Тропа барса Катериничев Петр
— Небогато, но лучше, чем ничего. Девушка закурила, выдохнула дым:
— Ну вот. А потом баба Маня умерла; она хоть и старенькая была, в умерла вдруг: тромб какой-то сорвался и закупорил сосуды сердца. А как бабы Мани не стало, оформили меня быстро: знаешь, люди к чужой беде легко привыкают, и для них она уже не беда, а так, работа. Вот и попала в Конищевский детдом. Хотя правильнее было бы назвать по-старому: приют. И там он совсем с времен незапамятных, чуть ли не с двадцать седьмого года. Сначала один дом барский и стоял, потом, в шестидесятые или семидесятые, еще пару корпусов пристроили… Парк там был, пруд старинный, но заросло все, как лес… Глушь глушью, но сначала было еще ничего… — Аля вздохнула, добавила горько:
— Если не считать того, что мы там были никому не нужны, абсолютно.
Директором в детдоме был толстый и лысый Тимофей Карпыч; мужичок очень немолодой, себе на уме; крал нещадно, ну а что и как делается между ребятами в детдоме, ему было наплевать… У Карпыча было свое хозяйство в райцентре, в восьми километрах, — свиней разводил… И к ним относился куда лучше, чем к людям. Его так и прозвали: Кабан.
Ребята не то что недоедали — голодали. Стояла какая-то жуткая несуразица с ценами. Кабан грел на этом руки, как мог, купил себе две машины, домище отгрохал… А дети лопали щи пустые, носили какие-то гуманитарные обноски… И еще ходили на кухню просить сухарики: воспитатели тогда еще на свои прикупали хлеб, его сушили на кухне… Тот, что детдомовский, шел на прокорм Кабановым свинкам.
Впрочем, там, где взрослые махнули на детей рукой, Дети организуются сами. И в такой компании закон один: на выживание. Дети ведь куда более жестокие существа, чем взрослые… Или мне только так кажется?.. Да нет, правда: дети более жестокие, но они порой… справедливее. Честнее. Бесхитростнее.
Знаешь, в детдоме особая иерархия. У одних родителей нет точно, и некрасивые они, а потому часто самые злые: у них даже надежды нет, что когда-нибудь их заберут отсюда домой. Но все равно ждут. Родителей или чуда — для детдома это одно и то же. Самое сладкое слово: дом. Что-то призрачное за ним, почти нереальное… Особенно для тех, у кого его не было никогда или кто не помнил совсем, как я… Наверное, еще хуже тем, кто помнил: они знали, что потеряли…
Дом. Всем так хотелось домой!.. Те, у кого родители были живы, сочиняли про них целые истории… Героические, жалостливые… Разные.
…Привезли меня вечером. Отнесли в какую-то канцелярию документы, потом завели в душ, но кастелянша даже помыться с дороги толком не дала, все торопила: рабочий день у нее закончился, а минут через двадцать был автобус на поселок.
Отвели в комнату, показали мою койку и тумбочку; две девочки, что там жили, сидели на койках и уставились на меня с любопытством. А я так устала, что мне бы только до постели добраться, кажется, мигом бы уснула.
— Новенькая, зовут тебя как? — спросила одна, глазастая такая. — Меня — Света.
Артюх. А это Катька Мелвинская, — кивнула она на соседку.
— Аля, — сказала я.
— Алевтина, что ли?
— Нет. Алена. Лена.
— Ну так бы и сказала. Выпендриваешься? Аля-а .. У нас тут была одна Аделаида, а на самом деле — Машка Хвостова. Ты тут лучше не выпендривайся, а то ВИДали мы таких…
Я пожала плечами: и не собираюсь.
— Привальную будешь устраивать…
— Чего? — не поняла я.
— Привальную! Ты чего, дикая совсем! Угощение должна выставить соседкам, и вообще… Скажу тебе по секрету: ты в правильную комнату питала, мы тут классно живем, не то что в четвертой или в восьмой… Они — хамки и холопки. А мы с Катькой — центровые. Так что смотри, куда попадать.. На мордочку ты ничего, да и фигурка тоже… Правильно себя поведешь, центровой будешь, не правильно — в холопки пойдешь, поняла? Ну, показывай, чего у тебя есть?
Она бесцеремонно взяла мой чемоданчик, раскрыла, начала рыться. Судя по лицу, разочарование ее было полным.
