Тропа барса Катериничев Петр

— Валерик, нам о-о-чень надо…

— За бесплатно не вожу, — скривил он рожу.

— А кто сказал, что за бесплатно? — округлила глаза Светка.

— Не свисти… Денег у вас нет: вторую неделю на капусте гнилой сидите.

— Ну ты и жлоб…

— Поучи еще…

— А бартер?

— Чего?

— Валерик, ты водила или где? Две ну просто очень завлекательные девчонки просят подбросить их до городка, а ты — о деньгах… Пфи…

Видно было, как дернулся его кадык, проталкивая вмиг ставшую вязкой слюну.

— А ты мне не вкручиваешь, свиристелка?

— Вот еще!

— Хм… — подавился Валерик смешком. На его пигмеиском лице можно было читать, как в ученической тетради: вожделение билось с недоверием, желание — со страхом.

— Ну да, вот так и учат шантрапу всякую, — заразмышлял он вслух. — Щас я рот разину да песнями вашими заслушаюсь… С вас станется: вы и овцами прикинитесь, и трусики скинете, а что потом? Иди сюда, нехороший человек Валерик?! Плати за девочек!

— Ты че, Валерик, мандражируешь? Не знаешь, что мы центровые? У нас сплошной коммунизм и демократия в коллективе! Хочу — даю, хочу сама гуляю…

— Свисти… Знаю я вашу банду! Что Буня, что Философ… А Булдак — тот вообще!

Эту вашу Медви некую изуродовал как Бог черепаху! На хрен упало мне такое счастье. Пешком дойдете.

— Вот придурок, а?! — в сердцах воскликнула Светка.

— Может, и придурок, да не такой дурак, как вы думали. Пошли отсюда, мокрощелки…

— Выходит, не стоит у него, — притворно вздохнула цветка. — я тебе говорила?

То-то. Что за мужики пошли… Валерик покраснел от ушей до корней волос:

— Девки, вы че, серьезно?

— Да кто с тобой шутить-то собирается? Так хочется, аж сил нету!

— Ну?

— А ты думал? Мне одна напела: говорит, мелкий мужик что блоха, злее жалит. Вот мы с Глебовой на спор пошли! Я говорю — импотент тот Валерик, как и все здешние, она — наоборот. Решили проверить.

— Да? И что у вас на кону?

— Интерес свой, пиковый. Вот это не твоего ума дело. Ну что, поехали?

Лицо Валерика напряглось, словно он решал самый главный гамлетовский вопрос: нимфа эта Офелия или все-таки курва?

Светка ткнула меня локтем в бок, шепнула со смешком:

— Гигант мысли, титан секса и вообще… Водила решился. Открыл дверь:

— Залазьте. — По-гагарински, бесшабашно маханул рукой, на хорьковом личике — выражение остервенелой решимости, словно именно сейчас он и покорит ее, Вселенную. — Поехали!

Мы обе уместились на переднем сиденье. Изношенный мотор «москвичика» поурчал для порядку, и машина тронулась. Пару раз Валерик попытался стопорнуться на проселке для получения обещанного, но Светка обиженно надувала губки: дескать, за кого вы принимаете, милостивый государь, честных девушек? Да чтобы в слякотную осеннюю пору, да на жухлой траве, да голой задницей елозить? Да ни в жизнь! Притом она взмахивала короткой юбчонкой, как дирижер палочкой, настраивая этого полудурка на напряженное ожидание…

Когда до городка оставалось километра три, Валерик стал на обочину, потребовал:

— Баста. Дальше не поеду. Рассчитывайтесь давайте!

— Расчет так расчет… — пожала плечами Светка, — мы и не отказываемся. — Она подмигнула мне, запустила руки под юбку и стянула колготки вместе с трусиками. — Ну, что застыл, болезный? Доставай свое хозяйство!

Валерик, красный, как томат, неловко расстегнул брюки. Я отвернулась к окну.

* * *

— Что, этот стручок и называется мужской гордостью? — услышала я насмешливый Светкин голос. Скосила глаэ Валерик всеми силами пытался пробудить уснувшую мервым сном плоть. Пыхтел и тужился, как дизель… Послышалось «уф!» — и водила затих.

— Что и требовалось доказать! — констатировала Светка. — Не стоит! Даже кончает лежа! Глебова, с тебя коньяк! С первой же получки!

