Евразийская империя. История Российского государства. Эпоха цариц Акунин Борис

Скучающая императрица

Женщина, неожиданно для себя самой получившая сначала корону, на которую не рассчитывала, а затем и самодержавную власть, от которой чуть не отказалась, всей своей предыдущей жизнью была очень плохо подготовлена к свалившейся на нее удаче.

Из тридцати семи прожитых ею лет первые пятнадцать она провела в скромном подмосковном Измайлове, где очень небогато, в стороне от всех эпохальных событий, жило полузабытое семейство жалкого царя Ивана. Затем Петр решил использовать племянниц для укрепления своих политических планов и выдал Анну, воспитывавшуюся по-старинному, теремной московской царевной, за курляндского герцога Фридриха Вильгельма, но радостей (как и впрочем и горестей) супружества девица вкусить не успела, потому что бедный принц, прибыв на свадьбу, не вынес русского гостеприимства и умер, как говорят, от чрезмерного винопития.

По приказу дяди Анна все равно отправилась в Курляндию, где просуществовала следующие два десятилетия в двусмысленном положении неправящей герцогини. Ее много раз сватали, но всякий раз вмешивался Петербург и разрушал матримониальные планы (вспомним историю с Морицем Саксонским). Так Анна ни за кого и не вышла. Был у герцогини единственный близкий человек, российский резидент Петр Бестужев-Рюмин, многолетний ее любовник, но и того в конце концов, невзирая на Аннины мольбы, отозвали на родину.

В чужой стране, толком не выучив немецкого языка, никому не нужная, вечно нуждающаяся в деньгах, Анна год за годом злобилась на весь свет, время от времени наведывалась в Петербург, униженно выпрашивала подачки. Ей давали, но нещедро.

Человеком при этом она была неглупым. Когда хотела, отлично умела прикидываться. Многоумному Дмитрию Голицыну тихая вдова напрасно казалась безобидной.

Поступившее от «верховников» предложение было унизительно не только ограничением монарших прав, но и требованием оставить в Митаве нового сердечного друга, которого Анна завела себе после отъезда Бестужева – мелкопоместного курляндского дворянина Эрнста-Иоганна Бирона. Анна Иоанновна согласилась и на это.

Но фортуна – безо всяких усилий со стороны ее избранницы – вознесла вчерашнюю попрошайку на невиданную высоту. Анна сделалась хозяйкой великой империи и просидела на троне много дольше, чем Екатерина I или Петр II, целых одиннадцать лет. Более того, в отличие от них, она очень крепко держалась за самодержавную власть, чуть было у нее не отобранную.

Если мы сравним оценки, которые давали императрице потомки и современники, то обнаружим одну странность.

Русским и советским историкам Анна, как правило, категорически не нравилась. У нее исключительно скверная репутация, которую выразительно суммирует Ключевский: «Это царствование – одна из мрачных страниц нашей истории, и наиболее темное пятно на ней – сама императрица. Рослая и тучная, с лицом более мужским, чем женским, черствая по природе и еще более очерствевшая при раннем вдовстве среди дипломатических козней и придворных приключений в Курляндии, где ею помыкали, как русско-прусско-польской игрушкой, она, имея уже 37 лет, привезла в Москву злой и малообразованный ум с ожесточенной жаждой запоздалых удовольствий и грубых развлечений». Того же мнения С. Платонов: «Правление Анны – печальная эпоха русской жизни XVIII в., время временщиков, чуждых России. Находясь под влиянием своих любимцев, Анна не оставила по себе доброй памяти ни государственной деятельностью, ни личной жизнью. Первая сводилась к удовлетворению эгоистических стремлений нескольких лиц, вторая отмечена странностями, рядом расточительных празднеств, грубыми нравами при дворе, блестящими, но жестокими затеями вроде “ледяного дома”». Советская историография и вовсе называла аннинское царствование «правлением шайки иноземных угнетателей».

При этом современники, в том числе иностранные наблюдатели, оценивали Анну вовсе не так сурово.

Испанский посол герцог де Лириа пишет: «…Она приятна во всём, очень щедра ко всем и милосердна к бедным, щедро награждает тех, кто этого заслуживает, и сурово наказывает тех, кто совершил какое-либо преступление. Она очень страшится пороков, в особенности содомии, её размышления и идеи очень возвышенны, и она ничем так не занята, как тем, чтобы следовать тем же правилам, что и её дядя Пётр I. Одним словом, это совершенная государыня».

Анна Иоанновна с арапчонком. К.-Б. Растрелли

Граф Миних (сын знаменитого фельдмаршала, о котором речь впереди) считает, что всеми признаваемая некрасивость царицы компенсировалась «благородством и величественностью». О том же сообщает в письме и жена английского посла: «В выражении её лица есть величавость, поражающая с первого взгляда, но когда она говорит, на губах появляется невыразимо милая улыбка. Она много разговаривает со всеми, и обращение её так приветливо, что кажется, будто говоришь с равным; в то же время она ни на минуту не утрачивает достоинства государыни. Она, по-видимому, очень человеколюбива, и будь она частным лицом, то, я думаю, её бы называли очень приятной женщиной».

Даже брюзга Щербатов, которому мало кто нравится, отзывается об Анне сравнительно мягко: «Императрица Анна не имела блистательного разуму, но имела сей здравый рассудок, который тщетной блистательности в разуме предпочтителен… Не имела жадности к славе, и потому новых узаконеней и учрежденей мало вымышляла, но старалась старое учреждённое в порядке содержать. Довольно для женщины прилежна к делам и любительница была порядку и благоустройства, ничего спешно и без совету искуснейших людей государства не начинала, отчего все её узаконении суть ясны и основательны».

В отечественной исторической традиции у Анны Иоанновны плохая репутация по трем причинам.

Первая – идеологическая, она же «патриотическая». Принято считать, что эта государыня продвигала только иноземцев и обижала русских. Вторая – эмоциональная, или «гуманистическая». Императрицу осуждают за жестокость казней и размах репрессий. В 1730-е годы зона нервозности действительно расширяется, затрагивая уже не только самую верхушку российского общества, но и более широкие слои. Оба эти обвинения в адрес Анны будут рассмотрены ниже. Но есть и третья причина традиционной антипатии, которую я бы назвал «анекдотической» – в старинном значении слова «анекдот». Государыня любила пожить в свое удовольствие, и ее забавы, впрочем, бывшие совершенно в духе эпохи, выглядели в глазах потомков весьма непривлекательно.

Как и ее предшественники, Анна увлекалась охотой, но по грузности и лени охотилась своеобразно: прямо в дворцовом парке убивала зверей, которых специально сгоняли туда загонщики, а то и просто палила из окна. Генерал-аншеф Петр Панин, в юности бывавший в дворцовом карауле, вспоминает, что царица «получила охоту к стрелянью из ружей и толикое искусство приобрела в оном, что не токмо метко попадала в цель, но наравне с лучшими стрелками убивала птиц на лету. Сею забавою, вовсе неприличною женскому полу, долее и почти до кончины своей занималась». В комнатах у подоконников всегда стояли заряженные ружья, каковых в личном пользовании ее величества насчитывалось более двухсот, не считая пистолетов.