— Голота… Ты откуда прибыла-то?
— Из дома ребенка, из Покровска.
— Такая дылда?! Ты чего, подкидыш?
— Никакой я не подкидыш.
— Ну, у тебя мамка или папка есть?
— Конечно есть. Только я их не помню.
— Ври!.. Тут все врут. Есть ли, нет ли… Что ж они тебя, «прикинуть» не могли в этом доме малютки? На выпуск. Ни платьица, ни бельишка путного… Ладно, дурой не будешь — проживешь. Сейчас отбой, сегодня тетка Швабра — дежурная воспиталка, ей Буня уже бутылочку выставил, через час напьется и задрыхает. Тогда знакомиться пойдешь.
— С кем знакомиться?
— С пацанами. Центровыми. Ты чего дурой-то прикидываешься? Они во дворе сидели и тебя оч-ч-чень хорошо заметили!
Я попыталась вспомнить… Да, были вроде какие-то ребята во дворе, что-то даже говорили, когда я и сопровождающая меня воспитательница из дома ребенка проходили мимо… Но вот ни лиц, ни даже голосов вспомнить не могла, устала, вымоталась зверски…
— …Раз ты такая бесприданница… — услышала я Светкин голос. Она царственным жестом вытянула из-под кровати чемодан, раскрыла, вынула короткую белую сорочку, чулки-эластик. — Держи! Наденешь, когда пойдем. А то мне Буня самой шею намылит, если ты девкой-замарашкой заявишься. Да и мала она мне.
— Может, я посплю лучше?
— Ты что, дура совсем? «Посплю-у-у…» Я же тебе говорю русским языком, привальная — это вроде прописки. Или центровой будешь, или холопкой. Нужно показаться…
— Как это — показаться?
— Вот блин! И чего я с тобой вожусь? Отправлю в четвертую, на холопьи харчи…
Просто Буне ты глянулась.
— Кто такой Буня?
— Увидишь. Он у пацанов главный. Ну чего ты на меня уставилась? Щас можешь упасть и дрыхнуть с часочек, пока не разбудят.
Я так и сделала. Только прилегла, сразу провалилась в сон, как в яму. Снились какие-то переезды, поезда, пустые квартиры…
Открыла глаза сразу, как только кто-то тронул за руку.
— Ну че, проспалась? — спросила Артюх. — Вставай. Я встала.
— Пошли.
Обе девки, Светка и Катька, были расфуфырены, в «боевой раскраске»… Они были старше меня, одной лет четырнадцать, другой, Катьке, хотя и тринадцать, как я потом узнала, а выглядела она на все восемнадцать, а то и побольше.
Мы тихонько вышли в коридор.
— Погоди-ка… Зайдем, — сказала Светка, толкнув дверь душа. — Раздевайся и под душ! — Она передала мне тюбик с шампунем. — Импорт. Розами пахнет.
— Что-то ты о ней больно заботлива… — скривилась Катька.
— Помолчала бы.
— А чего это мне молчать? Может, ты ей еще полижешь?
— Заткнись, я сказала!
— Тогда пусть эта краля полижет мне! Как меня прописывали в Гореликах — вот это да, безо всяких…
— Заткнись!
— Не пойму я тебя, Артюх… Ни отношений твоих не пойму… Буню могла бы заартачить на постоянку, так нет, путаешься с каким-то Философом, которого мой Булдак давно бы дерьмо жрать заставил, если бы не Буня… Тот тоже из себя корчит…
Договорить она не успела. Коротко, без замаха, Светка ударила ее кулаком в лицо, другой перехватила за волосы и дважды приложила о стенку…
— Не надо, пожалуйста, не надо… — Я подбежала и стала их растаскивать. Из носа у Катьки текла струйка крови, но она не плакала: смотрела исподлобья, будто звереныш.
— Жалеешь? Дура ты, Глебова. Она бы тебя пожалела, жди… — сказала Артюх, повернула голову к Катьке:
— Ну что, допросилась, кукла крашеная? Еще раз вякнешь что про Буню, вообще буратиной гулять станешь, поняла? Буня мне как брат, поняла? С пяти лет. И если вы с Булдаком станете хавало разевать…
Поняла? Не слышу?!
— Поняла…
— Иди, морду умой, бикса вагонная.
Катька глянула зло, подставила лицо под струю воды…
— А ты чего застыла? Пацаны ждут! Живо разделась — и под душ! Шампунь возьми!
