богадельнями.

Перемены произошли и в церковной верхушке. Петр стал делать епископами не коренных русских, а украинцев как людей с хорошим духовным образованием и, что еще важней, чужаков в местной среде. Неукорененность новых архиереев в сочетании с резким сокращением их властных полномочий тоже очень ослабили влияние церкви.

Глава патриархии теперь назывался экзархом, местоблюстителем. На это место Петр поставил тоже малоросса и, конечно, человека мягкого, послушного.

Стефан Яворский, уроженец Волыни и питомец Киевской академии, ученый богослов, приехал с Украины всего несколькими месяцами ранее, поставленный в митрополиты рязанские. Он всячески отбивался от местоблюстительства, а когда был вынужден покориться царской воле, держался тихо и никаких проблем Петру не создавал, лишь время от времени просился отпустить его домой, доживать на покое. Но царь Стефана никуда не отпустил и продержал на должности до конца жизни, больше двадцати лет. Единственное дело, которым экзарх мог заниматься без ограничений и с царского одобрения, было распространение церковной учености.

Однако со временем государь пришел к убеждению, что и при таких условиях патриархия все же недостаточно контролируется государством. Последовал второй этап реформы.

В 1721 году управление русской церковью было преобразовано. Она превратилась в одно из правительственных ведомств – духовную коллегию или Святейший Правительствующий Синод. Этому, как всегда у Петра, предшествовало составление регламента, подробно определявшего правила существования церкви.

Двенадцать членов Синода должны были приносить клятву, в которой обязывались признавать царя «крайним судией духовным», то есть, собственно, главой русского православия. Императора в новом органе представлял гражданский чиновник, обер-прокурор, который и становился фактическим управителем церкви. Создавалось и фискальное ведомство для наблюдения за духовенством и прихожанами.

Стефан Яворский долго противился подписанию Духовного регламента, но в конце концов, как обычно, уступил давлению и из экзархов стал «президентом коллегии». Вскоре он умер и во главе «религиозного министерства» встал церковный деятель совсем иного склада – Феофан Прокопович, петровский единомышленник и сподвижник, убежденный сторонник концепции, согласно которой монарх и должен являться главой церкви (позднее этот принцип назовут «цезаропапизмом»).

Стефан Яворский. Г.А. Афонасьев

По мысли Петра, помимо управления духовенством, Синоду следовало осуществлять еще несколько важных функций.

Во-первых, создать систему церковного образования, для чего устроить в епархиях начальные школы для поповских детей. Учреждались также «семинариумы» – средние духовные училища, устроенные по казарменному методу. Преподавать там следовало отнюдь не только Закон Божий, но и светские науки вроде грамматики, истории, географии, даже физики. Высшим учебным заведением становилась Духовная академия. Конечно, в полном объеме чудесная образовательная система работать не могла за неимением достаточного количества преподавателей истории, географии и физики, однако с этого времени уровень образованности русского духовенства, прежде весьма невежественного, начинает повышаться.

Во-вторых, Синод должен был сражаться с суевериями, которые Петр ненавидел всей душой. Вероятно, они возмущали его своей нерегламентированностью. Народу полагалось верить в то, во что ему приказывают, а не выдумывать себе примет, святынь и обычаев по собственному усмотрению – особенно если обычаи были вредные, вроде нежелания делать какие-либо дела в пятницу или таскаться в дальние богомолья, вместо того чтоб работать.

В-третьих, у приходов, раз уж там все равно крестят новорожденных и отпевают покойников, появилась «по совместительству» полезная государственная нагрузка – вести учет численности населения.

Наконец, руководимая Синодом церковь обязывалась наблюдать за состоянием умов и докладывать начальству о всяком неблагополучии. Это извечная мечта всякого тоталитарного режима – контролировать не только поступки, но и душевные движения подданных. Петру казалось, что эта задача тоже может быть решена административно. В 1714 году вышел указ, по которому каждый человек обязывался регулярно ходить на исповедь. Уклоняющихся приходской священник будет вносить в список, передавать его начальству, и виновным придется платить штраф. По мысли царя, это выявляло бы еретиков с раскольниками, а заодно пополняло бы казну. Если же кто на исповеди расскажет об измене или злом умысле против государства, духовник должен был немедленно донести властям. (По-видимому, Петру не приходило в голову, что люди на исповеди, которая перестала быть тайной, тоже начнут что-то утаивать.)

Смысл церковных реформ Петра очевиден. Русская православная церковь окончательно превратилась в государственный департамент, а священники – в служащих, по закону обязанных ставить интересы земной власти выше христианской доктрины. Даже придворный историограф Карамзин признает: «Со времен Петровых упало духовенство в России. Первосвятители наши уже только были угодниками царей и на кафедрах языком библейским произносили им слова похвальные».

Дипломатия

В первой четверти восемнадцатого столетия положение России в мире кардинально изменилось. Соответственным образом преобразовалась вся ее внешняя политика и дипломатия. Собственно говоря, российская дипломатия в современном значении этого понятия только при Петре и возникла – если иметь в виду постоянные отношения с великими державами, приверженность европейским традициям и общность протокола.

Движение России и Европы было встречным, совместным. Пожалуй, даже можно сказать, что Запад проявил здесь не меньшую активность. Мы часто поминаем пресловутое «окно», якобы прорубленное Петром в Европу (и еще вернемся к этой метафоре), но на самом деле Московия давно уже проделала в ту сторону если не окно, то окошко, через которое поглядывала на быстро развивающийся Запад недоверчивым, но любопытствующим и все более завистливым взглядом. Это Европа долгое время смотреть в восточную сторону не желала, находя там мало любопытного. И вдруг гигант проснулся, зашевелился, поднялся во весь исполинский рост, и не замечать его стало невозможно. Он оказался и пугающ, и непредсказуем, но в то же время очень интересен сразу в разных смыслах: военном, политическом, торговом. Раньше про Россию думали, что она скорее Азия, теперь стали думать, что она, пожалуй, скорее Европа.

Это была эпоха, когда происходила перетасовка в колоде великих держав. Одни поднимались, другие слабели. Некоторые – Голландия, Швеция, Османская империя – вовсе утрачивали этот статус. Взамен вырастали новые сильные игроки, которые и назывались по-новому: Российская империя и Прусское королевство.