Подобным образом – стрельбой и убийством живности – государыня боролась с главной своей бедой: скукой. Государственными заботами она занималась мало и неохотно, а досуга имела много и тратила его соответственно своим вкусам. Вкусы эти были вульгарны. Царицу окружал целый штат шутов и шутих, она любила с их помощью покуражиться над придворными, да и сами «дураки» иногда становились мишенью жестоких шуток. Исследователь придворных забав веселой государыни С. Шубинский рассказывает: «Всякий раз, как императрица слушала обедню в придворной церкви, шуты ея садились в лукошки в той комнате, чрез которую ей нужно было проходить во внутренние покои, и кудахтали, подражая наседкам. Иногда государыня заставляла их становиться гуськом, лицом к стене и, по очереди, толкать один другаго из всей силы; шуты приходили в азарт, дрались, таскали друг друга за волосы и царапались до крови. Императрица, а за ней и весь двор, восхищались таким зрелищем и помирали со смеху».

Но профессиональных шутов Анне было мало. Ей, не знающей чем себя занять, все время хотелось, чтобы вокруг плясали, пели или просто без умолку болтали. Говорливые приживалки, должно быть, помогали царице заполнить внутреннюю пустоту. Их специально доставляли ко двору издалека. «У вдовы Загряжской Авдотьи Ивановны в Москве живет одна княжна Вяземская, девка, – слала императрица указ московскому генерал-губернатору, – и ты ее сыщи и отправь сюда, только чтоб она не испужалась: то объяви ей, что я ее беру из милости, и в дороге вели ее беречь, а я ее беру для своей забавы: как сказывают, что она много говорит». Или же срочно требовала прислать из кабака говорящего скворца, про которого ей кто-то рассказал. Или приказывала списать слова потешной песенки, которую распевали крестьяне в какой-то деревне. Туда несся нарочный, наводил на всех страху, возвращался во дворец с драгоценной добычей. Текст этого шедевра сохранился и дает представление об Аннином чувстве юмора.[1]

Шуты при дворе Анны Иоанновны. В. Якоби

Конечно, императрица, выросшая среди измайловских шутих и приживалок, ничему толком не учившаяся и книг не читавшая, была натурой грубой. Осуждать Анну Иоанновну и ее окружение легко, а потешаться приятно. Однако отечественные историки новой, постидеологической формации числят за этой правительницей и определенные заслуги. И. Курукин пишет: «…Необразованной и не имевшей опыта большой политики царевне удалось, став императрицей, не только укрепить своё положение, но и создать надёжную и работоспособную структуру управления, обеспечить стабильность режима, пусть и несимпатичного».

По истории с «кондициями» мы видим, что эта женщина была очень неглупа и, когда требовалось, решительна. Анна прекрасно понимала про самодержавие главное: оно должно быть грозным и сакральным. В главе, посвященной внутренней политике «нервного» времени, будет рассказано о том, как последовательно и жестко царица восстанавливала репутацию престола, сильно ослабленную событиями предыдущего пятилетия.

Из всех наук императрица постигла только одну – науку власти, и здесь уж шуток не шутила. Обязанная своим самодержавием активности гвардейских офицеров, Анна отлично усвоила этот урок и приняла меры для того, чтобы нейтрализовать эту опасную силу. Вместо того чтобы наградить и задобрить старую петровскую гвардию, приведшую ее к власти (что еще больше усилило бы политическую роль преображенцев с семеновцами), императрица учредила и приблизила к себе новый полк, названный Измайловским в память о подмосковном дворце, где прошло детство государыни. В офицеры этого лейб-регимента брали преимущественно прибалтийских немцев, а возглавил двухтысячный контингент царских телохранителей близкий Анне человек граф Карл-Густав Левенвольде. С такой охраной можно было не бояться переворота и спокойно томиться скукой.

Да, царица мало занималась текущими государственными вопросами, но это вовсе не означает, что она была слабой и неспособной государыней. Наоборот, возникает ощущение, что Анна – умом или чутьем – уловила великую истину монархического института: «помазаннику» следует пребывать на недостижимой высоте, поражая воображение народа своим величием, а управление выгоднее делегировать верным людям, используя их в качестве громоотвода для общественного недовольства.

О «верных людях», ведших внутреннюю и внешнюю политику России пока государыня скучала, мы и поговорим.

Немцы и русские

Больше всего Анне пеняют за то, что она окружила себя немцами, отодвинув русских на вторые роли. Ее царствование обычно обозначают термином «Бироновщина», прибавляя неприятный суффикс к имени главного фаворита царицы Эрнста-Иоганна Бирона. «Это был человек совершенно ничтожный по способностям и безнравственный по натуре, – пишет С. Платонов. – Будучи фаворитом Анны и пользуясь ее доверием, Бирон вмешивался во все дела управления, но не имел никаких государственных взглядов, никакой программы деятельности и ни малейшего знакомства с русским бытом и народом. Это не мешало ему презирать русских и сознательно гнать все русское». В. Ключевский берет шире: «Немцы посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении».

Французский офицер де Лалли-Толлендаль, в 1738 году побывавший в России, в своем отчете объясняет иностранное засилие так: «Я не могу дать более простой и в то же время более верной идеи о России, как сравнив ее с ребенком, который оставался в утробе матери гораздо долее обыкновенного срока, рос там в продолжение нескольких лет, вышел наконец на свет, открывает глаза, протягивает руки и ноги, но не умеет ими пользоваться; чувствует свои силы, но не знает, какое сделать из них употребление. Нет ничего удивительного, что народ в таком состоянии допускает управлять собою первому встречному. Немцы (если можно так назвать сборище датчан, пруссаков, вестфальцев, голштинцев, ливонцев и курляндцев) были этими первыми встречными». Метафора сильная, но неверная.

Причина, по которой новая государыня решила окружить себя чужаками, совершенно очевидна. Ее довольно трогательно сформулировал уже цитировавшийся С. Шубинский, описывая внутреннее состояние Анны Иоанновны после инцидента с «кондициями»: «В сердце пожилой императрице [вообще-то, напомню, Анне в это время было 37 лет], и без того наполненное горькими воспоминаниями, вкралось новое, роковое сомнение: дадут ли спокойно пользоваться властью?» Сомнение и не могло не «вкрасться» после того, как русская знать и русская гвардия взяли себе в привычку по-своему распоряжаться престолом.

Мы уже видели, как царица обезопасила себя от чрезмерно активной старой гвардии: разбавила ее новым полком, укомплектованным остзейцами. Еще важнее было составить правительство и круг приближенных (тогда это было одно и то же) из проверенных, надежных людей. Поскольку всю взрослую жизнь Анна провела в Курляндии, неудивительно, что ближе всего ей были друзья и сторонники, которыми она обзавелась в бытность герцогиней. Но и в дальнейшем царица, очень хорошо понимавшая законы монаршей власти, предпочитала выдвигать деятелей, не связанных с русской аристократией, а обязанных своим возвышением исключительно ее величеству. Надо сказать, что эта система отлично работала. Общество могло лихорадить, но власть Анны Иоанновны была неизменно стабильна.