Вот дите на мою голову…
Я запустила душ, стояла, закрыв глаза… Не знаю почему, или устала, или что, но на меня напало какое-то отупение… Как баба Маня умерла, я сделалась ко всему равнодушной. Тут еще этот переезд измотал… Нет, я воспринимала происходящее, но словно со стороны, так, будто это происходило не со мной, или со мной, но не наяву, а во сне, и стоит только захотеть, и сон прекратится. И знаешь, что происходит у меня всегда, как только ситуация становится тягостной или я ее не понимаю…
Шампунь действительно был классный. Это теперь всякий «Джонсон и Джонсон» заботится о вашем здоровье с неотвратимостью механического молота и круглые сутки; тогда, кроме мыла «Земляничного», достать ничего было нельзя, а в доме малютки — и подавно.
Внезапно дверь открылась, на пороге вырос парень.
— Ух ты! — уставился он на меня. Покраснев до корней волос, я успела прикрыться руками и повернуться спиной. — Хватит плескаться, пацаны заждались… — хрипло произнес он, добавив:
— А эта новенькая — вообще… С такими ногами — каблуков не надо…
— Вали отсюда, Кулик! — прикрикнула на него Светка.
— Чего — вали? Говорю же — пацаны уже скучают. Она же не чукча, чтобы ее целый час отмывать… Чего Буне передать?
— Бонжур! Скажи — через десять минут будем. В полном блеске.
Глава 27
— Слушай, Артюх, ты посмотри на эту кралю! — произнесла Медвинская. Лицо она умыла и выглядела не только не битой, но даже и не обиженной на соседку. — Красная как маков цвет! Слушай, детка, ты чего, с пацанами никогда не?..
Я смотрела ей в глаза и молчала, покраснев еще больше.
— Ну сейчас потеха будет! Целочка она у нас! Видно, в доме ребенка действительно малютки одни: откупорить некому было! — расхохоталась Катька, а я вдруг почувствовала какую-то глухую злость… Вернее, не злость, а знаешь… Это когда кошке что-то не нравится, она мурчит, но по-другому… И взгляд у нее меняется…
Я вышла из-под душа, вытерлась, и не тем вафельным застиранным полотнищем, что мне кастелянша дала, а нормальным мягким махровым полотенцем. Надела сорочку, платье, потянулась за трусиками…
Катька выхватила их у меня быстрым движением, усмехнулась:
— Ни к чему… Мы веселиться идем.
— Отдай! — Я выхватила у нее трусы и быстро надела.
— Тоже мне недотрога, — зло прищурилась Медвинская. — Все равно снимать придется!
— Мне что же… — начала я.
— Вопросов поменьше задавай, новенькая, — неожиданно резко ответила за нее Светка Артюх. — У нас все по согласию. А будешь артачиться, пойдешь к холопкам.
Вот их никто ни о чем не спрашивает. Когда, с кем и сколько! Усекла? Пошли!
Я хотела ответить, но сдержалась… А сама чувствую, будто что-то растет во мне, темное, недоброе… Сама себя такую не люблю и даже… Даже боюсь немного… И приходится напрягать всю волю, чтобы это не выпустить пшиком, базарной вспышкой… Не знаю, откуда это у меня. Наверное, подруга Сергеева права: гены.
Мы прошли по освещенному единственной сороковаткой коридору, остановились.
Дверь, на ней табличка: «Комната отдыха». Слышно было, как магнитофон играет.
Катька Медвинская улыбнулась во все тридцать два зуба, распахнула дверь, произнесла голосом ярмарачного зазывалы:
— Пра-а-ашу! Впервые на сце-э-э-не! — и толкнула меня в спину.
Свет после тусклого коридора ослепил. Я зажмурилась. Открыла глаза. Парни сидели полукругом в креслах. На низеньком хохломском столике перед диваном и креслами были расставлены вино, водка, закуска; вкусно пахло жареным мясом. Внезапно я почувствовала, как голодна: привезли меня после ужина, и никто покормить не удосужился. Да и в пути перебивались какими-то пирожками с непонятной начинкой.
Все парни были старше меня, их было семеро. В глазах — любопытство и предвкушение… Рядом сидели четверо девчонок, разряженные и накрашенные. Как я поняла, это и были центровые.