Очень коротко и схематично выход России на международную арену можно разделить на несколько этапов.

На первом, в 1690-е годы, Петр считал основной задачей выход к южным морям, а главным препятствием на этом пути видел Османскую империю, поэтому все усилия Посольского приказа направлялись на составление антитурецкой коалиции.

Когда из этого проекта ничего не вышло, Россия переориентировалась на движение в сторону Балтики. Сначала вступила в антишведский альянс, потом, когда он развалился, пыталась его восстановить и обрести новых союзников в Европе. Из этого мало что получалось, потому что европейские дворы (в особенности после Нарвского поражения) относились к «русским варварам» пренебрежительно.

Ситуация коренным образом переменилась после Полтавской виктории. Первые европейские державы наперебой стали предлагать Петру помощь, союз, посредничество – всё то, чего он прежде тщетно добивался. Дипломатическая жизнь от этого только усложнилась, и в какой-то момент царь чуть не ввязался в войну с могущественной Англией, которая теперь стала смотреть на Россию как на опасного соперника.

Когда Петр Алексеевич скончался, многие трудные дипломатические узлы оставались неразвязанными, и слабым преемникам сильного самодержца досталось очень непростое наследие.

Царь лично руководил внешней политикой державы, вмешивался в любые мелочи, наконец сам бывал с визитами в иностранных столицах (довольно необычное для той эпохи явление). Повсюду он производил весьма яркое, хоть и не всегда благоприятное впечатление. Под воздействием личности Петра у европейцев надолго сложилось стойкое мнение о русских в целом как о людях порывистых и грубых, ненавидящих условности и размашистых во всех своих проявлениях. Однако русские посланники, «резиденты» и переговорщики были совсем не таковы. Созданная ими дипломатическая школа объединяла новые европейские тактики со старыми московскими навыками, истоки которых уходили в Орду и Византию. Это были сильные и изобретательные оппоненты.

Организационно внешнеполитическое ведомство России менялось вместе со всем правительственным аппаратом.

Посольский приказ просуществовал до административной реформы 1718 года. До 1706 года им руководил Федор Головин, ближайший помощник Петра. Он первым из русской знати сбрил бороду, первым получил звание генерал-фельдмаршала, первым заслужил графский титул, первым стал называться канцлером, а иностранные дипломаты именовали его попросту: первым министром.

После смерти Головина ведомством управлял Петр Шафиров, человек выдающихся и разнообразных способностей. Числился он при этом вице-канцлером – из-за своего низкого происхождения, а также потому, что канцлером стал Гавриил Головкин, соперничавший с Шафировым из-за влияния в дипломатических делах. В конце концов канцлер переиграл вице-канцлера и возглавил созданную в 1718 году Коллегию иностранных дел. Она переняла все функции Посольского приказа и проводила внешнюю политику империи на протяжении всего восемнадцатого века.

Главным новшеством для России стал обмен постоянными представительствами со всеми первостепенными и рядом второстепенных стран. Теперь империя беспрерывно получала сведения о происходящем за рубежом и могла доносить до иностранных правительств свою позицию, а в некоторых столицах (например, в Константинополе) даже влиять на внутреннюю политику государства-партнера.

К концу петровского правления русские посольства имелись при турецком, шведском, французском, английском, прусском, саксонском и датском дворах. В городах, имевших важное значение для торговли, появились консульства: в Венеции, Амстердаме, Кадисе, Бордо, Шемахе и даже в далеком Пекине.

На содержание дипломатической службы тратились немалые деньги, основная часть которых, согласно тогдашним русским понятиям о правильном ведении дел, предназначалась на «дачи», то есть на взятки. При знаменитом своей коррумпированностью султанском дворе эта тактика работала отлично, в Европе много хуже, но и там русские послы пытались соблазнить важных людей деньгами и соболями – подчас небезуспешно. Вспомним, что подобным образом удалось превратить в русского «агента влияния» самого герцога Мальборо, могущественнейшего вельможу. Известно, что даже в 1710 году, то есть в год, когда в казне обнаружился огромный дефицит, Россия потратила на «посольские дачи» почти сто пятьдесят тысяч рублей.

При Петре у русской дипломатии возникает новая любопытная миссия: контрпропаганда. Это была эпоха, когда в Западной Европе уже издавались газеты и публицистические брошюры; всё большее значение начало приобретать невиданное на Руси диво – общественное мнение. У Петра не раз была возможность убедиться, что оно способно влиять на политику. К тому же царь очень болезненно относился к личным выпадам в свой адрес. На родине такое, конечно, было немыслимо, а в Европе про Петра писали язвительные памфлеты, рисовали на него карикатуры, даже чеканили обидные медали.

Русский «министр» в Гааге князь Куракин имел задание препятствовать появлению газетных статей, выставляющих Россию в невыгодном свете. Посол пытался объяснить царю, что в Голландии это невозможно: «Относительно газетеров, к моему собственному несчастию, не могу достигнуть желаемой цели; не один я из министров приношу на них жалобы, но предупредить никто этого не может». Однако усвоить идею свободной прессы Петру, конечно, было непросто.

В 1704–1706 годах произошел весьма неприятный инцидент. Бывший воспитатель царевича Алексея данцигский уроженец Мартин Нейгебауэр, недовольный тем, как с ним обошлись в России, вернувшись в Европу, стал выпускать разоблачительные трактаты («Искреннее послание знатного немецкого офицера к одному вельможе о гнусных поступках москвитян с чужестранными офицерами» и т. п.), которые бесплатно рассылались повсюду. Это начинало наносить серьезный вред русским интересам – особенно при найме на службу иностранцев.

Сначала русская дипломатия действовала по-московски: потребовала запретить хождение обидных пасквилей. В Саксонии и Пруссии это даже получилось, но в более свободных странах лишь послужило Нейгебауэру бесплатной рекламой, и он стал писать еще активней.

Тогда царские представители решили лечить подобное подобным и наняли памфлетистов, которые принялись защищать Россию и разоблачать очернителя. Первое такое сочинение вышло в 1705 году и получилось неуклюжим. Через год пришлось издавать еще одно, заказанное новому наставнику царевича барону Гюйссену, доктору юриспруденции. Ради этого барон даже специально отправился в Германию и выпустил книжку под названием «Пространное обличение преступного и клеветами наполненного пасквиля, который за несколько времени перед сим был издан в свет под титулом: Искреннее послание знатного немецкого офицера» (вторая, обидная часть титула была опущена). Не слишком мудрствуя, автор объявлял, что Нейгебауэр все врет, а сам он негодяй и «архишельма». Нечего и говорить, что «архишельма» такой полемике лишь обрадовался и сочинил новые разоблачения, да еще и получил от шведов приглашение на дипломатическую службу.