Посмотрим на человека, которого императрица сделала главным своим конфидентом – а это положение значило очень много в ситуации, когда монарх сам не занимался государственными делами.

Эрнст-Иоганн Бирон (р. 1690), выходец из мелкого дворянства маленькой страны, оказался фактическим правителем колоссальной империи в довольно немолодом уже возрасте, совершенно неожиданно и безо всяких личных заслуг – если не считать связи с вдовствующей герцогиней. (Место в ее опочивальне он занял тремя годами ранее, когда Петербург отобрал у Анны ее предыдущего наперсника Петра Бестужева-Рюмина.) В Митаве Бирон имел чин камер-юнкера и выполнял обязанности управляющего, распоряжаясь всеми расходами скромного двора и досугом вечно скучающей герцогини, – то есть был для нее человеком совершенно незаменимым.

Тем не менее, когда в начале 1730 года в Курляндию из Москвы нагрянула делегация с предложением, от которого было нельзя отказаться, Анна бросила своего возлюбленного. Это являлось одним из условий сделки, поскольку «верховники» рассчитывали держать марионеточную монархиню под своим полным контролем и какой-то иной источник влияния им был ни к чему.

Вероятно, вынужденная разлука с любимым человеком придала Анне храбрости, когда она решилась разорвать «кондиции», тем самым разрывая отношения и с высшей элитой державы, что для неукоренившейся власти, конечно, было рискованно.

Одним из первых самостоятельных поступков Анны, несомненно, чувствовавшей себя очень неуверенно и одиноко, был вызов из Курляндии сердечного друга Эрнста-Иоганна.

Так в русской истории появляется новый феномен – фаворитизм, в значительной мере определивший лицо «женского» века.

Разумеется, у русских монархов и прежде были любимцы, которым они передоверяли управление. За полвека до Анны сделала своего возлюбленного правителем царевна Софья. Но все эти временщики, включая Василия Голицына, официально занимали высшие государственные посты, их власть была формализирована, институализирована. Начиная же с Бирона «фаворит» становится некоей новой должностью, которая отсутствует в официальной иерархии, но при этом всеми признается как наивысшая в государстве после монаршьей.

Фаворит русского восемнадцатого столетия – это такой сверхвлиятельный лоббист, который сам ничего не решает и никого не назначает, но без него невозможно провести ни одно важное решение и нельзя занять никакого важного государственного поста. Кто завоюет расположение фаворита, тот понравится и монарху. Ну а кто попробует завоевать любовь монарха помимо фаворита, сильно рискует.

Конечно же, институт фаворитов был следствием «феминизации» российской монархии. Фаворитка государя-мужчины обычно занималась всякими «дамскими» делами, не имея возможности заседать в правительстве или водить армии. Любовники цариц имели несравненно более широкие возможности – и вовсю ими пользовались.

Хоть большинство историков ставят Анне в вину возвышение постельного партнера, можно взглянуть на это и по-другому. И. Курукин справедливо замечает, что императрица «совершила, можно сказать, революционную попытку обрести женское счастье в публичном пространстве, ни от кого особо не таясь». С 1730 года женщине (во всяком случае, царице) стало возможно свободно проявлять свои чувства, и общество довольно быстро приняло эту новую ситуацию.

Анну и Бирона связывали не только интимные отношения, но и нечто большее. «Она его более яко нужного друга себе имела, нежели как любовника», – пишет князь Щербатов. Так же приязненно императрица относилась и к семье фаворита, дружила с его женой. «Государыня вовсе не имела своего стола, а обедала и ужинала только с семьей Бирона и даже в апартаментах своего фаворита», – рассказывает фельдмаршал Миних. Бироны, собственно, и были ее семьей, другой ведь Анна не имела. Маленького сына Биронов царица любила так нежно, что ходили слухи, будто на самом деле мальчика родила она. Императрица была неразлучна с этим ребенком, он даже ночевал в ее спальне.

Эрнст-Иоганн Бирон. Неизвестный художник. XVIII в.

На Бирона немедленно посыпались милости. Сразу после приезда он был сделан обер-камергером, австрийский император по обыкновению пожаловал нового русского временщика, нужного человека, рейхсграфом, затем последовал и второй графский титул, российский. Однако фаворит так и не занял никаких ключевых постов в правительстве, оставшись на придворной должности. Зато в 1737 году он стал герцогом курляндским, что в свое время не удалось Меншикову, которого не поддержала его покровительница Екатерина. Иначе повела себя Анна, убедившая польского короля не противиться этому назначению. Так худородный Бирон, чья фамилия, кажется, даже не была внесена в списки спесивого курляндского дворянства, возвысился до положения пусть маленького, но настоящего монарха. Теперь он именовался «его высококняжеской светлостью герцогом Курляндским, Лифляндским и Семигальским».

Если говорить о личности Эрнста-Иоганна, то самое интересное здесь то, что его, как и Анну, современники оценивали много мягче, чем потомки.

«Он был очень вежлив, внимателен, хорошо воспитан, ревностен к славе своей Государыни и готов сделать каждому удовольствие. Ума у него было немного, и потому он должен был позволять другим управлять собою, так, что если другие, кому он верил, давали ему советы, он не мог различать хороших советов от дурных. Несмотря на то, он был любезен, разговор его был приятен, лицо было у него доброе, но и честолюбие большое, с порядочною долею тщеславия» (Де Лириа).

«У него не было того ума, которым нравятся в обществе и в беседе, но он обладал некоторого рода гениальностью, или здравым смыслом, хотя многие отрицали в нем и это качество. К нему можно было применить поговорку, что дела создают человека. До приезда своего в Россию он едва ли знал даже название политики, а после нескольких лет пребывания в ней знал вполне основательно все, что касается до этого государства». (К. Манштейн, адъютант фельдмаршала Миниха и мемуарист.)

Вот мнение князя Щербатова: «Впрочем, был человек, одаренный здравым рассудком, но без малейшего просвещения, горд, зол, кровожаждущ, и не примирительный злодей своим неприятелям».

Пушкин же Бирона даже жалеет: «Он имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа. Впрочем, он имел великий ум и великие таланты».

Главный вопрос, конечно, заключается в том, до какой степени Бирон пользовался своим фавором для управления государством, и здесь всё не так просто.

Даже непримиримый к временщику Ключевский пишет: «Бирон с креатурами своими не принимал прямого, точнее, открытого участия в управлении: он ходил крадучись, как тать, позади престола». Соловьев же считает, что фаворит во внутренние государственные дела вообще не вмешивался, лишь способствуя или препятствуя инициативам, исходящим от других. В чем он, несомненно, верховодил, так это в сфере дворцовых и придворных событий – но это предполагала должность обер-камергера. И все же влияние временщика на большую политику было пускай не прямым, но весьма ощутимым. Ведь политику проводят конкретные лица, а их взлет и падение в значительной степени зависели от расположения Бирона.