— Вот это ку-у-у-кла… — произнес угловато стриженный парниша. Вернее, стрижка у него была короткая, под машинку; тогда не было еще повальной моды на бритоголовых, и так коротко стригли только в казенных домах: детских, интернатах, дурках… Ну да, шишковатая голова, неровная какая-то, а лицо…
Представь: тяжелая четырехугольная челюсть, резко обозначенные скулы и надбровные дуги… Он вообще был как квадрат: квадратные плечи, квадратные кулаки. И похож вовсе не на подростка, а на маленького мужичка, взрослого и очень злого. И взгляд… Такой взгляд бывает у изрядно пьяных и у отморозков, злых на весь мир…
Впрочем, все это я рассмотрела потом, позже. А тогда…
— Сам ты — Буратино недоделанный! — вот что я ответила ему тогда.
— Что-о-о?! — шипяще произнес он.
— Что слышал. Все разом смолкли.
Квадрат этот встал, потрещал костяшками, словно разминая пальцы…
— Присядь, Булдак… Не суетись, — тихо посоветовал ему молодой парень, разместившийся в большом кресле напротив двери. Вот он был действительно хорош.
То есть не красив, красивы бывают голубые, он был по-мужски хорош: спокойный, собранный, глаза вдумчивые. Если что его и портило, так это рот; вернее, рот был сложен в какую-то брезгливо-равнодушную гримаску… Защищался он так от окружающего, что ли? Знаешь, я давно заметила, каждый защищается от мира как может: один косит под придурка, другой — под крутого, третий как бы витает в сферах… Только… Только образ постепенно сливается с «оригиналом», вот что страшно… Мир побеждает, как от него ни защищайся… Может, стоит быть просто такими, какие мы есть?.. Но это… Это еще страшнее: люди привыкли считать доброту слабостью. А жаль…
— Я же сказал: по-зна-ко-мить-ся. И не прикидывайся деткой большей, чем ты есть!
Или ты разденешься сама, или пацаны тебя разденут! Ну!
Кажется, я оцепенела… Пальцы были как деревянные… Я подняла руки, расстегнула одну пуговку, другую…
Буня сидел прямо напротив. Как сейчас вижу: губы скривила презрительная ухмылка, глаза темные, усталые… Может, мне и показалось, но, похоже, в них я заметила… разочарование.
Знаешь, я ничего не думала и ничего не решала. Словно что-то щелкнуло в голове, все окружающее будто сфокусировалось… Обшарпанная комнатенка с истертым ковром на полу, запах дешевого вина и табачного перегара, какие-то незнакомые мне полутрезвые пацаны и накрашенные девки, магнитофон хрипит что-то дурацкое…
Центровые, как же! Гадюшник детдомовский… И еще — запах мяса… Мяса, украденного у тех детей, что слабее…
Та самая энергия, что копилась где-то внутри меня… Нет, не думала я ни о чем!
Просто как стояла, так и врезала ногой под коленку этому длинному, Циркулю, что у двери. Он припечатался к стенке и сполз по ней: головой приложился о косяк.
Все вскочили: они ждали, что я побегу. Но я не побежала.
Первый же ринувшийся ко мне пацан получил растопыренной пятерней по глазам, потом — ногтями по щеке. Девке этой, Катьке Медвинской, врезала костяшками в нос, и она завыла приглушенно… Почувствовала, как кто-то захватывает руку, дернула, повернулась и словно бомба в животе взорвалась: я потеряла сознание.
…Когда пришла в себя, почувствовала, что спеленали меня крепко; с меня сорвали всю одежду, я лежала нагишом… Глаза мне завязали каким-то полотенцем, чьи-то руки шарили по телу…
— Ну что, Буня, начинай… — услышала я голос Булдака.
— Да эту сучку в самый раз ложкой откупорить, — подвыла Катька: видно, нос я попортила ей основательно.
— Ну, ты чего? — снова Булдак.
— Нет, — сказал Буня.
— Ну нет так и нет, — произнес Булдак хрипло. — А у меня на нее ох как стоит!
Потом — остальные, по очереди: Циркуль, Хриплый, Плохой…
— Я сказал: нет! Никому «нет». Девчонка молодец. А мы не звери.
— Буня, ты чего? Раз у тебя не стоит, то и нечего тут…
— А ну, заткнулся! Девка себя по жизни правильно ведет. За что ее ломать? Она права… Под всех подстилаться — хребет сотрешь!