На фронте пропаганды российской дипломатии предстояло еще учиться и учиться.

Основные маневры и действия российской дипломатии военного времени были изложены во втором разделе. Мы видели, что в какие-то моменты дипломаты обретали большее значение, чем полководцы, а один раз, на Пруте, даже спасли страну от катастрофы. Триумфом внешнеполитического ведомства стал и Ништадтский мир.

Теперь посмотрим, в каком состоянии находились отношения России с основными ее оппонентами и партнерами на исходе петровского царствования.

В прежние времена для Москвы важнее всего были контакты с традиционным соперником – Речью Посполитой. Но в начале нового века Польша утрачивает всякое политическое влияние. Во время войны русские и шведские войска беспрепятственно и бесцеремонно перемещаются по ее территории; вопрос о том, кому быть польским королем, решается не поляками, а шведским королем и русским царем. Бывшая великая держава, сто лет назад завоевавшая Россию, была обречена. Скоро ее поглотят и разделят между собой хищные соседи.

Подписание Ништадтского мира. П. Шенк

Другим аутсайдером нового европейского порядка после поражения стала Швеция. Истощенная войной, оставшаяся без армии и флота, она тоже потеряла всякое величие и перестала представлять для России опасность. При этом Петр сохранил к упорному врагу большое уважение и желал жить со Стокгольмом в дружбе. За год до смерти царь заключил с Швецией оборонительный союз, две страны обязались приходить друг другу на помощь в случае агрессии со стороны третьего государства.

Ситуация с третьим важным соседом, Турцией, выглядела нетриумфально. Попытка Петра утвердиться на южном море была во всех смыслах дорогостоящей и ни к чему не привела. Пропускать русские корабли через проливы на средиземноморские рынки Константинополь отказывался, а для того, чтобы добиться этого оружием, у России пока не хватало сил. Эту задачу Петр должен был оставить своим преемникам. В 1720 году Россия и Турция подписали договор о «вечном мире» («вечность» продлится 15 лет).

В начале своего царствования Петр из всех зарубежных стран больше всего интересовался Голландией, потому что голландцев было много в Немецкой слободе, они научили любознательного юношу ремеслам и привили ему любовь к флоту. Петр заочно полюбил Голландию, выучил язык и в 1697 году осуществил свою мечту – поехал в Нидерланды. Эту привязанность он сохранял и в дальнейшем, даже взял голландский флаг за образец для российского, переменив местами цвета. На первых порах самый видный российский дипломат Андрей Матвеев был размещен в Гааге, ведая оттуда всеми европейскими связями, но впоследствии и царю, и его советникам стало ясно, что большая политика делается в иных местах, и отношения с Соединенными Провинциями сделались по преимуществу коммерческими. Россия даже не держала в Голландии постоянного посольства.

Если говорить о большой европейской политике, то у нее в 1720-х годах было три центра: Вена, Париж и Лондон.

Сначала для России важнее была Австрия, поскольку император активно участвовал в восточноевропейских делах и тоже враждовал с Портой. Император Леопольд в 1698 году к «московитскому царю» всерьез не отнесся, совершенно разбив планы Петра об антитурецком союзе. Посланнику Петру Голицыну, прибывшему в Вену вскоре после нарвского разгрома с просьбой о мирном посредничестве, пришлось еще труднее. Он жаловался, что все над ним потешаются, а главный министр не хочет и разговаривать. Нужна хотя бы «малая виктория» над шведами, чтобы к русским стали относиться с уважением, писал Голицын.

После «большой виктории» 1709 года венский двор начал смотреть на Россию иначе – как на потенциально ценного союзника. Романовы породнились с Габсбургами: Алексей Петрович и Карл VI были женаты на сестрах. Однако когда царевич сбежал в австрийские владения, свояк фактически заставил его вернуться домой, на гибель. Хорошие отношения с Петербургом для Вены были важнее. У обеих держав были общие интересы в противостоянии с Турцией, во многом совпадали они и в Европе. В последние годы Петр желал расширить союз с Швецией, присоединив к нему и Австрию, но довести дело до конца не успел. Две империи договорятся о политическом альянсе уже после смерти царя, в 1726 году, и это соглашение окажется удивительно прочным – оно продержится до середины XIX века, став одним из важных факторов европейской политики.

Франция, несмотря на неудачный для нее исход Войны за испанское наследство, все равно оставалась первой по могуществу страной континента. Долгое время, в том числе и после Полтавы, Версаль занимал враждебную позицию по отношению к России. Тому было две причины. Во-первых, Франция поддерживала Турцию, которая оттягивала на себя силы Австрийской империи, поэтому послы Людовика XIV, а затем и Людовика XV всячески интриговали в Константинополе против русского влияния. Во-вторых, французы сделали ставку на Карла XII, надеясь перетащить его на свою сторону или, во всяком случае, пугать австрийцев и англичан такой перспективой. Однако, когда мир в Западной Европе восстановился, между Францией и Россией началось некоторое сближение. В 1717 году Петр побывал с визитом в Париже, после чего отношения стали почти сердечными (даже возник проект обручить маленького короля с царской дочерью Елизаветой). Французы пытались устроить мирные переговоры между Стокгольмом и Петербургом, а затем пробовали посредничать в русско-английском дипломатическом конфликте.

Отношения с Англией были очень сложными, зигзагообразными. Они сильно испортились в 1708 году, когда Карл XII повернул на восток. В Лондоне не сомневались, что шведы скоро победят, и признали польским королем Станислава Лещинского. Когда же русский посол Андрей Матвеев после этого собрался уезжать, с ним обошлись так, как с иностранными дипломатами не поступают: под предлогом невыплаченного долга грубо задержали и посадили в тюрьму. За этот безобразный инцидент англичане впоследствии (разумеется, уже после Полтавы) принесли извинения от имени королевы Анны и парламента.

Англия тоже, как и Франция, претендовала на роль посредника между Швецией и Россией, и сильный британский флот служил гарантией того, что при таком арбитре мир будет соблюдаться. «Шведский след» в якобитском заговоре, раскрытом в 1717 году, рассорил англичан с Карлом XII, но у них имелись основания подозревать и Петра в связях к претендентом – небезосновательные, поскольку царь действительно симпатизировал Стюартам. Когда Карл погиб, у Лондона не осталось причин враждовать с Швецией, зато намерения Петра касательно балтийской торговли и его продолжающиеся контакты с эмигрантской партией побуждали Британию держаться антироссийского курса. На последнем этапе Северной войны русско-английские отношения настолько ухудшились, что балтийскому флоту пришлось опасаться нападения эскадры адмирала Норриса. До выстрелов не дошло, но дипломатические контакты были разорваны, когда Англия отказалась признать за Петром императорский титул. Французы, тогда не заинтересованные в обострении европейской ситуации, несколько смягчили это противостояние, однако при жизни Петра отношения так и не восстановились.

Королевство Пруссия, образовавшееся из Бранденбургского курфюршества в 1701 году, с самого начала было в дружеских отношениях с Россией, поскольку рассчитывало поживиться за счет континентальных шведских владений. Рачительный и осторожный Фридрих-Вильгельм I (1712–1740), которого Петр находил «зело приятным», дождался момента, когда Швеция совсем ослабеет, и потом присоединился к русско-датско-саксонскому альянсу, значительно увеличив свои земли и в благодарность признав все российские приобретения на Балтике. Со временем прусские интересы в регионе столкнутся с русскими, но это произойдет уже не при Петре.

Царь тоже умел быть приятным по отношению к ценным союзникам. У Фридриха-Вильгельма была идея-фикс: он мечтал набрать полк гвардейцев исполинского роста и, хоть был баснословно скуп, не жалел на это никаких денег. Его «потсдамские гиганты» должны были иметь рост не ниже 188 сантиметров – в восемнадцатом веке таких верзил рождалось немного и обходились они дорого. Известно, что за ирландца ростом 2 метра 17 сантиметров король выложил 6000 фунтов стерлингов.

Пытаясь сэкономить, Фридрих-Вильгельм насильно женил своих великанов на очень высоких женщинах, но эти генетические эксперименты не всегда удавались и больно уж долго приходилось ждать результата. Петру ничего не стоило оказать другу ерундовую любезность. Довольно было разослать по губерниям приказ собрать «больших мужиков». Каждый год в Пруссию отправлялись партии таких живых подарков, и отношения двух стран были превосходными. Всего царь презентовал королю 248 своих подданных.

Среди прочих дипломатических интересов России стоит упомянуть о папском престоле, поддержка которого требовалась Петру в польском вопросе. Но понтифик хотел, чтобы Петр разрешил в своем государстве свободное исповедование католицизма, а на это русские пойти не могли.

Прусский король Фридрих-Вильгельм и его великаны. Гравюра. XVIII в.

Еще царь с 1723 года завел посольство в Мадриде – кажется, в расчете использовать эту страну против Англии, но и из этого ничего не вышло, поскольку Испания находилась в жалком состоянии и ни с кем воевать не могла.

На развитие азиатских связей (если исключить Персидский поход, имевший мало отношения к дипломатии) у Петра времени не хватило. С великим дальневосточным соседом, Цинским Китаем, посольские дела велись лишь в связи с разметкой границы и с торговлей. Последняя, впрочем, развивалась очень активно, так что в 1719 году в Пекине даже поселился русский консул Лоренц Ланг (плененный под Полтавой швед, поступивший на русскую службу).

В начале восемнадцатого века империя еще не стремилась стать евразийской, ей пока хотелось быть европейской.

Европеизация

В течение нескольких веков Русь вела календарь по византийской системе – от сотворения мира, который, согласно расчетам богословов, был создан 1 сентября, за 5508 лет до рождения Христа. Русский 7208 год начался с осени европейского 1699 года и продолжался всего 4 месяца. 20 декабря вышел указ жить по-западному: с 1 января начнется новый 1700-й год. «Известно великому государю, что не только во многих европейских христианских странах, но и в народах славянских, которые с восточною православною нашею церковью во всем согласны, как волохи, молдавы, сербы, далматы, болгары, и самые великого государя подданные черкасы и все греки, от которых вера наша православная принята, – все те народы согласно лета свои счисляют от Рождества Христова», – говорилось в указе. На фоне недавних стрелецких казней и множества других диковинных нововведений, которые царь обрушил на подданных после заграничного путешествия, календарная реформа была воспринята равнодушно, против нее воспламенились только упрямые старообрядцы, продолжавшие вести отсчет времени по-старому. В раскольничьем антипетровском сочинении «Собрание от Святаго Писания о Антихристе» говорится, что Петр «возобнови по совершенном своея злобы совершении новолетие янусовское [январское]».

Переход на западное летоисчисление весьма выразительно продемонстрировал твердое намерение Петра существовать в одном времени с Европой. Правда, царь сохранил в употреблении юлианский календарь, к XVIII веку отставший от григорианского на одиннадцать дней, но в те времена так же отсчитывали дни самые главные для Петра страны – Голландия, Швеция и Англия.

Немедленно последовало приказание обязательно праздновать первое января с по-петровски подробной инструкцией, как это надлежит делать: служить в церквах молебны, украшать ворота хвойными ветками, снимать которые запрещалось в течение недели, обязательно поздравлять друг друга с новым годом, ну и, конечно, пускать ракеты и палить из пушек – у Петра без этого не бывало.

В новом 1700 году россиянам было велено и одеваться по-новому. 4 января вышел еще один указ, произведший гораздо больший шок, чем календарная встряска. Царь приказал: «Боярам, и окольничим, и думным, и ближним людям, и стольникам, и стряпчим, и дворянам московским, и дьякам, и жильцам, и всех чинов служилым, и приказным, и торговым людям, и людям боярским, на Москве и в городех, носить платья, венгерские кафтаны, верхние длиною по подвязку, а исподние короче верхних, тем же подобием». Повсюду были выставлены образцы разрешенной одежды. Мужчинам всех сословий, исключая лишь духовенство и пахотных крестьян, предписывалось брить бороды – потому что со времен Людовика XIV в Европе повсеместно распространилось брадобритие. Король-солнце, начав лысеть, установил еще и моду на накладные волосы, так что европейцу мало-мальски заметного социального положения стало неприлично появляться вне дома без парика. Петр позаимствовал и этот обременительный, негигиеничный обычай. Сам он, правда, «перруку» почти никогда не надевал, но дворян, а затем военных и чиновников принудил покрывать голову женскими волосами (нижние чины, правда, из-за дороговизны натурального продукта обходились паклей).

У государя к бородам была какая-то патологическая ненависть. Вероятно, они ассоциировались у него со всем косным, московским, упрямым. Реформатору очень хотелось побрить не только служивых, но всё население, и эта мечта не оставляла царя до конца жизни. Он вводил плату и штрафы за бороды, велел не принимать челобитных от необрившихся, в 1722 году даже приказал им носить особый зипун с нелепым воротником, но переодеть и побрить удалось лишь верхнее сословие, которым было легче управлять. В конечном итоге оно одно и европеизировалось, хотя бы внешне. Дворяне не превратились в европейцев, но стали выглядеть европейцами. Петру, менявшему фасад, но не архитектуру государства, собственно, только это и требовалось.

Еще одно важное отличие Европы от Московии, замеченное молодым монархом во время заграничного путешествия, состояло в том, что на Западе все читали книги и газеты, а на Руси привычки к печатному слову почти не было. Сам Петр особенным книгочеем не являлся, у него не хватало на это ни времени, ни усидчивости, но, затеяв переделку своего царства на европейский лад, государь не мог оставить в стороне типографское дело. В указе 10 февраля 1700 года о книгопечатании довольно простодушно на первом месте указывается, что делается это «к славе нашему превысокому имени и всему Российскому нашему царствию, меж европейскими монархи к цветущей наивящей похвале» и лишь затем упоминается об «общей народной пользе» и «обучении всяким художествам».

Поскольку с типографиями на родине было плохо, заказ на печатание книг, «чертежей» и «персон» получил амстердамец Иоганн Тессинг, равно как и пятнадцатилетнюю льготу на книготорговлю по всей России. Должно быть, к этому времени Петр уже познакомился с вольностями, которые позволяла себе европейская печать касательно властей, потому что в указе специально оговаривалось: в изданиях не могло содержаться «пониженья нашего царского величества превысокой чести и государств наших славы». Тессинг с заказом не справился, пришлось заменить его на другого издателя, Илию Копиевского, который и напечатал в Голландии самые первые (и, должно быть, самые нужные) петровские книги: по грамматике, морскому делу, арифметике и истории. Одновременно оживилось и типографское дело в Москве, где просветитель Леонтий Магницкий тоже выпустил учебник по арифметике, а также русско-греческо-латинский лексикон.

Важным культурным событием стала реформа шрифта, осуществленная в 1708 году. Литеры русского алфавита были стандартизованы и приняли привычный для нас современный вид, а вместо путаного буквенного обозначения чисел вводились арабские цифры. Две первые отечественные книги, напечатанные по-новому, тоже были практического свойства: «Геометрия славенски Землемерие» и «Приклады, как пишутся комплементы разные» (инструкция по эпистолярному этикету). Больше всего издавалось книг по любимому царем морскому делу и картографии. Почти вся продукция шести российских типографий была переводной – страна училась всевозможным премудростям у Европы, но одно сочинение, для Петра главнейшее, писалось изначально по-русски: «Гистория Свейской войны». Царь желал оставить потомству собственную версию этой эпопеи и лично, каждую субботу, готовил этот труд к публикации.

Первая книга, набранная гражданским шрифтом

Однако наибольший эффект с точки зрения европеизации россиян дала книга совсем не амбициозная – «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению» (1717). Это тоже был перевод, вернее компиляция из нескольких иностранных источников. «Зерцало» учило молодых дворян жизни: каких придерживаться нравственных законов, как правильно себя вести, что можно делать в обществе и что нельзя. Книга рекомендовала молодым людям, желающим добиться успеха, обучиться иностранным языкам, танцам, фехтованию, конной езде и красноречию, а также побольше читать и упражняться в «красноглаголании» и «добром разговоре». Эта инструкция выдержала несколько переизданий, ею руководствовались воспитатели на протяжении большей части восемнадцатого века.

Надо сказать, что плохому она не учила. Вот некоторые из ее рекомендаций:

«Не прилично руками или ногами по столу везде колобродить, но смирно ести, а вилками и ножиком по тарелкам, по скатерти или по блюду не чертить, не колоть и не стучать, но должны тихо и смирно, прямо, а не избоченясь сидеть».

«Не облизывай перстов и не грызи костей, но обрежь ножом. Зубов ножом не чисти, но зубочисткою, и одною рукою прикрой рот, когда зубы чистишь; хлеба приложа к грудям не режь. Ешь, что пред тобою лежит, а инде не хватай».

«Над ествою не чавкай, как свинья, и головы не чеши; не проглотя куска не говори, ибо так делают крестьяне. Часто чихать, сморкать и кашлять не пригоже».

«Еще же зело непристойно, когда кто платком или перстом в носу чистит, яко бы мазь какую мазал, а особливо при других честных людях».

«И сия есть немалая гнусность, когда кто часто сморкает, яко бы в трубу трубит, или громко чихает, будто кричит».

Исполнение этих предписаний несомненно украсило светскую жизнь русского дворянства.

Содержались в «Зерцале» и советы абсолютно вневременные, непреходящей ценности:

«…Празден и без дела отнюдь не бывай, ибо от того… добра никакого ожидать не можно, кроме дряхлого тела и червоточины, которое с лености тучно бывает».

«Никого не уничижать, себя ни для какого дарования не возвышать, но каждому в том служить, охотну и готову быть».

«…Никого бранить или поносительными словами попрекать, а ежели то надобно, и оное они должны учинить вежливо и учтиво».

Было в книге и гендерное разделение. Одни указания адресовались юношам: «В церкви имеет оной очи свои и сердце весьма к богу обратить и устремить, а не на женский пол, ибо дом божий, дом молитвы, а не вертеп блудничий». Другие – девушкам: «Непорядочная девица со всяким смеется и разговаривает, бегает по причинным местам и улицам, разиня пазухи, садится к другим молодцам и мужчинам, толкает локтями, а смирно не сидит, но поет блудные песни, веселится и напивается пьяна. Скачет по столам и скамьям, даст себя по всем углам таскать и волочить, яко стерва. Ибо где нет стыда, там и смирение не является». Если старомосковские женщины неумеренно пользовались косметикой, то девушкам новой формации краситься не рекомендовалось: «Един токмо цвет в девицах приятен, то есть краснение, которое от стыдливости происходит».

Так молодые дворяне и дворянки учились быть европейцами – и в общем довольно скоро в этом преуспели, во всяком случае по внешнему виду и по манерам (они в ту эпоху были грубы и в Европе).

Впрочем, «книжным бумом» случившееся оживление издательского дела можно назвать разве что по сравнению с предыдущим периодом, когда во всей России работала только одна типография, печатавшая почти исключительно церковную литературу. С введения нового шрифта до смерти Петра в стране было выпущено лишь 320 книг – меньше двадцати названий в год.

Зато начала выходить настоящая газета, а не прежние рукописные «куранты», предназначенные только для царя и его свиты.

Общественной потребности в периодической печати, разумеется, не существовало, но раз уж европейцы имели ее, как же было Петру не обзавестись собственной газетой?

В декабре 1702 года было постановлено выпускать листок с длинным названием «Ведомости о военных и иных делах, достойных знания и памяти, случившихся в Московском государстве и в иных окрестных странах». Известия действительно в основном были военные и, как положено, бодро-назидательные. Времена для русского оружия были тяжелые, но в первом же номере рассказывалось о похвальной инициативе олонецкого попа Ивана Окулова, который собрал отряд добровольцев, «ходил за рубеж в Свейскую границу», побил там шведов многое число, чем принес выгоду не только государю, но и себе, поскольку «взял запасов и пожитков… и тем удовольствовал солдат своих». В газете находилось место и для мирных известий – например, что в Москве за месяц родилось мужеского и женского полу 386 человек или что «в Китайском государстве езуитов велми не стали любить за их лукавство, и иные из них и смертию казнены» (здесь чувствуется явное одобрение, поскольку иезуитов не любили и в России).

Это было не вполне периодическое издание, поскольку выходило оно нерегулярно. За 1703 год вышло 39 номеров. Не был определен и тираж, который варьировался от 150 до 4000 экземпляров. «Ведомости» иногда продавались за деньги, а иногда раздавались бесплатно. Вообще-то газета походила на европейские только внешне, поскольку печатала не мнения, а отобранные и одобренные правительством новости. Ее так и воспринимали – как официальный бюллетень.

Европеизации, конечно же, могло поспособствовать образование, которое прежде состояло главным образом из чтения и зубрежки религиозных книг, а теперь стало светским, с упором на естественные науки.

Газета «Ведомости»

Первая общеобразовательная школа такого направления появилась в Москве в 1703 году, ее открыл пленный пастор Глюк (тот самый, в услужении у которого состояла будущая императрица Екатерина). В школе отроков обучали как наукам, так и полезным для юного дворянина вещам вроде танцев, верховой езды и «французских учтивств». Но широко такие учебные заведения распространиться не могли из-за недостатка педагогов. Частные школы и пансионы станут в России обычным явлением лишь к концу столетия. Государство всерьез тратилось только на училища военного и прикладного профиля, а усилия по внедрению народного образования предпринимались в основном на бумаге. Выходили указы, повелевавшие повсеместно учить грамоте и «цифири» не только дворянских недорослей, но людей всякого чина. Однако школ так и не возникло. То родители отказывались отдавать детей, а когда вышел приказ набирать учеников насильно, выяснилось, что их некому учить, и пришлось выпускать маленьких горожан на волю.

Причина неуспеха объяснялась тем, что государство выделяло на образование слишком мизерные средства в 1724 году – 0,3 % бюджета (согласно М. Богословскому). Поэтому во исполнение указа в провинцию были отправлены лишь по два учителя на губернию, то есть человек двадцать на всю Россию.

Сдвиги по части образованности происходили лишь в самом верхнем слое общества, дворянстве, которому теперь вменялось в обязанность заниматься учением детей под угрозой ограничения прав и невозможности служебного роста. С этого времени в России появляются домашние учителя-иностранцы, которых постепенно будет становиться все больше. Иногда эти немцы или французы были весьма сомнительной образованности, но по крайней мере они могли научить своему языку и, должно быть, сделали для европеизации дворянства больше, чем любые указы. Классическая схема образования к середине XVIII века выглядела так, как описано в комедии Фонвизина «Недоросль»: «Нечего, грех сказать, чтоб мы не старались воспитывать Митрофанушку. Троим учителям денежки платим. Для грамоты ходит к нему дьячок от Покрова, Кутейкин. Арихметике учит его, батюшка, один отставной сержант, Цыфиркин… По-французски и всем наукам обучает его немец Адам Адамыч Вральман».

Зато в России с 1724 года появилась собственная Академия наук, правда, лишь отчасти похожая на французскую, так понравившуюся Петру во время парижского визита. Идея была несколько странная – завести подобное учреждение в стране, где не было высших учебных заведений (если не считать немецкоязычного Дерптского университета), но царь разрешил парадокс по-своему: Санкт-Петербургская академия сама стала чем-то вроде университета, занявшись не столько научной, сколько педагогической деятельностью. Академия брала студентов и обучала их философии, праву, медицине, астрономии, механике, физике, ботанике и «знатным художествам». Однако там проводились и публичные ассамблеи – род конференций, на которых делались научные сообщения. Правда, началось всё это уже после смерти императора.

С государственной точки зрения важнейшим актом европеизации было создание новой, по-западному устроенной столицы. Санкт-Петербург был самым дорогим и трудоемким проектом всего петровского царствования. Подсчитать в точности, во сколько обошлось строительство города на болотах, вдали от населенных областей, вряд ли возможно, тем более что значительная часть затрат не имела денежного выражения. Можно сказать, что столицу строила не казна, а вся страна. В первое десятилетие там ежегодно трудилось в среднем около 20 тысяч человек. После Полтавской победы количество их возросло, темпы ускорились. Известно, что на содержание одного работника расходовалось по рублю в месяц, а размер этой трудовой армии иногда достигал 40 тысяч. Притом на стройку доставляли лучших мастеров – каменщиков и плотников. Смертность при такой скученности и в таких условиях, конечно, была очень высокой. Ключевский пишет: «Едва ли найдется в военной истории побоище, которое вывело бы из строя больше бойцов, чем сколько легло рабочих в Петербурге и Кронштадте. Петр называл новую столицу своим “парадизом”; но она стала великим кладбищем для народа».

С 1714 года таким же приказным манером город стали наполнять постоянными жителями. Здесь предписывалось селиться придворным, военным, чиновникам, купцам, а также людям низших слоев – по разнарядке, от всех губерний. Провинциальное начальство норовило сплавить по вызову тех, кого не жалко: стариков, бедняков, бобылей, поэтому в 1717 году последовал грозный указ присылать в Петербург только «первостатейных» поселенцев. Столица должна была собрать у себя всё лучшее, что только имелось в России.

В 1725 году население города достигло внушительной цифры в сорок тысяч человек – больше было только в Москве. Конечно, по сравнению с главными тогдашними столицами, Парижем и Лондоном, где имелось по 600 тысяч жителей, это скромно, зато свежевыстроенный петровский «парадиз» во многих отношениях выглядел более европейским, чем сама Европа.

Это впечатление создавалось благодаря правильной планировке и нарядности застройки, которая осуществлялась строго по регламенту. Начиная с 1714 года в центральной части Петербурга разрешалось строить только кирпичные и каменные дома. На окраинах дозволялось ставить мазанки, но непременно на каменном фундаменте. Улицы мостились и обсаживались деревьями – за счет домовладельцев.

Сад Летнего дворца. А.Ф. Зубов

В 1724 году вышел новый указ. Крупным помещикам (таковыми считались владельцы пятисот и более душ) под страхом конфискации имущества предписывалось строить на Васильевском острове дома определенного размера, в зависимости от состояния. Так у зажиточного провинциального дворянства зародилась традиция вести не только деревенскую, но и столичную жизнь.

Город очень сильно отличался от остальной России не только населением и архитектурой, но и уровнем благоустройства. Улицы обрамлялись каменными тротуарами, на которых с 1721 года появились масляные фонари (неслыханная прежде роскошь). В 1718 году была учреждена столичная полиция, следившая, чтобы жители не дебоширили, не развратничали, не играли в азартные игры, соблюдали противопожарную безопасность. На ночь проходы перегораживались шлагбаумами. Нищим, которыми кишели все русские города, в Петербурге места не было. Царь повелел брать пять рублей штрафа со всякого, кто станет подавать милостыню.

Столице полагалось быть витриной империи. Так оно и получилось, потому что город постепенно становился главными морскими воротами страны. Большинство иностранцев, прибывавших с товарами на кораблях, ничего другого в России и не видели.

Таким образом, сделать Европой всю страну у Петра не получилось, но европейскую столицу он себе все же создал. И население этого дворянско-чиновничьего города усердно училось соответствовать царскому идеалу.

Но основная масса российского дворянства эти изыски усвоит еще не скоро. Американский историк Аркадиус Кахан подсчитал, что у дворянина средней руки траты на «европейский образ жизни» (одежду, обстановку, воспитание, досуг, светские обязанности) должны были отнимать больше трети дохода, и позволить себе такую роскошь могли лишь помещики, имевшие хотя бы сотню крепостных. Однако 60 % дворян были мелкопоместными, то есть владели меньше, чем двадцатью душами, и продолжали бытовать по старинке.

Избранной публике, жившей или бывавшей в «парадизе», предстояло дать пример всему высшему сословию державы, что такое жить по-новому.

Петр приложил много усилий, чтобы вышибить из дворян ненавистный старомосковский дух. По тем мерам, которыми царь этого добивался, легко вычислить, какие именно черты не устраивали его в собственных подданных: угрюмость, невежливость, неумение пристойно веселиться, непривычка к светской беседе, азиатская манера запирать женщин под замок.

Сам государь, по-видимому, был уверен, что он-то искусством веселья и приятного общения отлично владеет, хотя жертвы безобразий, устраиваемых Всешутейшим Собором, вероятно, были на этот счет иного мнения. Кощунства и похабства, которым Петр предавался со своими собутыльниками, существовали в его сознании как-то отдельно от «приличного» времяпрепровождения.

Вскоре после возвращения из-за границы, одновременно с введением европейской одежды, царь приказал дворянам устраивать собрания с музыкой и танцами, куда полагалось привозить с собой жен и взрослых дочерей. Уклоняющимся грозил немалый штраф. За тем, как проходят эти непривычные для московских дворян мероприятия, Петр наблюдал лично.

Потом началась война, и заниматься организацией светской жизни стало некогда. Вновь у царя дошли руки до этой заботы не первой важности, лишь когда он более или менее покончил с кочевым существованием и наконец поселился в Петербурге, то есть в 1718 году. Не кто-нибудь, а столичный обер-полицмейстер (что подчеркивало нешуточность начинания) опубликовал извещение об ассамблеях, которые отныне будут поочередно устраиваться в домах знати. «Ассамблея есть слово французское, которое на русском языке одним словом выразить невозможно, но обстоятельно сказать – вольное, где собрание или съезд делается не только для забавы, но и для дела, где можно друг друга видеть и переговорить или слышать, что делается». Главным правилом объявлялась неформальность: приходить мог кто угодно вплоть до купцов и «начальных мастеровых людей», безо всякого приглашения; хозяин никого не встречал и не провожал, а лишь готовил помещение, причем в одном зале полагалось танцевать, в другом курить и беседовать, в третьем мужчины играли бы в карты и шахматы, в четвертом дамы могли развлекаться незнакомой им забавой – фантами. Закусывать и выпивать разрешалось, но умеренно. Вести себя предписывалось непринужденно.

Судя по запискам молодого голштинца Бергхольца, оказавшегося в Петербурге в 1720-е годы, непринужденность давалась плохо. Танцевали русские неохотно и неуклюже, беседу вели с запинкой, женщины вообще помалкивали и держались особняком: «все сидят, как немые, и только смотрят друг на друга». Удивляться этому не приходится – трудно веселиться из-под палки, тем более что за строгим соблюдением регламента надзирал не кто-нибудь, а грозный генерал-прокурор Ягужинский, нареченный «царем балов».

В ассамблеях могла участвовать лишь крошечная часть верхнего сословия, находившаяся в непосредственной близости от государя, но две важные новации коснулись уже всего дворянского общества и начали действительно менять его ментальность.

Первое новшество, плоды которого проявятся еще очень нескоро, касалось самоощущения русского человека. Именно с петровской эпохи зарождается представление о человеческом достоинстве. В московском царстве такого понятия не существовало: дворянин блюл достоинство своего рода, но не личное. Самоуничижаться, распластываться перед вышестоящими было частью общепринятого этикета. 30 декабря 1701 года вышел указ, в котором Петр вводил в обиход европейские нормы поведения. Отменялось коленопреклонение перед вельможами и даже перед царем. «Менее низкости, более усердия к службе и верности ко мне и государству – сия то почесть свойственна царю», – поучал подданных государь. Упразднялся древний обычай использования в документах уменьшительных форм имени. «Его величество, отменяя старинные обряды, изъявляющие униженности человечества… запретил, чтоб не писать и не называть уменьшительными именами вместо полнаго имени Дмитрия Митькою или Ивашкою», – рассказывает царский токарь Нартов. Кроме того, опять-таки по европейскому образцу, среди дворянства вводилось вежливое обращение на «вы».

На ассамблее. Рисунок И. Сакурова

Пройдет еще почти целый век, прежде чем диковинное понятие о чувстве собственного достоинства приживется на русской почве, поскольку одними указами подобный переворот в сознании произвести невозможно, но с петровской эпохи начинает уходить в прошлое демонстративное подчеркивание неравенства положения внутри дворянского класса. По крайней мере внутри одного сословия с людьми перестают обращаться, как с холопами, только потому что их статус или чин ниже.

Вторая метаморфоза, более стремительная, произошла в положении женщин. Дворянки недолго пугались европейской одежды и дичились непривычной обстановки на балах. Скоро новое общественное положение русским женщинам стало нравиться, поскольку открывало перед ними совсем другую жизнь. Раньше их прятали от посторонних, обращались с ними деспотически. Женщины были всего лишь «слабым полом», теперь же они объявлялись еще и «прекрасным полом». Новые правила предписывали говорить дамам и барышням комплименты, выказывать им знаки почтительности. Революция в статусе женщин повлияла не только на мир моды и увеселений. Выйдя из терема, русская дворянка начала играть активную роль в общественной и даже в политической жизни страны. Восемнадцатое столетие останется в истории под названием «века женщин» отнюдь не только из-за четырех императриц.

Из-за галантного отношения к дамам и сближения полов существенно смягчились нравы и вошло в повседневное употребление новое понятие, которое поначалу называли иностранным словом «амур». Романтическая любовь, конечно, существовала и прежде, но о ней не писали и на людях не говорили, уж во всяком случае ей не поклонялись. Князь Щербатов в своем трактате «О повреждении нравов в России» описывает это так: «Страсть любовная, до того почти в грубых нравах незнаемая, начала чувствительными сердцами овладевать, и первое утверждение сей перемены от действия чувств произошло. А сие самое и учинило, что жены, до того не чувствующие свои красоты, начали силу ее познавать, стали стараться умножать ее пристойными одеяниями и более предков своих распростерли роскошь в украшении. О коль желание быть приятной действует над чувствиями жен!»

Вместе с нравами и жизненными реалиями заметно меняется язык, всегда чуткий к подобным вещам. Появляются явления, предметы и понятия, соответствия которым на русском раньше не существовало, к этому прибавляется мода щеголять всем иностранным.

Больше всего, конечно, лексическое поветрие влияло на речь того класса, который единственный европеизировался – дворян, военных и служащих. Часть этих заимствований потом органично вошла в русский язык. Например, у публициста Ивана Посошкова можно встретить совершенно современную терминологию: «У нас самой властительной и всецелой Монарх, а не аристократ и не демократ». Однако многие речевые маннеризмы не прижились и сегодня звучат курьезно.

Вот как рассказывает о своем любовном приключении в Венеции князь Борис Куракин, иногда даже вписывая что-то латиницей: «И в ту свою бытность был инаморат [это он не знает, как по-русски назвать состояние влюбленности] в славную хорошеством одною читадинку [горожанку], называлася signora Francescha Rota, которую имел за медресу [любовницу] во всю ту свою бытность. И так был inomarato, что не мог ни часу без нея быть, которая коштовала [стоила] мне в те два месяца 1000 червонных. И разстался с великою плачью и печалью, аж до сих пор из сердца моего тот amor не можетъ выдти и, чаю, не выдет. И взял на меморию [память] ея персону [портрет], и обещал к ней опять возвратиться». (Не возвратился, но привез из странствий массу новых слов, которыми испещрены его записки даже и об отечественной истории: «И начала она, царевна София Алексеевна… подтверждать аллиансы с своими соседственными потенции».)

Если попытки привить на Руси европейские повадки привели в целом к довольно скромным результатам, объясняется это извечным петровским отсутствием чувства меры. Царь всегда требовал слишком многого и немедленно, никогда не знал, где следует остановиться.

Получилось, конечно, много меньше, чем мечталось Петру. Не удовлетворившись тем, что в немецкую одежду нарядились дворяне, царь стал добиваться того же от простолюдинов: запретил продажу русского платья, поставил у столичных ворот специальных людей, которые брали огромный штраф с нарушителей. За небритие бороды можно было угодить на каторжные работы. Но следить за тем, чтобы все мужчины страны брились, было, конечно, невозможно.

Точно так же не вышло заставить всех строить дома по единому регламенту – заведомо невыполнимая установка.

М. Богословский пишет, что в 1723 году вышел совсем уже сумасбродный указ о том, что ассамблеи должны проводиться и в монастырях – тоже с музыкой, картами и шахматами. Подобные перегибы вызывали недовольство даже в самых апатичных слоях общества. «Его [Петра] деспотическая мера, внушая омерзение в массе народа ко всему иностранному, только способствовала упорству, с которым защитники старины противились всякому просвещению», – пишет Костомаров. Основная часть народа не желала переиначивать свою жизнь на европейский лад – и виноват в этом был сам реформатор.

В итоге культурной революции, произведенной Петром, Россия переоделась лишь отчасти: сверху – маленькая голова в парике, треуголке, с бритой физиономией, ниже – огромное тело в сермяге, портках и лаптях. Таким гибридом империя, в общем, и просуществует все два века «четвертого государства», вплоть до революции 1917 года.