Вообще-то она жестоко с этим Валериком. Я глянула: он сидел теперь буро-малиновый, но притом — совершенно довольный.

— Чего застыл? — прикрикнула на него Светка. — Скорее рак свистнет, чем твой помазок подымется… Поехали уже, дрочило-мученик!

— Девки… Только вы никому…

— А кому оно интересно? — усмехнулась Светка. Пообещала:

— Могила!

— Вас обождать? — с надеждой переспросил он, когда доехали.

— Да как хочешь! Силенок хватит на обратный путь? — хохотнула Светка и вслед за мной выскользнула из машины.

Город был смурной и стылый по поздней осени. Капли зависли на черных голых ветвях уныло, словно сами деревья были простужены, больны этим многодневным затянувшимся ненастьем. Честно говоря, мы тоже поскучнели, заспешили к оптовому рынку. Шли какими-то закутками между гаражами, ларьками, непонятно что огораживающими бетонными заборами, расписанными известными словами в персональный адрес тогдашних демократических вождей страны… Особенно не жаловали Гайдарчика. А мне вдруг вспомнилось: когда мы ехали в поезде в детдом, я стояла в тамбуре. Вид был похожий: мы объезжали какой-то городишко по окраине.

Тупики гаражей, надписи, ржавый хлам, там и сям свалки разного мусора… Даже жилые двухэтажные дома с торчащими скелетами антенн выглядели брошенными, нежилыми…

«Жуткий город», — произнесла я невольно вслух. Маленькая девочка, прилипшая носом к стеклу рядом, махнула рукой: «А, он поломанный!»

Устами младенца… Поломанный город. Выброшенный, как никчемная, нелюбимая игрушка. Вместе с людьми. Из жизни.

Рынок расположился на огромной Сенной площади на окраине Зареченска. Здесь торговали, как водится, всем.

Светка уверенно протискивалась сквозь толпу к месту, где обычно стопарились наши пацаны. Я плыла за ней, как плоскодонка в кильватере крейсера. Хотя… какой Светка крейсер?..

Ребят мы увидели издали. Они стояли группкой. Напротив гужевались синяки.

Вернее, не сами блатные, а так, пехота, малолетки. Буня и старший в той группе, здоровенный жлоб с лобиком как у морской свинки, о чем-то базарили. Разговор был явно напряженный. Как сейчас принято называть, «стрелка». Это сейчас «уважаемые» на стрелу съезжаются на «мерсах», «БМВ» и джипах. Тогда пацаны делили сферы влияния обычным мордобоем.

Мы со Светкой подошли к ребятам. Обыватели чуяли недоброе; вокруг обеих групп образовалось пустое, мертвое пространство.

— Чего вам здесь надо? — грубо остановил нас Философ.

— Фил, вас собираются подставить! — сказала Светка.

— Светик, нас здесь уже года два подставляют, — усмехнулся Фил, — и ничего живем, хлеб жуем.

— Фил, ты не понял…

— Девки, валите отсюда по-быстрому, а? — произнес он, и в голосе никакой просьбы, только приказ. Глаза Философа блестели недобро… Он смотрел на Буню и этого низколобого спокойно и уперто. — Чую, по-доброму нам сегодня не разойтись.

Уж больно Синус резв, значит, давно по кумполу не получал. Сейчас получит.

— Синус, это тот?

— Угу. У него, кроме прочего, глаза косые, вот свои и прозвали его сначала Косинусом, потом, потому как он вроде паханить у них стал и сильно огорчался на Косинуса, стали Синусом звать. Ладно, кончай базар, девки, валите. Ихние уже подтягиваются; по слухам, кастеты отковали — ручонки-то слабенькие, со спортом не дружат… Но мы им тоже сюрприз наладим, мало не покажется…

— Философ, отзови Буню! — вмешалась я. — Катька Медвинская сказала, Булдак вас подставил!

— Кому?

— Груздеву.

— Блин! — Философ шагнул было к Буне… Поздно!

Удар Сашки был молниеносен. Синуса словно подкосило на месте; пока он падал, голова успела еще дважды дернуться, и он завалился в разбитое ногами грязное месиво окровавленным кулем. И тут…

Тут появился Булдак. Синусоиды расступились, пропуская его вперед.

— Ты, я слышал, меня искал? — Будак смотрел на Буню ненавидящим взглядом.

— Уже нашел! — Буня ринулся на Булдака со стремительностью выпущенной арбалетной стрелы. И — словно на стену налетел! Хлесткий звук, будто широкой доской хлопнули по металлическому настилу… В руке Булдака воронел пистолет; ствол слегка подрагивал…

— Допросился, сука?.. Получи! Получи!

Выстрелы грохотали один за другим… Буня приподнялся на носках и рухнул навзничь.

Все произошло невероятно быстро. Пацаны стояли, словно в столбняке, и тут…

— Не-е-ет! — Светка тигрицей ринулась на Булдака; он успел направить на нее ствол… Я оказалась еще быстрее: с шага прыгнула и в падении хлестнула ребром ладони по его руке… Палец нажал спусковой крючок, пуля ушла в землю, а Светка просто-напросто сбила здоровенного парня с ног, как ураган. Вцепилась ногтями в щеки Булдака так, что полетели лоскуты кожи, потом ткнула в глаза…

Наши пацаны ринулись на чужих. Молча, как волки. Меня кто-то, словно котенка, отшвырнул в сторону…

Дрались жестоко. Кто-то упал в грязь, зажимая ножевую рану, кому-то раздробили кастетом лицо…

Торговцы и покупатели сыпанули в стороны. Милиции, как всегда, не было, и вдруг…

Визг тормозов, хлопанье дверец…

Парни из внутренних войск выскакивали из кузовов машин. Дубинки со свистом рассекали воздух. Били всех: правых, виноватых, случайных… Были здесь и менты местного РОВД: они под сурдинку чистили палаточки, громя все и вся…

Я почувствовала, как меня схватили за шиворот, обернулась: меня цепко держал здоровенный ментяра… Я попыталась вырваться — куда там!

— А с этой что, Палыч? — спросил сержант милицейского старлея, красномордого, толстого, дубинкой он усердно и монотонно бил по голове какого-то невесть как попавшего в переделку кавказца.

— С этой?.. — Старлей глянул на меня, глазки лакомо блеснули. — Вези в клетку…

— Гоготнул:

— Там разберемся…

Я дернулась, пытаясь вырваться, обернулась и хватанула мента зубами за руку. От неожиданности он выпустил воротник, я рванулась бежать, но сержант подсек меня тяжеленным кованым ботинком, будто оглоблей по ногам двинул, и я рухнула подкошенно на землю. Он поднял меня за ворот, с маху впечатал пощечину громадной пятерней:

— Будешь брыкаться, стерва?!

В голове помутилось; я почувствовала кровь на губах; кровь текла из носа… А сержант добавил:

— Прибью!

Схватил меня в охапку, словно куль, поднес к милицейской машине, старой такой, допотопной, с маленькими зарешеченными оконцами, забросил внутрь и захлопнул дверцу. Кроме меня, там были еще четверо: трое молодых девчонок лет двадцати, видно, продавщиц из палаточек, и одна взрослая, лет тридцати, тетя.

Девки смолили сигарету за сигаретой. Все молчали.

Я придвинулась к оконцу, приподнялась на цыпочках. Служивые заканчивали работу.

Избитых, бесчувственных пацанов забрасывали в машины и увозили. Пятеро парней — Булдак, Буня и еще трое, мне незнакомых, лежали без движения. Подъехали легковушки, оттуда вываливались люди в штатском.

— Пошла писать губерния… Пять жмуриков… — прокомментировала старшая.

Куда делась Светка, я не заметила. Зато заметила, что ларьки разгромлены не все — только некоторые.

— Хорошие менты остановили кровопролитие и немножко побили плохих мальчиков, — снова сказала старшая. — Теперь все в одних руках.

— А в чьих? — спросила я довольно глупо.

— Видишь «Волгу» серую? И рядом рыло холеное… — Тетка обернулась на девок, прищурилась:

— Пардон, лицо.

— А кто это? — шепотом спросила я.

— Князек. Груздев.

Груздев… Вот, значит, как. Права Медвинская: Булдак — придурок. И ствол ведь он достал откуда-то… А сейчас лежит, затоптанный, и никто в этом не виноват…

Стихия…

Дверь распахнулась, к нам пинками загнали еще двоих девчонок, — Мент поганый! — огрызнулась одна, отбив руки сержанта, когда он облапил ее попу, «помогая» залезть в машину.

— Ну ты договорилась, паскуда! Приедем в управу, там ты у меня по-другому запоешь! Лично займусь! — с нехорошей ухмылкой пообещал той сержант и захлопнул дверцу.

Машина завелась и тронулась, переваливаясь на колдобинах, как беременная утка.

Не к случаю ругнувшаяся девчонка закаменела лицом. Тут ее товарка еще и подначила:

— Дура ты, Танеева! Чего мента материть? Кусок, он кусок и есть! А теперь — отыгрываться начнет на всех!

— Да? — огрызнулась та досадливо. — А может, мне нужно было еще и подмахнуть ему, козлу меднолобому?

— И чего ты добилась? Только разозлила…

— Да пошла ты! — Распаленная Танеева оглядела нас, остановила на мне взгляд:

— А это что за ребенок? Ей в куклы играть впору, а не в «воронке» разъезжать…

— Детдомовская, видно, — подала голос другая. — Из-за них, недоносков, весь сыр-бор и заварился. Они, видите ли, с малахаевскими пришли разбираться. Синуса решили укоротить…

— Ну, Синуса укоротить давно пора было… — сказала какая-то маленькая толстушка.

— Да?! Теперь из-за этих ублюдков нас всех и подмели. Хорошо еще, если подержат да и отпустят… Только верится в это слабо… Ты что, Палыча не знаешь? Или дело катать начнет, или — раздвигай, подружка, ножки…

— Не имеют права.

— Ха-ха… Право… Забудь это слово, пончик! Прав тот, у кого сила! Еще сама ему и брюки рассупонишь!..

— А может, этой детдомовке морду набить? Чтобы не подставляла всех!

— А ну, заткнитесь все! — прикрикнула на них самая старшая. — Дуры вы, дуры и есть! Вы чего думаете, это менты на драку таким кагалом слетелись? Да пасли они… Загодя пасли… А как драка началась, так и высыпали, что тараканы, из всех щелей…

— Ты чего, думаешь, они нарочно? Подзавели детдомовских, малахаевских, а сами…

— А то…

— Да у Палыча или у начальника ихнего, Карташева, на это мозгов не хватит!

— Зато у Груздя хватит, — подала голос до того молчавшая девчонка, очень хорошенькая зеленоглазая шатенка. — Здесь вся милиция под ним пляшет!

— А ну, хватит языком молотить! — рявкнула на нее старшая, и та разом затихла.

Дальше ехали в полном молчании. Минут через десять машина остановилась, в проеме растворенной двери под явилась довольная красная физиономия старлея Палыча.

— Вытряхивайтесь, мочалки. Разбираться с вами будем. — Два сержанта, тот, что схватил меня, и другой, стоял по бокам.

— Куда их, Василь Палыч? В клетку?

— Место в клетке еще заслужить надо. Веди в вытрезвитель.

Глава 31

Нас затолкали в бывшую вытрезвительскую «спальню»: раньше здесь на крытых клеенкой вонючих топчанах отмокало пьющее население. Вытрезвитель уже не работал — в связи с демократией пить стали много, но с пьяниц теперь никакого навара: очереди на квартиру нет, лишить премии или там еще чего — тоже нельзя, а штраф с них взять — это как шерсти начесать с болотных лягушек.

Собственно, Палыч раньше и правил «трезвиловкой», в период борьбы со «змеем» стал чуть не вторым человеком в городе после первого секретаря райкома: подловить с запашком мог любого начальника, и пожалуйста — показательное лишение должности, партбилета и прочего… Нормальные менты Палыча презирали.

Вытрезвитель стоял на отшибе, за забором, метрах в восьмистах от здания, и подъезд у него был свой, отдельный. А Палыч теперь действительно «танцевал» под Груздевым; бывшего начальника РОВД убрали еще в девяносто первом, в милиции демократил какой-то выдвиженец, постепенно отправил «старичков» на пенсию, набрал своих людей… А Палыч прижился. Славен он был всякими «забавами» еще в бытность свою трезвенным начальником, но сильно буреть опасался; впрочем, менты и тогда свою грязь не шибко старались из избы выносить, а теперь и подавно.

Палыч же в «новое время» почувствовал себя если и не князьком, как Груздев, то первым холопом знатного барина… А у барского холопа, известно, и рука тяжелее, и хлебальник пошире, и безобразит он так, что куда там барину…

Все это нам обстоятельно рассказала та самая, старшая, Даша Строганова.

— Ну, девки, мы влетели… — вздохнув, закончила она.

— С чего это? — не согласилась Танеева. — Нас просто под сурдинку сгребли.

Сейчас пацанов — полная клетка. Тут большого ума не надо догадаться: видать, Груздев решил под себя рынок подгрести полностью. Чьи ларьки громили? Исы Баслаева и Ахмедки. Другие не трогали. Ну а заодно со всем рэкетом порешили.

Вон, — Танеева кивнула на меня, — и детдомовских прибрали, и малахаевских, Синусовых. А мы девки ларьковые, нам все одно, на кого работать: торговка, она торговка и есть. Нам что до ихних разборок? Подержат до вечера или там до утра — и отпустят.

— Угу… Жди…

Дверь распахнулась, на пороге появился Палыч собственной персоной. Морда еще больше раскраснелась; от него явственно разило спиртным. Оглядел нас, лакомо чмокнул сальными губами. Глянул на долговязого сержанта:

— А ты не дурак, что надо сечешь… — С шумом выдохнул:

— Выводи, оформлять будем, по всей форме.

— Всех сразу?

— А то…

Мы вышли, сгрудились в «предбаннике» — небольшом помещении с истертыми добела диванчиками. Трое здоровенных бугаев подпирали стены, за приставным столиком разместился плюгавенький, прыщавый ментик-писарь. Сам Палыч взгромоздился за основной стол. Поднял маленькие свинячьи глазки:

— Давайте по одной, к Масюку… Имя, фамилия, все прочее… И не врать мне! И все вещички из карманов — на стол.

Девушки подходили, называли имя, выкладывали вещи, всякую мелочь: сумочек ни у кого не было, а в карманах мало кто что носит. Палыч рассматривал каждую по всем статьям, ковыряя в зубах отточенной спичкой.

Я подошла последней. Назвала имя, фамилию, возраст… Сказала, что детдомовская…

— Так ты, значит, с этими была?

— С какими «этими»? — переспросила я. По правде сказать, я была как в тумане.

Словно все разом покрылось каким-то мраком. Еще как только все началось… И Сашку Буню убили… Вообще-то я тогда не верила, что его убили… Мне казалось, что он, такой сильный, не может умереть… И все же в голове словно помутилось.

Нет, я воспринимала происходящее, но так, будто это сон… И даже если бы ткнуть меня иголкой, вряд ли бы почувствовала…

— Ваши поножовщину устроили?.. — Он глянул в какие-то бумаги, прочел:

— Булдаков, Буников… Давно надо было вашенское змеиное гнездо раскочегарить… — Он уставился на меня своими свинячьими глазками. — Ты чего тормозная такая?

«Колес» наглоталась?

Я не ответила.

Палыч поднял глаза на девушек:

— Вас тоже касается!

— В смысле? — спросила Даша.

— Наркотики, деньги, лезвия бритвенные…

— Да откуда они у нас?

— От верблюда. На «черных» работали? Работали. Вот и… — Он снова оглядел девушек, каждую с головы до ног, медленно, словно смакуя… Разлепил сальные губы:

— Придется вас обыскать. По всей форме. — Он почмокал, прикурил сигарету.

— Раздевайтесь.

Девушки у стены беспомощно переглядывались… Я же стояла чуть в стороне, словно происходящее вообще меня не касалось. , — Ну что застыли?!

— Как — раздеваться?.. — упавшим голосом произнесла шатенка.

— Молча!

— Мы не будем!

— А куда вы денетесь? Орать станете? Тут стены толстые, наслушались всякого…

Или вы забыли — как? Сейчас мои хлопцы вам помогут. Они еще помнят — здесь в свое время столько пьяных шалав перебывало… И все как шелковые были… — Палыч загоготал мелким, булькающим смехом.

Прекратил смеяться так же неожиданно, как и начал, гаркнул:

— А ну, живо!

От его окрика все вздрогнули. Даша Строганова первой стянула свитерок, расстегнула джинсы… Лицо ее было бледным и замкнутым. Следом за ней, потупившись, стали раздеваться остальные.

— А тебе что, особое приглашение? — рявкнул на меня сержант.

Я вздрогнула, автоматически стала расстегивать пуговицы на блузке…

Девушки остались в белье.

— Ну что застыли? — прикрикнул начальник. — Совсем раздевайтесь!

— Вы не имеете права… — начала было рыженькая.

— Право?! — взъярился он, хрястнул кулаком по столешнице. — Вот мое право! И вот что я тебе скажу, краля… Или через минуту вы будете стоять тут голенькими и завтра утром уйдете по домам, или… Тут такая поножовщина со стрельбой случилась, что по пятнадцать суток я вам просто-запросто запишу! И эти сутки вы здесь с моими орлами и проведете… С утра душ и постельная гимнастика — это я вам обеспечу! А эти орлы устанут, других пришлю… А кто особо артачиться станет, той я самолично двести шестую пропишу — на годик… Вот и выбирайте!

Палыч чиркнул спичкой, прикуривая конфискованный у кого-то из девушек «Кэмел», упер поросячий взгляд в рыженькую:

— Время прошло. Ты — первая. Девушка расстегнула лифчик, сняла, медленно стянула трусики с ягодиц, заплакала, закрыв лицо руками…

— Совсем снимай!

Она подчинилась. Стояла, прикрыв низ живота бельем. Палыч встал, обошел ее, разглядывая, отвел руку с трусиками в сторону.

— Вот теперь я вижу, что и вправду рыженькая, без дураков, — сказал он. Увальни у стены загоготали, смех их был возбужденным, как ржание жеребцов, готовых ринуться на табунчик. Палыч снова обошел девчонку, остановился сзади; — А теперь — наклонись вперед! Руками до пола, как на физкультуре… Ну?!

Он послюнявил палец, провел ладонью по спине, ягодицам… Я закрыла глаза…

Только слышала, как девушка вскрикнула…

— Ну вот, сейчас я уверен, что ты ничего от меня не утаила… Умничка… — Он поднял мутные, хмельные глаза, задержал на мне взгляд, произнес:

— Теперь — ты, детдомовская… Быстро, быстро… Трусы, маечку…

— Ага, — согласно кивнула я, а голову уже волокло знакомой одурью… Как только он оказался в шаге, я резко разогнула ногу в колене, чуть приподняв бедро!

Что-то противно чавкнуло, Палыч застыл, ойкнул… Его подручные словно оцепенели… А я повторила удар… В горле у него забулькало, и он рухнул на бок, как мешок. Я рванулась к двери, но сержант-оглобля оказался проворнее: дубинка угодила в висок, я успела услышать, как он крикнул кому-то: «Загоняй этих сук под засов!» — и потеряла сознание.

Очнулась от боли в низу живота. Пошевелиться не могла: меня просто распяли нагишом, накрепко прикрутив за запястья и щиколотки к краям стола.

Боль была дикой… Сержант вытащил из меня коротенькую дубинку.

— Ну вот, теперь уже не целка… — Задумчиво-добавил:

— Разве что еще раз попробовать?

— Как знаешь, — ответил ему писарь. — У меня на нее и не стоит. Да у тебя, я вижу, тоже. Не девка — кошка дикая. Да и худая… Я люблю крупных бабочек, чтобы в теле…

— Что ж ее, так и отпустить?

— Почему — так? Уже не девочка… — гоготнул писарь. — Был бы Палыч… Он как раз до малолеток охоч… Был. Эта его так двинула, что, глядишь, ему теперь не до девочек будет. Кастрировала просто. Слушай, а что все ж с ней делать?.. Да и с теми, что в кутузке…

— Ну с теми — нет разговоров. Как все уляжется, выдернем мне рыжую, тебе пухленькую, есть там одна, и повеселимся на славу. Они поподатливей будут. А с этой…

Кончать ее надо.

— Ты чего, с ума сошел?

— С ума не с ума… Груздя не поймешь… Он ведь сам всю сегодняшнюю кашу заварил, а… Глянет порой таким волком, словно мы не ему служим, а Царю Небесному…

Страницы: «« « ... 1516171819202122 » ... »»