— Это что, она, значит, благородная девица будет, а мы — шалашовки? Так, по-твоему? — возмущенно завизжала Катька.
— Булдак дело говорит: не хочет по-хорошему, пусть идет «на хор», в холопки! И нечего слюни тут разводить: подстилаться не подстилаться… Или с нами, или в холопки… Третьего не бывает, — произнес кто-то.
Все замолчали. Тишина была почти полной. Я лежала, зажмурившись… Нет, я не хотела плакать, не хотела, чтобы они видели… И чувствовала, как по щекам текут слезы…
— Буня… Ты не горячись… Правила ведь такие… — подал голос один из парней.
Снова стало тихо.
— Плохие правила, — произнес Буня. — Я их меняю. Девчонку — покормить и отправить спать. Никто ее не тронет. Я сказал.
— Ну ты до-о-о-стал!
Послышался хлесткий звук, грохот падения… Девки завизжали, загремела мебель…
Кто-то застонал…
Дрались ожесточенно. Потому что молча. Время от времени слышались только всхлипы и стоны боли…
Я почувствовала, как кто-то развязывает мне ноги, потом руки. Свет упал на лицо неожиданно: с глаз сняли повязку. Буня стоял надо мной; губы разбиты, нос припух… Дышал он тяжело. — Одевайся и уходи…
— Куда уходить? — не поняла я.
— Спать. Света тебя проводит.
Я окинула взглядом комнату: по ней словно смерч прошелся. Пятеро пацанов были избиты в кровь, девки стайкой жались у стены, со страхом глядя на Буню.
— Философ, где ее одежда?
Спокойный, невозмутимый парень пожал плечами:
— Порвана.
— Ладно, накинь что-нибудь, завтра найдем.
Вместе с Артюх я направилась к выходу. И еще я подумала: двое против пяти — совсем неважный расклад. Сегодня они победили, а завтра?.. Об этом «завтра» я думать не хотела. Больше всего я хотела спать.
Булдак лежал у стены; оба его глаза почти совершенно заплыли, лицо было превращено в месиво. Над ним склонился Философ:
— Глуп ты еще, Булдачок, чтобы Буню переиграть… Для любого человека существует всего два мнения: свое собственное и не правильное. И если свое подкреплено силой… А сила — у Буни. Да и как говорили древние китайцы — чтобы победить противника, не стремись стать сильнее, сделай его слабее… Буня это умеет, ты — нет. Так что не трепыхайся.
— Ничего… — прохрипел Булдак, выталкивая слова вместе с осколками зубов. — Я его достану… Я вас всех достану… И тебя. Философ, тоже. Дай срок.
Я как-то добрела до комнаты, прилегла на постель и провалилась в сон. Как в яму.
Глава 28
Первое, что я увидела, открыв утром глаза, был огромный букет роз. Лепестки были нежны и прозрачны, бутоны едва распустились… Я огляделась: в комнате никого.
Потом дверь открылась, появилась Медвинская, увидела розы, прищурилась зло:
— Не знаю, что такого в тебе нашел Буня, чего в нас нет… Но ты не задавайся, детка… Сейчас тебе покатило, а завтра, может быть, не покатит… Фортуна — девушка переменчивая: сегодня с тобой, завтра — с другой. Вот тогда ты и ответишь. За все.
— Будь спокойна, отвечу!
Катька зыркнула на меня с ненавистью и вышла, хлопнув дверью. Почти сразу дверь открылась снова: я думала, она вернулась, забыла что-то… Но это была Светка Артюх.
— Ну ты и спать сильна! — Подошла ко мне, посмотрела внимательно. — Что-то у тебя глаза блестят… — Приложила руку ко лбу. — Да у тебя температура!
Простыла, что ли? Подожди, я сейчас.
Она ушла, вернулась через минуту с тарелкой разогретого вчерашнего жареного мяса.
Есть я хотела зверски, запах был такой, что голова кружилась… Сглотнула, отвернулась:
— Я не буду.
— Ты чего?.. Не капризничай, тебе нужно…
— Я не буду. Я буду то, что едят все…
— Так все это и едят…
— Ври… Вы никакие не центровые, вы просто свиньи… Устроили тут… И отбираете у тех, кто слабее… Лучше с голоду подохну, но с вами не буду…
— Так ты… — Светка удивленно приподняла брови и — расхохоталась. — Так ты подумала, что мы с кухни мясо берем? У детей?
— А откуда же еще?