Кроме того Эрнст-Иоганн исполнял при императрице роль личного секретаря, через которого проходила вся ее корреспонденция, – это очень важная аппаратная функция, а в России со времен петровского кабинет-секретаря Макарова еще и окруженная ореолом особой почтительности.

Чего было больше от бироновской закулисной режиссуры – вреда или пользы, тоже вопрос неочевидный. Щербатов, например, утверждает: «Хотя трепетал весь двор, хотя не было ни единого вельможи, который бы от злобы Бирона не ждал себе несчастия, но народ был порядочно управляем. Не был отягощен налогами, законы издавались ясны, а исполнялись в точности» – при этом, как мы видели, князь вовсе не был бироновским сторонником.

В чем граф-герцог точно был не повинен, так это в приписываемом ему хищническом казнокрадстве. И. Курукин подробно изучил бухгалтерию бироновских доходов и пришел к выводу, что фаворит не воровал, да и не имел в том надобности. У обер-камергера было высокое, по чину и должности, жалованье – 4 188 рублей 30 копеек (тогдашний губернатор получал в пять раз меньше); от своих личных и герцогских владений он имел без малого 300 тысяч талеров ренты; и один раз, по случаю мира с Турцией, императрица подарила ему полмиллиона рублей.

Кроме Бирона близ Анны находились и другие немцы, разной степени полезности.

Во-первых, это, конечно, был Остерман, которому каким-то образом удалось откреститься от своей подписи под «кондициями» и продемонстрировать новой царице свою пресловутую незаменимость. Барон продолжает оставаться главным в государственной машине человеком. Благодаря уму и опытности его аппаратное влияние всё расширялось, что не могло не настораживать Бирона, хоть Андрей Иванович и очень старался не ссориться с временщиком. Зато Остерман находился в прекрасных отношениях с братьями Левенвольде, которых любила и отличала императрица.

«Левенвольдов», как их называли русские, было трое, но по-настоящему важной персоной следует считать лишь старшего, Карла-Густава, который стал обер-шталмейстером (главой придворного конюшенного ведомства) и командиром гвардейского Измайловского полка. Де Лириа пишет про Левенвольде-старшего, что он «имел дарования и был ловкий, смелый, отважный и лживый человек», а также «был великий игрок, и притом очень скуп, способен на подкуп, но благоразумен в советах».

Другой брат, Рейнгольд, красавец и бонвиван, в свое время успел побывать любовником императрицы Екатерины Первой, но та государыня, как уже говорилось, избранников сердца к государственным делам не допускала. При Анне этот вельможа состоял обер-гофмаршалом, то есть среди прочего ведал дворцовыми развлечениями, а стало быть постоянно находился близ ее величества. «Корысть всегда его руководствовала, и он был лжив, хитр, ненавидим народом, но в то же время благороден в обхождении, снисходителен, внимателен, хорошо служил своей Царице и умел придавать блеск ея праздникам; умен и довольно красив собою» – так характеризует его де Лириа.

Третий брат Фридрих-Казимир играл видную роль во внешней политике, выполняя важные дипломатические миссии.

Все трое получили графский титул и вместе представляли собой большую силу, с которой должен был считаться даже Бирон. Однако во второй половине царствования значение «фракции Левенвольдов» сошло на нет, поскольку ее глава Карл в 1735 году умер, а Фридрих перешел на службу к австрийцам, и остался один никчемный Рейнгольд.

Всех этих немцев Ключевский купно именует «канальями», «сбродным налетом» и «стаей», которая «кормилась досыта и веселилась до упаду на доимочные деньги, выколачиваемые из народа» (можно подумать, что русские вельможи кормились чем-то другим). Однако в 1730-е годы на первые роли выходит один немец, которого даже этот строгий историк канальей не считает.

Речь идет о Бурхарде-Кристофе Минихе, главном военном деятеле аннинской эпохи. Этот ольденбуржец, по образованию военный инженер, начинал профессиональным наемником: поступал на службу в разные европейские армии и с 1721 года попал в Россию в качестве «иностранного специалиста», то есть без принятия подданства. Несколько лет он зарабатывал себе репутацию, постепенно продвигаясь по карьерной лестнице, и достиг должности командующего артиллерией (генерал-фельдцейхмейстера). Однако настоящий взлет Миниха случился при Анне, когда происходила замена высшего руководства армии. Три тогдашних фельдмаршала все были из русских княжеских фамилий (Михаил Голицын, Василий Долгорукий и Иван Трубецкой), а политика императрицы, как известно, состояла в том, чтобы уменьшить власть национальной аристократии. Поэтому в 1732 году Миних, еще до всех его батальных подвигов, был произведен в этот высший чин и стал главой российской армии – президентом Военной коллегии.

Это был человек большой храбрости, кипучей энергии и великой решительности. Его адъютант Манштейн, хорошо изучивший шефа, пишет про него: «Гордость была главным его пороком, честолюбие его не имело пределов, и чтобы удовлетворять его, он жертвовал всем… Он не знал, что такое невозможность; так как всё, что он ни предпринимал самого трудного, ему удавалось, то никакое препятствие не могло устрашить его». О невероятном самомнении фельдмаршала можно судить по тому, как он оценивал себя сам. «Русский народ дал мне два прозвища: «Столп Российской Империи» и «Сокол», у которого глаз зорок и всюду поспевает», – скромно пишет о себе Миних, а рассказывая о смерти Анны Иоанновны, утверждает, что последними в ее жизни словами были: «Прости, фельдмаршал!» (хотя множество свидетелей приводят совсем другое высказывание, гораздо более интересное, о чем в свое время).

Всегда опасливый к честолюбцам Бирон терпел Миниха лишь потому, что тот, во-первых, выказывал себя верным приверженцем фаворита, а во-вторых, враждовал с Остерманом, которого Бирон боялся больше, чем солдафона (как мы увидим, напрасно).

«Инородческое засилие» в аннинские времена не было таким уж тотальным. Нельзя сказать чтоб царица окружала себя только немцами, в высший сановный круг входили и природные русаки – если государыня была абсолютно уверена в их преданности. «Можно ласкать и русских, людей неопасных, без претензий, – пишет Соловьев. – Таков князь Алексей Михайлович Черкасский, знатный человек и первый богач, но не опасный по личным средствам, способный удовольствоваться одним почетом; Салтыковы – родственники императрицы – также не опасны по личным средствам: великий канцлер граф Головкин и в молодости не отличался беспокойным характером…»

Опасных же, то есть слишком беспокойных, Анна Иоанновна с Бироном отдаляли вне зависимости от этнического происхождения. Непредсказуемого в своей пассионарности графа Ягужинского сплавили в Пруссию посланником. Старую лису барона Шафирова, которого при Меншикове отправили ловить китов на Белом море, теперь услали еще дальше – в Персию. (Оба, кстати говоря, по крови русскими не были).

И все же один бойкий человек, притом совершенно русский, обошел все препятствия и стремительно пошел в гору: Артемий Петрович Волынский. Он все время норовил оказаться на виду у высшей власти, продемонстрировать свою полезность, но каждый раз что-то срывалось. Молодым офицером, побывав с дипломатически-шпионской миссией в Персии, он стал инициатором Персидского похода, оказавшегося дорогостоящей и бессмысленной авантюрой. За это Петр поколотил Волынского дубинкой и прогнал с глаз долой. Еще дважды, уже после Петра, Артемий Петрович достигал губернаторской должности, и оба раза терял ее из-за чрезмерной алчности и неуемного интриганства. Вновь он выдвинулся благодаря соперничеству Бирона с Остерманом. Фавориту нужно было провести в Кабинет министров своего клеврета, который оппонировал бы хитрому Андрею Ивановичу. Напористый Волынский казался идеальной кандидатурой. Так в 1738 году он сделался одним из трех кабинет-министров, высших чиновников государства (третьим был пассивный и никому не опасный Черкасский). К тому же Волынский еще и имел придворный чин обер-егермейстера, что при любви Анны к охоте имело огромное значение.

Бурхард фон Миних. Г. Бухгольц

Русским был и очень важный (в государственном смысле, может быть, даже важнейший) деятель «нервной» эпохи Андрей Иванович Ушаков, глава Тайной канцелярии; этому интересному персонажу будет отведено много места в одной из последующих глав.

Наконец в последний год правления Анны близ нее появился еще один русский человек, которому было суждено в дальнейшем сыграть большую роль в политике: Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Анна его давно и хорошо знала, потому что это был сын ее прежнего возлюбленного Петра Бестужева-Рюмина, но Бирону такие воспоминания нравиться не могли, и Алексея Петровича держали вдали от России, на дипломатической службе. Однако в 1740 году, на самом исходе царствования, он сумел-таки умилостивить фаворита, доказав свою полезность (Бестужев-Рюмин в таких делах был мастер), и Бирон провел его в кабинет-министры вместо «не оправдавшего доверие» Волынского.

Таким образом, представление о 1730-х годах как о времени, когда в России хозяйничала какая-то зловредная «немецкая партия», является ложным. Оно было искусственно сформировано и раздуто при Елизавете Петровне, которой требовалось как-то легитимизировать свой переворот. Выигрышнее всего казалось сочинить миф про «плохих немцев», от которых страну спасла русская царевна, и свалить на предыдущие правительства вину за все тяготы. Этот сюжет – о вредоносных немцах и обижаемых русских – с идеологической точки зрения отлично смотрелся и в более поздние времена, потому что он выглядел патриотично и политически правильно.

Разумеется, ничего особенно хорошего во всех этих Биронах, Минихах, Остерманах и Левенвольдах не было, но, во-первых, природно русские притеснители вели себя не лучше, а во-вторых, никакой «немецкой партии» не существовало и существовать тогда не могло. Прежде всего, потому, что в XVIII веке немецкоязычные жители Европы не числили себя частью единой нации. Остерман был вестфалец, Миних – ольденбуржец, Бирон – курляндец, «Левенвольды» же вообще являлись русскими подданными. Не говоря уж о том, что все они между собой люто враждовали. И, кажется, даже никто из самых патриотичных историков не обвинял всех этих людей в измене российскому государству, которому они служили.

Надо сказать, что в антинемецкой риторике, столь привычной для отечественных исторических сочинений, поражает какая-то удивительная неблагодарность. Вспоминают обычно всяких рвачей и проходимцев, которых, конечно, тоже хватало, но не говорят спасибо огромному количеству толковых, добросовестных, знающих людей, которые помогали модернизировать и просвещать сильно отставшую от Европы страну, создавали в ней регулярную армию, строили дома и заводы, развивали науку, обучали дворянских детей – и так далее, и так далее.

Одной из несомненных заслуг Петра Первого было то, что он призвал множество «иностранных специалистов» самого разного профиля, одновременно демократизировав принцип чинопроизводства: всякий дельный человек мог сделать большую карьеру – и европейцы хлынули в Россию потоком. Чтобы сделать службу привлекательной, им платили более высокое жалованье, чем своим. Между прочим, именно при Анне унизительное неравенство было упразднено – в армии эту реформу провел немец Миних.

Уж в жестокостях аннинского царствования иноземцы точно были неповинны – это был сознательный политический курс, проводимый и поощряемый царицей вплоть до самого конца ее жизни.

«Не бойсь!»

Пятого октября 1740 года государыне вдруг сделалось плохо, она слегла с жестоким приступом нефролитиаза. Удалять камни из почек тогдашняя медицина не умела, началось воспаление, и скоро стало ясно, что Анна умирает.

Вопрос о преемнике был решен заранее, поэтому здесь затруднений не возникло. В манифесте, подписанном царицей, объявлялось: «Назначиваем и определяем после нас в законные наследники нашего всероссийского императорского престола и империи нашего любезнейшего внука благоверного принца Иоанна».

Если быть точным, корона переходила не к внуку, а к внучатому племяннику Анны. Ее старшая сестра Екатерина, к тому времени уже умершая, имела от своего мужа герцога Мекленбургского дочь, тоже выданную за мелкого немецкого принца, герцога Брауншвейг-Беверн-Люнебургского. В этом браке два месяца назад родился мальчик, которого сразу же стали считать наследником престола.

Однако главным вопросом было не то, кому достанется трон, а то, кому достанется власть. Естественными кандидатами, конечно, являлись родители младенца, Анна Леопольдовна и Антон-Ульрих, но у молодой четы не было никакого политического влияния, а самый могущественный человек страны, Бирон, находился с ними в скверных отношениях. Дело в том, что в свое время он пробовал сосватать к Анне Леопольдовне своего сына, та с негодованием отказала, и с тех пор фаворит не ладил с племянницей государыни.

Не похоже, что Бирон так уж рвался к власти, он гораздо комфортнее чувствовал себя в роли теневого манипулятора, однако в создавшейся ситуации у герцога Курляндского, собственно, не было иного выхода кроме как становиться правителем. В противном случае его, оставшегося без высокой покровительницы, быстро уничтожили бы многочисленные враги.

Но угасающая самодержица по поводу регентства никакой воли не изъявляла, земные проблемы ее уже не заботили, а сам себя предложить в кандидаты Бирон не мог. Тут-то ему и пригодился полезный человек Бестужев. Когда фаворит, выйдя от умирающей, спросил кабинет-министров, кому быть регентом, Алексей Петрович сразу же ответил: кроме вас некому. Трусливый Черкасский и осторожный Остерман спорить не стали. Главный военачальник Миних был бироновским протеже. Не последовало возражений и от прочих сановников, потому что одни кормились от фаворита, другие боялись его мести.

Бирон стал отнекиваться, скромничать, его все уговаривали. Власть шла к нему в руки безо всякого сопротивления. Усердный Бестужев соорудил петицию от имени всей государственной элиты, двухсот старших чинов, и за день до смерти Анна подписала указ: «…Во время малолетства упомянутого внука нашего, великого князя Иоанна, а именно до возраста его семнадцати лет, определяем и утверждаем сим нашим всемилостивейшим повелением регентом государя Эрнста Иоанна, владеющего светлейшего герцога курляндского». То, что умирающая так долго тянула с подписью, кажется, объяснялось не сомнением в способностях фаворита, а тревогой за его судьбу. Императрица хорошо понимала анатомию власти и, должно быть, чувствовала, что добром для Бирона все это не кончится. «Надобно ли это тебе?» – спросила царица. Последние ее слова были ободрением. «Не бойсь!» – прошептала Анна своему возлюбленному и потеряла сознание.

В российском государстве в очередной раз свершилось нечто странное: его возглавил безродный, чужестранный, никаких заслуг перед страной не имевший выскочка. Но после императрицы-полонянки Екатерины и диктатора-«конюха» Меншикова никто особенно не удивился. К тому же к Бирону за десять лет успели привыкнуть.

Умирающая Анна и Бирон. И. Сакуров

Однако умение взять власть и умение удержать ее – два разных таланта. Из хороших интриганов редко получаются хорошие правители. Правда, в том государстве, которое представляла собою Россия, власть не удержал бы и гений, если его не осенял бы ореол сакральности. Это не удалось ни ловкому Меншикову, ни, веком ранее, даровитому Годунову.

Нельзя сказать, что Бирон не попытался. Он совершил несколько вполне разумных поступков, которые должны были укрепить его положение.

В первом же манифесте «владеющего светлейшего герцога» народ извещался, что отныне правление будет правосудное, беззлобное, нелицемерное и избавленное от «противных истине проклятых корыстей». В подтверждение новых милосердных времен объявлялась амнистия всем нетяжким преступникам, снижалась подушевая подать, а также заявлялась решительная борьба с расточительством (бичом разгульного аннинского царствования) – подданным воспрещалось носить одежду из ткани дороже 4 рублей за аршин.

Милостивые начинания сочетались с предусмотрительными. Прекрасно сознавая опасность гвардии, регент назначил в гвардейские полки надежных командиров: в Преображенский – Миниха, в Конногвардейский – своего сына Петра, Измайловским и так командовал брат правителя Густав, а за Семеновским в качестве подполковника приглядывал начальник Тайной канцелярии Ушаков. Чтобы снискать расположение нижних чинов, караульным в зимнее время дозволили носить шубы.

Всё это было прекрасно, но недостаточно. Не освященный божественным сиянием правитель воспринимался как простой смертный, власть которого – дело случая. А случай можно повернуть и в свою сторону, были бы смелость и удача.

Рядом с Бироном находился человек, которому решительности было не занимать и который твердо верил в свою звезду – тот самый Миних, что помог герцогу прийти к власти. Фельдмаршал счел себя недостаточно вознагражденным (его не пожаловали в генералиссимусы) и обиделся.

Долго он не раздумывал, действовал по-солдатски, и дело свершилось с невероятной легкостью.

Седьмого ноября Анна Леопольдовна пожаловалась Миниху на то, что Бирон ее третирует и угнетает. Бравый вояка пообещал избавить ее от «тирана». Сказано – сделано. Следующей же ночью (благо стража дворца состояла из подчиненных фельдмаршалу преображенцев) Миних попросту арестовал регента. Для этого хватило двадцати человек. Бирона взяли в постели, поколотили, завернули в одеяло, кинули в повозку и увезли. Кроме регента арестовали еще двоих – его брата и Бестужева-Рюмина. Вот и весь переворот.

Трехнедельного правителя империи предали суду, из приговора которого создается ощущение, что никаких реальных вин за подсудимым не обнаружилось. Его обвиняли в том, что он не хаживал в Божию церковь; на знатнейших персон «крикивал и так предерзостно бранивался, что все присутствующие с ужасом того усматривали»; нарочно вредил здоровью царицы – «побуждал и склонял к чрезвычайно великим, особливо оной каменной болезни весьма противным движениям, к верховой езде на манеже и другим выездам и трудным забавам»; «будто для забавы Ея Величества, а в самом деле по своей свирепой склонности, под образом шуток и балагурства такия мерзкия и Богу противныя дела затеял, о котором до сего времени в свете мало слыхано»; поминались «бесстыдные мужеска и женска пола обнажения» и какие-то «скаредные пакости», которые «натуре противно и объявлять стыдно и непристойно». За все эти не особенно страшные злодейства Бирона приговорили к четвертованию, но заменили казнь вечной ссылкой в далекий Пелым (позднее перевели в Ярославль).

Арест Бирона. В. Якоби

В неволе Бирон провел больше двадцати лет, а затем, уже стариком, по воле Екатерины II вдруг был возвращен на престол герцогства Курляндского, которым благополучно проправил еще целое десятилетие. Воистину судьба играла с этим человеком в какие-то причудливые игры.

К смертной казни приговорили и Бестужева-Рюмина, но тоже помиловали и ограничились ссылкой в собственное поместье. Скоро Алексей Петрович оттуда вернется и взлетит выше, чем прежде.

А самой сильной персоной державы теперь становился герой переворота (и просто герой) Бурхард фон Миних, мотивы которого лучше всего объясняет его собственный адъютант: «Фельдмаршал Миних арестовал герцога Курляндского единственно с целью достигнуть высшей степени счастья; …он хотел захватить всю власть, дать великой княгине звание правительницы и самому пользоваться сопряженной с этим званием властью, воображая, что никто не посмеет предпринять что-либо против него».

«Он ошибся», – коротко прибавляет Манштейн.

Император-младенец

Если Бирону не хватило ловкости удержаться наверху, то у Миниха ее вообще не было.

Он чувствовал себя триумфатором. Сам составил список назначений и наград: себя поставил «первым министром»; великим канцлером – покладистого Алексея Черкасского; Антона-Ульриха, так и быть, согласился произвести в генералиссимусы. Надо было отодвинуть опасного Остермана, и Миних поступил с почти не поднимавшимся из инвалидного кресла Андреем Ивановичем довольно озорно: сделал калеку «великим адмиралом».

Никаких опасений касательно прочности своего положения у фельдмаршала не было, он не сомневался, что всем вокруг очевидны его величие и незаменимость.

Однако, как и при других временщиках, единственной опорой нового режима было покровительство монархии, которую теперь олицетворяла регентша Анна Леопольдовна. И опора эта была зыбкой.

Двадцатилетняя женщина, оказавшаяся осенью 1740 года титульной правительницей империи и при тогдашней младенческой смертности имевшая серьезные шансы стать в будущем Анной II, должна была считать себя игрушкой Фортуны – как многие деятели этого судорожного времени.

Ее родитель Карл-Леопольд Мекленбург-Шверинский лишился своего крошечного княжества и разошелся с женой, которая вернулась в Россию и существовала там на положении приживалки. Маленькая принцесса, родившаяся в этом несчастливом браке, несмотря на имя, была совершенно русской девочкой – из Германии ее увезли в четыре года и воспитывали по-отечественному, в Москве да в Измайлове. После перехода в православие она превратилась из Елизаветы-Катарины-Кристины в Анну Леопольдовну.

Положение принцессы заметно улучшилось с воцарением ее родной тетки Анны, которая была твердо намерена сохранить династическую преемственность за линией Иоанна (а не Петра). От девушки требовалось произвести на свет наследника, поэтому ее выдали замуж – вопреки воле – за полезного в политическом смысле молодого человека, связанного родством с австрийским и прусским престолами. Этот Антон-Ульрих Брауншвейг-Беверн-Люнебургский был личностью довольно тусклой, но с главной своей миссией успешно справился. В августе 1740 года на свет появился наследник престола Иоанн Антонович, который в ноябре стал императором и самодержцем Иоанном VI. До его совершеннолетия, то есть до 1757 года, править должна была мать.

Про юную регентшу все пишут, что она была мало образованна и плохо воспитана («дика»), не любила выходить из своих покоев, где сидела целыми днями нечесанная и неприбранная, хорошо себя чувствуя лишь с сердечной подругой лифляндской баронессой Юлией Менгден, которая при новом режиме неминуемо должна была стать важной персоной. Супруга английского посланника характеризует регентшу следующим образом: «Она очень серьезна, немногословна и никогда не смеется; мне это представляется весьма неестественным в такой молодой девушке, и я думаю, за ее серьезностью скорее кроется глупость, нежели рассудительность».

Нечего и говорить, что в качестве правительницы Анна Леопольдовна ощущала себя крайне неуверенно и, вероятно, даже пребывала в панике. Ее пугал грозный фельдмаршал, а страх – более сильное чувство, чем благодарность. Ближайшее окружение принцессы, единственные люди, которых она хорошо знала, всячески раздували эти опасения. Все советовали опереться на опытного, мягкого Остермана, который никому не казался страшным.

Накануне падения Бирона многоумный Андрей Иванович, что-то почувствовав, по своему обыкновению тяжело заболел, но тут же немедленно выздоровел, явился с всеподданнейшими поздравлениями к Анне Леопольдовне – и был принят с распростертыми объятьями.

Скорее всего, именно Остерман и объяснил правительнице, что Миних вовсе не так уж грозен и что избавиться от него нетрудно, но действовать напрямую Андрей Иванович не стал, а использовал супруга регентши, новоявленного генералиссимуса. Несколько месяцев дожидались удобного момента, и в начале марта 1741 года, когда фельдмаршал захворал, ему вдруг доставили указ шестимесячного Иоанна, который поручал своему отцу-генералиссимусу уволить Миниха от службы якобы по собственной его просьбе, «за старостию и что в болезнях находится». Больше ничего и не понадобилось – ни солдат, ни ареста. Фельдмаршала просто лишили всех рычагов власти, перестали пускать ко двору и на всякий случай установили за ним плотную слежку.

Царственный младенец. Гравюра. XVIII в.

Тихий переворот был осуществлен даже без ведома робкой Анны Леопольдовны – ее поставили перед фактом. Она, разумеется, возмутилась и всячески выражала оскорбленному Миниху сочувствие, но из отставки своего благодетеля не вернула.

Первым человеком в правительстве теперь стал Остерман, при котором состояли со всем согласные канцлер Черкасский и вице-канцлер Головкин. Большое влияние также приобрели близкие к правительнице люди: ее муж, ее любовник (так говорили) саксонский посланник граф Линар, Юлия Менгден и уцелевший во всех невзгодах обер-гофмаршал Рейнгольд Левенвольде. Толковых людей в этом кругу, кроме Остермана, не было.

Конструкция верховной власти, в которой от имени малютки-императора правила неумная регентша, подверженная влиянию своих неумных друзей, выглядела совершенно недееспособной.

И тем не менее в короткое правление новой Анны произошло несколько отрадных событий, которые современный историк А. Кургатников назвал «новоаннинской оттепелью».

В первый же день регентша уволила всех придворных шутов и навсегда упразднила этот постыдный обычай, что сильно повысило приличность и респектабельность русского двора.

Была объявлена амнистия – более широкая, чем бироновская. Свободу получили тысячи каторжников.

Появилась придворная должность рекетмейстера – чиновника, принимавшего жалобы от людей любого звания, а раз в неделю Анна Леопольдовна рассматривала прошения лично и помогала нуждающимся.

Наконец вышло постановление об ускорении судопроизводства, для чего создавалась специальная комиссия. Это было большое и нужное нововведение, поскольку тяжбы тогда тянулись годами, а дела подолгу ждали рассмотрения.

После напряженного, сурового десятилетия наступили иные, более благополучные времена, и здесь мы впервые сталкиваемся с интересным феноменом, который в пору следующего царствования проявится еще нагляднее.

Оказалось, что власти в России не обязательно быть деятельной и даже просто дееспособной. Достаточно быть нежестокой и давать народу передышку. Страна – живой организм, который, если ему не мешать, обладает прекрасной адаптивной способностью.

Но в то же время власть должна быть политически расчетливой, а именно этого качества режиму Анны Леопольдовны не хватило. Он сам породил опасную ситуацию, которая его погубила.

Для «иоанновской» ветви определенную угрозу представляло наличие еще одной династической линии, идущей от Петра. К ней тяготели не только люди «петровской волны», прежде всего офицерство, но и вообще все недовольные и беспокойные.

Имелось два потенциальных претендента на престол. Главным являлся маленький сын Анны Петровны и Карла-Фридриха Гольштейн-Готторпского, которых, напомню, в 1727 году выставил из страны Меншиков. Дочь Петра рано умерла, но успела родить сына; его назвали в честь великого деда. Однако будущий Петр III, во-первых, еще не вырос, а во-вторых, находился в Германии и на такой дистанции был нестрашен. Зато рядом, под боком, существовала дочь Петра, тридцатидвухлетняя Елизавета. На нее и обратилась вся подозрительность неуверенной в себе Анны Леопольдовны.

Надо сказать, что эта враждебность была безосновательной. Царевна и не помышляла о короне. Это была особа легкомысленная, далекая от политики и заботящаяся лишь об увеселениях. Подтолкнуть ее к отчаянным действиям могли только отчаянные обстоятельства. Они вскоре и возникли.

Пока за Елизаветой Петровной просто следили, пока ее ущемляли и обижали, она, конечно, горевала и страдала, но о заговорах не помышляла. Для этого требовались серьезные помощники, в окружении же царевны преобладали люди вроде нее самой – легкомысленные. Единственным оппозиционным «тяжеловесом» тогда являлся отставной фельдмаршал Миних, но за ним тоже крепко присматривали, а кроме того старик не жаловал Елизавету и предпочитал ждать, пока Анна Леопольдовна вновь призовет его, такого великого и незаменимого, возглавить правительство.

Зато на политической сцене появился игрок доселе невиданной на Руси породы – коварный иностранец: французский посланник маркиз Жак-Жоакен де Шетарди. Впервые во внутреннюю жизнь страны начинают вмешиваться те самые «злокозненные закордонные силы», на которые в последующие века так часто по поводу и без повода будет сетовать официальная пропаганда.

В данном случае «злые козни» были несомненны. Молодой француз действовал в традициях версальской дипломатической школы, которая весьма успешно манипулировала политикой другой восточной империи, Османской, меняя там неугодных везирей и даже султанов при помощи интриг и заговоров. Российская монархия выглядела такой же слабой, как турецкая, имелись здесь и собственные «янычары», почему же было не попробовать?

Впоследствии мы остановимся на тогдашней европейской политической ситуации более подробно, пока же достаточно сказать, что Россия состояла в традиционном союзе с Веной, извечным врагом Версаля. Шетарди рассчитывал, что лишив власти Брауншвейгское семейство, родственное австрийскому императору, он сумеет переориентировать и всю российскую внешнюю политику.

Маркиз де ля Шетарди. Неизвестный художник. XVIII в.

В инструкции, полученной от правительства, посланнику давали задание лишь «употребляя всевозможные предосторожности, узнать как можно вернее о состоянии умов, о положении русских фамилий, о значении друзей принцессы Елисаветы, о приверженцах дома голштинского, которые остались в России, о духе в разных отделах войска и командиров его, наконец, обо всем, что может дать понятие о вероятности переворота» – то есть собирать сведения, а не устраивать заговоры. Рискованная игра была личной инициативой маркиза, то есть относилась к разряду классических авантюр.

Шетарди был человек способный, ловкий, обаятельный. До Петербурга он служил посланником в Берлине, и наследный принц, будущий Фридрих Великий, писал Вольтеру про маркиза, что он «trs aimable garon» («очень приятный парень»).

Такому блестящему кавалеру было нетрудно завоевать симпатию и доверие великой княжны Елизаветы, не избалованной вниманием иностранных дипломатов. К тому же у Шетарди нашелся полезный союзник – личный врач царевны Жан-Арман де ль’Эсток (по-русски «Иван Иванович Лесток»), тоже француз и тоже очень приятный. Он поступил на российскую службу еще во времена Полтавы, давно обжился, знал весь свет, ко всем был вхож. Елизавета не имела от своего лекаря никаких тайн и очень любила его за веселый нрав. Лесток был человеком смелым, бесшабашным, вечно попадавшим в разные скандальные истории.

Два фактора, сулившие успех заговору, были налицо: во-первых, имелась недовольная своим положением претендентка; во-вторых, эта претендентка пользовалась любовью гвардии – как дочь великого Петра, как постоянная участница всяких офицерских праздников, как русская царевна, обижаемая немцами. Не хватало только искры, которая воспламенила бы порох.

Примечательно, что хваленая Тайная канцелярия весь комплот прозевала – тамошние мастера умели только хватать уличных болтунов да выведывать «подноготную» в пытошных застенках.

События ускорились из-за войны, которую на исходе лета 1741 года против России развязала Швеция (тоже не без французских интриг). Вялое правительство Анны Леопольдовны поначалу растерялось. Шведская армия наступала, добилась кое-каких успехов. Тут Шетарди предложил Елизавете Петровне вступить от собственного имени в переписку с шведским командованием, дабы посодействовать заключению мира. Лесток присоветовал согласиться, и после некоторых колебаний царевна действительно начала тайные сношения с генералом Карлом Левенгауптом – из лучших намерений. (Приходится признать, что дочь Петра была не очень умна.)

Затем военная фортуна отвернулась от шведов, и контакты царевны стали выглядеть как государственная измена. 23 ноября правительница разговаривала с Елизаветой сурово. Еще не зная всей правды, Анна Леопольдовна потребовала, чтобы царевна перестала встречаться с Шетарди. А на следующий день вышел внезапный приказ: всей гвардии выступать в поход.

Лесток сказал перепуганной Елизавете, что она обречена, а гвардию удаляют из столицы специально, дабы та не заступилась за свою любимицу. Надо действовать, иначе все пропало.

В столь катастрофической ситуации Елизавета – кажется, единственный раз в жизни – проявила решительность. Если верить Лестоку, конец сомнениям бедной женщины положила наглядная агитация. Медик нарисовал две картинки, предложив выбирать: на одной царевну короновали на царство, на другой стригли в монахини. В монахини Елизавета не хотела.

Переворот Елизаветы. Е. Лансере

Гренадерская рота Преображенского полка, которой царевна покровительствовала (ходила к солдатам на свадьбы и крестины), пообещала ее не выдавать неприятелям. Елизавета надела поверх платья кирасу и сказала: «Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною!». Все поклялись за нее умереть. Отправились к Зимнему дворцу.

Интересно, что начали не с регентши, а с людей более опасных: первым арестовали не занимавшего никакого поста Миниха, потом вице-канцлера Головкина, потом обер-гофмаршала Левенвольде. Не забыли и Остермана. Перед лицом прямой опасности Андрей Иванович проявил неожиданную твердость и попробовал запугать солдат, бранил Елизавету, но инвалида поколотили и доставили туда же, куда остальных.

Брауншвейгами царевна занялась сама. Часть дворцового караула попробовала оказать сопротивление, но, в конце концов, обошлось без кровопролития.

Победительница прошла прямо в опочивальню регентши и разбудила ее со словами: «Сестрица, пора вставать!» Взяли генералиссимуса Антона-Ульриха. Укутали маленького императора, посадили в сани, увезли. Царствование младенца закончилось.

Бессильная власть бессильно и рассыпалась. В манифесте Елизавета объявила, что занимает престол по единогласной всеподданнейшей просьбе духовных и светских лиц, «а особливо лейб-гвардии» ради пресечения «происшедших и впредь опасаемых беспокойств и непорядков» (хотя какой беспорядок может быть хуже государственного переворота в разгар тяжелой войны, непонятно). В качестве обоснования легитимности захвата власти царевна ссылалась на «близость крови к самодержавным нашим вседражайшим родителям, государю императору Петру Великому и государыне императрице Екатерине Алексеевне» – то есть подчеркивалось, что, в отличие от Анны Леопольдовны и Иоанна, у новой правительницы отец и мать были правящими монархами.

«Так удачной ночной феерией разогнан был курляндско-брауншвейгский табор, собравшийся на берегах Невы дотрепывать верховную власть, завещанную Петром Великим своей империи», – пишет Ключевский. (К этому можно прибавить, что в результате «феерии» на престоле через некоторое время утвердится гольштейн-готторпский «табор».)

У елизаветинского путча был один несомненно благой результат. «Нервное время» наконец закончилось.

Дела внутренние