— Дура ты, Алька, необразованная. Хотя… Ладно, мясо, конечно, ворованное, но не с кухни. Наоборот, одного кулака на рынке в райцентре пощекотали, он нас и угостил. И если бы не Буня и пацаны, все в детдоме действительно бы голодали.
Уразумела?
— Как это — пощекотали?
— Ну припугнули, по морде слегка съездили… А тебе что, жалко? Кулачок этот где-то приворовывает, свинюк откармливает, машину купил, а тебе его жалко? Да он такой же, как наш Кабан, такая же сволочь зажратая! Ничего, и до него черед дойдет.
Аромат от мяса был такой, что у меня закружилась голова…
— Правда не у ребят?.. — тихо спросила я.
— Да говорю же тебе: нет! Ешь давай!..
Мне казалось, что насытиться я не смогу никогда. Но на самом деле моего голодного задора хватило только на один кусок: мне показалось даже, что я жутко объелась… Сказала Артюх, что больше не могу, она только улыбнулась:
— Я тарелку оставлю, потом доешь…
Она собралась уходить; я решилась, спросила:
— Света, а все же… Как вы с Катькой живете в одной комнате?..
— Боишься ее?
— Вот еще! — поспешила ответить я, потом… Потом вздохнула:
— Если честно, да, боюсь.
— И правильно делаешь. Девки все подлые, и я, и ты тоже… А Катька… Ей, конечно, досталось по жизни, но… Завистливая она… Отхватила себе не того парня… Знаешь, ей до смерти хочется быть с Буней, а ее Булдак за собой держит… Вот такие расклады. Так что ты правильно ее опасаешься.
— А у Буни… — начала я.
— Девчонка? На постоянку? Нет. Он холопками обходится.
— Да кто такие эти холопки? У вас что, игра такая?
— Ну это тоже старшие девки, только… Ты же понимаешь, маленькие пока все детки… А эти… Аля, жизнь такая. Хочешь кушать сладко — отрабатывай. Если рисковать характера не хватает, чем ты расплатишься? То-то ж… Снимай трусики и подставляй, что имеешь… Холопки — это те, что сами за жрачку не рискуют, по рынкам не шустрят… А кушать хотят сладко. Вот и выбирай.
— Тогда что же вы вчера мне устроили?
— Смотрины. И ты вела себя молодцом.
— Погоди, Свет… Я глаза этого Булдака видела. Он не простит. Ни тебя, ни меня, ни Буню.
— Булдак — еще тот волчара. Да только не его сила, не его и власть. Ты думаешь, они из-за тебя сцепились? Булдак заматерел за последний год, пацанов подбивает, давно на Буню зубы точит, а тут случай представился… Тем более пацаны расслабились, винцом налились, а тут такая краля замаячила, и один говорит — трахать в очередь, другой — не трогать… За кого станут? То-то.
— Буня ведь рисковал…
— Не без этого. Но Булдака все равно унять нужно было. Ладно, заболталась я с тобой, пора на промысел. — На какой промысел?
— Еду добывать.
— Воровать?
— Ну, можно и так сказать.
— А может быть, заработать проще?
— Негде. Колхоз рядом — сам по себе, как черная дыра. А у мужика какого из подвала тащить… Раньше, когда побогаче жили, сами делились, а сейчас… Всем до себя — как бы самим выжить. Не, мы на базаре в райцентре суетимся: когда фуру почистим, когда — перекупщиков…
— Опасно же…
— Не мы эту жизнь выбрали такой. Все. Мне пора. Отдыхай.
И я снова уснула.
Оклемалась полностью я через неделю. У меня был жар. И самое обидное… Самое обидное было в том, что Буня не навестил меня ни разу. Правда, прислал джинсы, свитер, видно, добыли на том рынке. Я вещи взяла. Я не собиралась отсиживаться; решила: как только болезнь пройдет, буду вместе со всеми.
…Тот день был очень ясным. Свет словно пронизал насквозь листву кленов, расцветил все, и день стал другим, красивым, и все вокруг словно стало другое, и хотелось верить, что это действительно так и что так теперь будет всегда.
Его я увидела, когда он шел по двору к автобусу. Окликнула:
— Э-эй!
Буня обернулся, постарался сделать лицо равнодушным:
— Привет. Как дела?
— Нормально.
— Ну вот и отлично. Завтра на уроки пойдешь.
Читать бесплатно другие книги:
