Последний сеанс Кристи Агата

– Вы совершенно в этом уверены? – настаивал он.

– О да.

Они медленно пошли вместе к дому. Казалось, мысли Шарлотты чем-то заняты. Девушка отвечала невпопад на те немногие замечания, которые он делал. Неожиданно она выпалила, тихо и поспешно:

– Странно, странно, что вы спросили меня об этих буквах, «SOS». Я их не писала, конечно, но… легко могла бы написать.

Кливленд остановился и посмотрел на нее, а она быстро продолжала:

– Я понимаю, это звучит глупо, но я так напугана, так смертельно напугана, и когда вы вошли вчера ночью, мне показалось, что это ответ на что-то.

– Чем вы напуганы? – быстро спросил он.

– Не знаю.

– Вы не знаете?

– Я думаю, это дом. С тех самых пор, как мы переехали сюда, этот страх все растет. Все кажется другим. Отец, мать, Магдалена – все они кажутся другими.

Мортимер ответил не сразу, и не успел он открыть рот, как Шарлотта снова заговорила:

– Вы знаете, говорят, в этом доме водятся привидения.

– Что? – Ему стало еще интереснее.

– Да, здесь один мужчина убил свою жену… о, это было много лет назад. Мы узнали об этом только после того, как переехали сюда. Отец говорит, что привидения – это вздор, а я… я не знаю.

Мортимер стал быстро соображать.

– Скажите, – деловито произнес он, – это убийство было совершено в той комнате, в которой я ночевал?

– Я ничего об этом не знаю, – ответила Шарлотта.

– Интересно, – Мортимер почти обращался к самому себе, – да, это возможно.

Шарлотта непонимающе смотрела на него.

– Мисс Динсмид, – мягко обратился к ней Мортимер, – у вас когда-нибудь были причины подозревать в себе способности медиума?

Она удивленно смотрела на него.

– Понимаете, я думаю, что именно вы написали вчера ночью «SOS», – тихо сказал он. – О, совершенно неосознанно, разумеется. Преступление загрязняет атмосферу, так сказать. Такой чувствительный мозг, как ваш, мог таким образом подвергнуться влиянию. Вы воспроизводили ощущения и впечатления жертвы. Много лет назад она, возможно, написала на столе «SOS», а вы неосознанно повторили ее действия вчера ночью.

Лицо Шарлотты прояснилось.

– Понимаю, – сказала она. – Вы думаете, этим все объясняется?

Чей-то голос позвал ее из дома, и девушка ушла, оставив Мортимера мерить шагами садовую дорожку. Был ли он удовлетворен собственным объяснением? Объясняло ли оно все факты, которые он знал? Объясняло ли оно то напряжение, которое он ощутил, когда вошел в дом вчера вечером?

Может быть, но все же у него тогда возникло это странное чувство, что его внезапное появление заставило их застыть от ужаса. Он подумал: «Я не должен увлекаться психологическими объяснениями, они, возможно, годятся для Шарлотты, но не для остальных. Мое появление ужасно их напугало, всех, кроме Джонни. В чем бы ни было дело, Джонни тут ни при чем».

Мортимер был в этом совершенно уверен; как ни странно, он точно знал, что это так.

В эту минуту сам Джонни вышел из коттеджа и подошел к гостю.

– Завтрак готов, – застенчиво объявил он. – Прошу вас в дом.

Мортимер заметил, что пальцы парня покрыты какими-то пятнами. Джонни почувствовал его взгляд и грустно рассмеялся.

– Я вечно вожусь с химикатами, знаете ли, – объяснил он. – Папу иногда это приводит в ярость. Он хочет, чтобы я стал строителем, а я хочу заниматься химией и научными исследованиями.

Мистер Динсмид появился в стеклянной двери перед ними, широкий, оживленный, улыбающийся, и при виде него в Мортимере снова проснулись прежнее недоверие и антагонизм. Миссис Динсмид уже сидела за столом. Она поздоровалась с ним своим бесцветным голосом, и у него опять возникло впечатление, что она почему-то боится его.

Магдалена пришла последней. Она коротко кивнула Кливленду и села за стол напротив него.

– Вы хорошо спали? – внезапно спросила она. – У вас была удобная кровать?

Она смотрела на него очень серьезно, и когда Мортимер учтиво ответил ей утвердительно, то заметил промелькнувшее на ее лице выражение разочарования. Интересно, что она ожидала услышать, удивился он.

Кливленд повернулся к хозяину и любезно спросил:

– Кажется, ваш парень интересуется химией?

Раздался грохот. Миссис Динсмид уронила чашку с чаем.

– Ну-ну, Мэгги, что это ты? – сказал ей муж.

Мортимеру показалось, что в голосе Динсмида прозвучал укор и предостережение. Он повернулся к гостю и начал непринужденно говорить о преимуществах строительного бизнеса и о том, что не следует давать мальчикам слишком много воли.

После завтрака Кливленд вышел в сад и курил в одиночестве. Было ясно, что приближается момент, когда он должен покинуть коттедж. Получить кров на ночь – это одно, продлить свое пребывание здесь без веской причины будет трудно, а какую причину он мог выдвинуть? И все же ему почему-то очень не хотелось уезжать.

Обдумывая ситуацию снова и снова, он пошел по дорожке, идущей вокруг дома. На нем были туфли на рифленой резиновой подошве, и Мортимер шагал практически бесшумно. Он как раз шел мимо окна кухни, когда услышал слова Динсмида, которые сразу же привлекли его внимание.

– Это огромные деньги, огромные.

Ему ответил голос миссис Динсмид. Он звучал слишком слабо, и Мортимер не разобрал слов, но Динсмид ответил:

– Почти шестьдесят тысяч фунтов, сказал поверенный.

Мортимер не собирался подслушивать и в задумчивости повернул обратно. Упоминание о деньгах проясняло ситуацию. Каким-то образом стоял вопрос о шестидесяти тысячах фунтов, это делало ситуацию яснее – и безобразнее.

Магдалена вышла из дома, но голос отца почти сразу же позвал ее, и она вернулась в коттедж. Вскоре сам Динсмид вышел к гостю.

– На редкость славное утро, – добродушно произнес он. – Надеюсь, ваша машина не слишком пострадала.

«Хочет выяснить, когда я уйду», – подумал про себя Мортимер.

А вслух еще раз поблагодарил мистера Динсмида за гостеприимство в трудный для него момент.

– Не стоит благодарности, не стоит благодарности, – ответил тот.

Магдалена и Шарлотта вместе вышли из дома и прошли рука об руку к грубой скамье, стоящей неподалеку. Черноволосая и золотистая головки вместе составляли приятный контраст, и под влиянием порыва Мортимер сказал:

– Ваши дочери совершенно не похожи друг на друга, мистер Динсмид.

Рука хозяина, который как раз раскуривал трубку, резко вздрогнула и выронила спичку.

– Вы так думаете? – спросил он. – Ну да, наверное, вы правы.

Мортимера осенила догадка.

– Но, разумеется, не обе они ваши дочери, – непринужденно произнес он.

Он увидел, как Динсмид взглянул на него, мгновение поколебался, а потом решился.

– Вы очень проницательны, сэр, – ответил он. – Да, одна из них – найденыш, мы взяли ее младенцем и вырастили как собственную дочь. Сама она об этом ничего не знает, но вскоре ей предстоит это узнать. – Он вздохнул.

– Вопрос о наследстве? – спокойно высказал предположение Мортимер.

Собеседник бросил на него подозрительный взгляд.

Затем он, по-видимому, решил, что лучше всего быть откровенным, и заговорил, почти агрессивно и открыто:

– Странно, что вы это сказали, сэр.

– Случай телепатии, а? – улыбнулся Мортимер.

– Дело вот в чем, сэр. Мы взяли ее к себе, чтобы выручить мать – за вознаграждение, так как в то время я только начинал свой строительный бизнес. Несколько лет назад я заметил в газете объявление, и мне показалось, что ребенок, о котором там говорилось, – это наша Магдалена. Я пошел к поверенным, и мы с ними много беседовали, обо всем. Они отнеслись ко мне с подозрением, это естественно, но сейчас все прояснилось. Я сам отвезу девочку в Лондон на следующей неделе, пока она ничего об этом не знает. Ее отец, по-видимому, был богатым еврейским джентльменом. Он узнал о существовании ребенка всего за несколько месяцев до своей смерти. Он нанял агентов, чтобы они нашли ее, и оставил ей все свои деньги, если ее найдут.

Мортимер слушал с пристальным вниманием. У него не было причин сомневаться в истории мистера Динсмида. Это объясняло смуглую красоту Магдалены и также объясняло, возможно, ее отчужденность. Тем не менее, хотя сама история могла быть правдой, хозяин что-то недоговаривал.

Но Мортимер не собирался вызывать подозрения у своего хозяина. Наоборот, ему следует уйти с дороги и успокоить их.

– Очень интересная история, мистер Динсмид, – сказал он. – Мои поздравления мисс Магдалене. Наследница и красавица, перед ней большое будущее.

– Это правда, – с чувством согласился ее отец, – и к тому же она на редкость добрая девочка, мистер Кливленд.

Вся его фигура дышала сердечностью и теплотой.

– Ну, – произнес Мортимер, – полагаю, теперь мне нужно идти. Должен еще раз поблагодарить вас, мистер Динсмид, за ваше исключительно своевременное гостеприимство.

В сопровождении хозяина он прошел в дом, чтобы попрощаться с миссис Динсмид. Она стояла у окна спиной к ним и не слышала, как они вошли. В ответ на оживленное восклицание мужа «вот, мистер Кливленд пришел проститься с тобой» она нервно вздрогнула и резко обернулась, уронив то, что держала в руке. Мортимер поднял этот предмет и подал ей. Это был миниатюрный портрет Шарлотты, выполненный в стиле двадцатипятилетней давности. Мортимер повторил ей слова благодарности, которые уже сказал ее мужу. Он снова заметил страх во взглядах, которые она украдкой бросала на него из-под ресниц.

Обеих девушек не было видно, но в планы Мортимера не входило настаивать на том, чтобы их повидать. И у него была на этот счет своя догадка, которая вскоре подтвердилась.

Он прошел примерно полмили от дома, спускаясь к тому месту, где оставил машину вчера ночью, когда кусты возле тропинки раздвинулись и на дорогу впереди вышла Магдалена.

– Я должна была вас увидеть, – произнесла она.

– Я вас ждал, – ответил Мортимер. – Ведь это вы написали «SOS» на столике в моей комнате вчера ночью, правда?

Магдалена кивнула.

– Почему? – мягко спросил Мортимер.

Девушка отвернулась и начала обрывать листья с куста.

– Не знаю, – сказала она, – честно, я не знаю.

– Расскажите мне, – попросил Мортимер.

Магдалена глубоко вздохнула.

– Я – человек практичный, – сказала она, – не такой, который воображает себе что-то или придумывает. Вы, я знаю, верите в привидения и духов. Я не верю, и когда я говорю, что с этим домом что-то не так, – она показала рукой на холм, – я имею в виду, что там есть что-то осязаемо плохое, а не просто эхо прошлого. Это началось, когда мы здесь поселились. С каждым днем становится все хуже: отец стал другим, мама стала другой, Шарлотта стала другой…

– А Джонни стал другим? – прервал ее Мортимер.

Магдалена посмотрела на него, в ее глазах забрезжило понимание.

– Нет, – ответила она, – я только что это поняла. Джонни не стал другим. Он единственный, кого это не коснулось. Вчера вечером, за чаем, он был прежним.

– А вы? – спросил Мортимер.

– Я боялась… ужасно боялась, просто как ребенок, только я не знала, чего боюсь. А отец вел себя… странно, это нельзя назвать по-другому, странно. Он говорил о чудесах, а я молилась, действительно молилась, чтобы произошло чудо, и тут вы постучали в дверь.

Она вдруг замолчала, глядя на него.

– Наверное, я вам кажусь сумасшедшей, – с вызовом произнесла она.

– Нет, – ответил Мортимер, – напротив, вы выглядите совершенно нормальной. Все нормальные люди предчувствуют опасность, когда она близка.

– Вы не понимаете, – возразила Магдалена. – Я боялась… не за себя.

– А за кого тогда?

Но Магдалена снова покачала головой с озадаченным видом.

– Я не знаю. Я написала «SOS» под влиянием порыва. Мне показалось – это абсурд, несомненно, – что они не позволят мне поговорить с вами, – все остальные, я хочу сказать. Не знаю, о чем я собиралась вас попросить. И сейчас не знаю.

– Неважно, – ответил Мортимер. – Я это сделаю.

– Что вы можете сделать?

Кливленд слегка улыбнулся.

– Я могу подумать.

Она с сомнением смотрела на него.

– Да, – сказал Мортимер, – многого можно этим добиться, больше, чем вы думаете. Скажите мне, было ли сказано какое-то слово или фраза, которая привлекла ваше внимание перед ужином вчера вечером?

Магладена нахмурилась.

– Не думаю. По крайней мере, я слышала, как папа сказал что-то маме насчет того, что Шарлотта как две капли воды похожа на нее, и рассмеялся очень странно… Но ведь в этом нет ничего странного, не так ли?

– Нет, – медленно произнес Мортимер, – не считая того, что Шарлотта не похожа на вашу мать.

На минуту-другую он глубоко задумался, потом поднял взгляд и увидел, что Магдалена с сомнением смотрит на него.

– Идите домой, девочка, – сказал он, – и не тревожьтесь; предоставьте все мне.

Она послушно пошла по тропинке к коттеджу. Мортимер прошел чуть дальше, потом упал на зеленый дерн. Закрыл глаза, выбросил из головы все сознательные мысли, все усилия, и серия картинок замелькала в его мозгу.

Джонни! Он все время возвращался к Джонни. Джонни, совершенно невинный, полностью свободный от сети подозрений и интриг, но тем не менее вокруг него все вращалось. Он вспомнил, как разбилась чашка с блюдцем в руках миссис Динсмид за завтраком сегодня утром. Что ее так взволновало? Случайно упомянутое им увлечение парня химикатами? В тот момент он не обратил внимания на мистера Динсмида, но теперь ясно увидел его, как он застыл с поднесенной ко рту чашкой.

Это вернуло его снова к Шарлотте, такой, какой он увидел ее, когда вчера ночью открылась дверь. Она сидела и смотрела на него поверх чашки с чаем. И за этим воспоминанием быстро последовало другое: мистер Динсмид выливает чай поочередно из каждой чашки и говорит: «Этот чай остыл».

Он вспомнил поднимающийся над ними пар. Тот чай наверняка не был очень холодным.

Что-то шевельнулось в его мозгу. Воспоминание о том, что он не так давно читал – может быть, месяц назад. Какой-то рассказ о целой семье, которая отравилась из-за небрежности мальчика. Пакетик мышьяка, оставленный в кладовке, который просыпался на лежавший внизу хлеб… Он читал об этом в газете. Вероятно, мистер Динсмид тоже его читал.

Ситуация начала проясняться…

Через полчаса Мортимер Кливленд быстро вскочил на ноги.

IV

Снова вечер в коттедже. Сегодня на ужин были яйца-пашот и банка консервированной свинины. Вскоре с кухни пришла миссис Динсмид с большим чайником чая. Семья заняла свои места вокруг стола.

– Совсем не такая погода, как вчера вечером, – произнесла миссис Динсмид, бросив взгляд в окно.

– Да, – согласился мистер Динсмид, – сегодня так тихо, что слышно, как муха пролетит. А теперь, мать, разлей чай, пожалуйста.

Миссис Динсмид наполнила чашки и передала их сидящим за столом. Затем, когда она уже поставила чайник на стол, она внезапно негромко вскрикнула и прижала руку к сердцу. Мистер Динсмид повернулся вместе со стулом, следуя взгляду ее испуганных глаз. В дверях стоял Мортимер Кливленд.

Он прошел вперед, держась любезно и извиняясь.

– Боюсь, я вас напугал, – сказал он. – Мне пришлось кое за чем вернуться.

– Кое за чем вернуться! – воскликнул мистер Динсмид. Лицо его побагровело, вены вздулись. – За чем, хотел бы я знать?

– За чаем, – ответил Мортимер.

Быстрым жестом он достал что-то из кармана, взял со стола одну из чашек и вылил ее содержимое в маленькую пробирку, которую держал в левой руке.

– Что… что вы делаете? – ахнул мистер Динсмид. Его лицо стало белым как мел, краска исчезла с него, как по волшебству. Миссис Динсмид издала тонкий, испуганный визг.

– Я думаю, вы читаете газеты, мистер Динсмид? Уверен, читаете. Иногда попадаются на глаза статьи о том, как отравилась целая семья, некоторые выздоровели, некоторые – нет. В этом случае один человек не выжил бы. Первыми под подозрение попали бы консервы из свинины, которые вы ели, но, допустим, доктор оказался бы подозрительным человеком, и его не убедила бы теория испорченных консервов. У вас в кладовой лежит пакетик с мышьяком. На полке под ним лежит пакет с чаем. В верхней полке имеется удобная дырочка, и совершенно естественно предположить, что мышьяк попал в чай случайно. Вашего сына Джонни могли обвинить в небрежности, не более того.

– Я… я не понимаю, что вы имеете в виду, – прохрипел Динсмид.

– Думаю, понимаете. – Мортимер взял вторую чашку с чаем и наполнил вторую пробирку. К одной пробирке он приклеил красный ярлык, к другой – синий.

– Пробирка с красным ярлыком содержит чай из чашки вашей дочери Шарлотты, – сообщил он, – а вторая – из чашки вашей дочери Магдалены. Я готов поклясться, что в первой я найду мышьяка в четыре или в пять раз больше, чем во второй.

– Вы сошли с ума, – сказал Динсмид.

– О, слава богу, нет. Ничего подобного. Вы сказали мне сегодня, мистер Динсмид, что Магдалена – ваша родная дочь. Шарлотта – девочка, которую вы удочерили, ребенок, так похожий на свою мать, что, держа сегодня в руке миниатюру этой матери, я ошибочно принял ее за портрет самой Шарлотты. Ваша родная дочь должна была унаследовать состояние, и так как было бы невозможно скрыть от посторонних глаз вашу дочь Шарлотту и кто-нибудь, кто знал ее мать, мог раскрыть правду такого сходства, вы решили использовать… щепотку белого мышьяка на дне чашки с чаем.

Внезапно миссис Динсмид тонко рассмеялась, раскачиваясь из стороны в сторону в приступе истерики.

– Чай, – пропищала она, – так он сказал, чай, а не лимонад.

– Придержи язык! – зарычал в гневе ее муж.

Мортимер увидел, что Шарлотта смотрит на него через стол своими широко открытыми, удивленными глазами. Потом он почувствовал на своем плече ладонь, и Магдалена потянула его за собой подальше, где их никто не слышал.

– Эти пробирки, – она указала на них. – Папа. Вы ведь не…

Мортимер положил свою руку ей на плечо.

– Дитя мое, – произнес он, – вы не верите в прошлое. Я верю. Я верю в атмосферу этого дома. Если бы ваш отец не переехал в него, возможно – я говорю, возможно, – у него бы не зародился такой план. Я сохраню эти пробирки, чтобы обезопасить Шарлотту сейчас и в будущем. Кроме этого, я ничего не стану делать – в благодарность, если хотите, той руке, которая написала «SOS».

Четвертый человек

Каноник Парфитт немного запыхался. Человек в его возрасте уже не в силах бегать за поездом. Во-первых, фигура у него уже не та, что была, и с утратой стройности он все чаще начинал задыхаться. По этому поводу сам каноник всегда с достоинством замечал: «Сердце, знаете ли!»

Он со вздохом облегчения уселся в углу вагона первого класса. Тепло натопленного вагона доставляло ему большое удовольствие. За окнами падал снег. Удачно, что ему досталось место в уголке для этого долгого ночного путешествия. Иначе ехать было бы очень неудобно. В этом поезде следовало предусмотреть спальный вагон.

Три других угла были уже заняты, и, окидывая взглядом попутчиков, каноник Парфитт увидел, что мужчина в дальнем углу приветливо улыбается ему, как знакомому. Это был чисто выбритый мужчина с насмешливым лицом и слегка поседевшими на висках волосами. Его профессия юриста была настолько очевидна, что никто в ней не усомнился бы ни на секунду. Сэр Джордж Дюран был действительно очень известным адвокатом.

– Ну, Парфитт, – добродушно заметил он, – вам пришлось бежать, не так ли?

– Боюсь, это очень вредно для моего сердца, – сказал каноник. – Какое совпадение, что я вас здесь встретил, сэр Джордж. Вы едете далеко на север?

– В Ньюкасл, – лаконично ответил сэр Джордж и прибавил: – Между прочим, вы знакомы с доктором Кэмпбеллом Кларком?

Мужчина, сидящий на той же стороне вагона, что и каноник, приветливо кивнул ему.

– Мы встретились на платформе, – продолжал адвокат. – Еще одно совпадение.

Каноник Парфитт с большим интересом посмотрел на доктора Кэмпбелла Кларка. Ему часто доводилось слышать это имя. Доктор Кларк прославился как терапевт и психиатр, а его последняя книга «Проблемы бессознательного» стала самой обсуждаемой книгой года.

Каноник Парфитт увидел квадратную челюсть, очень спокойные голубые глаза и рыжеватые волосы, еще не тронутые сединой, но быстро редеющие. И еще у него возникло впечатление, что перед ним очень сильная личность.

По совершенно естественной ассоциации каноник посмотрел на место прямо напротив своего, почти ожидая и оттуда встретить узнающий взгляд, но четвертый пассажир оказался совершенно ему незнакомым – он показался канонику иностранцем. Это был не очень крупный, смуглый мужчина довольно непримечательной внешности. Он съежился под большим пальто и, казалось, крепко спал.

– Каноник Парфитт из Брэдчестера? – приятным голосом осведомился доктор Кэмпбелл Кларк.

Каноник выглядел польщенным. Его «научные проповеди» действительно пользовались большим успехом, особенно после того, как о них рассказали в прессе. Ну что ж, именно в этом нуждается церковь – в добротном, злободневном материале.

– Я с большим интересом прочел вашу книгу, доктор Кларк, – сказал он. – Хотя она местами немного трудновата для моего понимания.

Тут вмешался Дюран.

– Что вы предпочитаете – побеседовать или поспать, каноник? – спросил он. – Признаюсь сразу же, что страдаю бессонницей, и поэтому я за то, чтобы побеседовать.

– О! Конечно. Несомненно, – ответил каноник. – Я редко сплю в этих ночных поездках, а книга, которую я взял с собой, очень скучная.

– По крайней мере, у нас весьма представительная компания, – с улыбкой заметил доктор. – Церковь, Закон и Медицина.

– Не так много существует тем, по которым мы не могли бы высказать свое мнение, а? – рассмеялся Дюран. – Церковь – с точки зрения духовности, я – с чисто светской и юридической, а у вас, доктор, самая широкая область, от чисто патологической до психологической! Мы втроем можем высказать исчерпывающее суждение по любому предмету, как мне кажется.

– Не столь исчерпывающее, как вам кажется, – возразил доктор Кларк. – Существует другая точка зрения, которую вы не учли, и очень важная.

– А именно? – спросил адвокат.

– Точка зрения Человека с Улицы.

– Разве она так важна? Разве Человек с Улицы обычно не бывает не прав?

– О, почти всегда. Но у него есть то, чего не хватает всем экспертам, – своя собственная точка зрения. В конце концов, знаете, невозможно уйти от личных взаимоотношений. Я столкнулся с этим в моей профессии. На каждого по-настоящему больного пациента, который ко мне обращается, приходится по крайней мере пятеро, у которых нет никакого недуга, кроме неумения ужиться с обитателями своего дома. Они называют свой недуг как угодно – от воспаления коленной чашечки до писчей судороги, – но суть одна и та же: воспаление от трения о чужую психику.

– Наверное, у вас много пациентов с «нервами», – с пренебрежением заметил каноник. У него-то самого нервы были отличные.

– А что вы под этим подразумеваете? – Собеседник стремительно повернулся к нему. – Нервы! Люди произносят это слово, а потом смеются, как это сделали вы. «У такого-то все в порядке, – говорят они. – Просто нервы». Но, боже правый, в этом-то вся суть! Можно понять любой телесный недуг и вылечить его. Но в настоящий момент мы знаем о скрытых причинах сотен нервных заболеваний не намного больше, чем знали, скажем, во времена королевы Елизаветы!

– Господи, – произнес каноник Парфитт, немного растерявшись от этого наскока. – Неужели это правда?

– Учтите, мы все же продвинулись в наших познаниях, – продолжал доктор Кэмпбелл Кларк. – В прежние времена мы считали человека просто животным, имеющим тело и душу, причем главная роль отводилась первому.

– Тело, душу и дух, – мягко поправил его каноник.

– Дух? – Медик странно улыбнулся. – Что вы, священнослужители, понимаете под «духом»? Знаете, вы всегда весьма неясно его определяли. Все прошлые века вы избегали давать точное определение.

Каноник прочистил горло, готовясь произнести речь, но, к его огорчению, ему такой возможности не дали. Доктор продолжал:

– И уверены ли мы, что это слово – «дух»? Возможно, это «духи»?

– «Духи»? – переспросил сэр Джордж Дюран, насмешливо подняв брови.

– Да. – Кэмпбелл Кларк перевел на него взгляд, наклонился вперед и легонько постучал его пальцем по груди. – Вы так уверены, – мрачно спросил он, – что в этом каркасе всего один обитатель? Ибо это всего лишь каркас – жилые апартаменты, которые сдаются внаем с полной меблировкой на семь лет, на двадцать один, сорок один, семьдесят один год – как повезет! И в конце срока жилец постепенно вывезет свои вещи, а потом и сам уедет из дома, и тогда дом разрушится, станет гниющими развалинами. Вы хозяин этого дома, это следует признать, но разве вы никогда не ощущали присутствия в нем других – бесшумно снующих слуг, которых почти никогда не замечают, только во время выполнения ими работы, той работы, о которой вы и не подозреваете? А может, это друзья, настроения, которые овладевают вами и делают вас на время «другим человеком», как принято выражаться? Вы – король замка, это правда, но будьте уверены, там также живет и «грязный негодяй».

– Мой дорогой Кларк, – протянул адвокат. – Вы меня положительно смущаете. Неужели мой разум и вправду представляет собой поле боя враждующих личностей? Это последнее научное открытие?

Доктор, в свою очередь, пожал плечами.

– Ваше тело, несомненно, поле боя, – сухо ответил он. – Если тело, то почему не разум?

– Очень интересно, – произнес каноник Парфитт. – Ах! Удивительная наука, удивительная наука! – А про себя он подумал: «Я могу сделать из этой идеи очень интересную проповедь».

Но доктор Кэмпбелл Кларк откинулся на спинку сиденья, его временное возбуждение иссякло.

– Между прочим, – заметил он сухим тоном профессионала, – именно случай раздвоения личности заставил меня поехать в Ньюкасл сегодня ночью. Очень интересный случай. Случай невроза, несомненно. Но вполне подлинный.

– Раздвоение личности, – задумчиво произнес сэр Джордж Дюран. – Это не так уж редко встречается, как мне кажется. И потеря памяти тоже, правда? Я знаю, что подобное дело рассматривалось недавно в суде по делам о наследстве.

Доктор Кларк кивнул.

– Конечно, классический случай, – сказал он, – это случай Фелисии Болт. Может быть, вы о нем слышали?

– Конечно, – ответил каноник Парфитт. – Я помню, что читал о нем в газетах, но уже довольно давно – по крайней мере, семь лет назад.

Доктор Кэмпбелл Кларк кивнул головой.

– Эта девушка прославилась на всю Францию. Ученые всего мира приезжали посмотреть на нее. В ней уживались по крайней мере четыре разные личности. Их называли Фелисия 1, Фелисия 2, Фелисия 3 и так далее.

– Разве там не подозревали намеренного надувательства? – настороженно спросил сэр Джордж.

– Личности Фелисии 3 и Фелисии 4 вызывали некоторое сомнение, – признал доктор. – Но основные факты остаются. Фелисия Болт была крестьянской девушкой из Бретани. Она была третьим ребенком из пяти в семье, дочерью отца-пьянчуги и умственно отсталой матери. Во время одного из запоев отец задушил мать и, если я правильно помню, был приговорен к пожизненному заключению. Тогда Фелисии было пять лет. Какие-то добрые люди заинтересовались ребенком, и Фелисию вырастила и воспитала незамужняя англичанка, которая содержала нечто вроде приюта для брошенных детей. Однако с Фелисией ее постигла почти полная неудача. Она описывает девушку как неестественно отсталую и тупую; ее с огромным трудом удалось научить читать и писать, а руки у нее были неуклюжими. Эта дама, мисс Слейтер, пыталась приспособить девушку к роли домашней прислуги, и даже нашла для нее несколько рабочих мест, когда та стала достаточно взрослой. Но она нигде не задерживалась надолго из-за своей тупости и крайней лени.

Доктор на минуту замолчал, а каноник, перекладывая одну ногу на другую и поплотнее укутываясь в дорожный плед, внезапно заметил, как сидящий напротив него мужчина слегка шевельнулся. Его глаза, раньше закрытые, теперь были открыты, и что-то в них поразило достойного каноника – что-то насмешливое и трудно поддающееся определению. Похоже, этот человек слушал и втайне потешался над тем, что слышал.

– Есть фотография Фелисии Болт, сделанная в то время, когда ей было семнадцать лет, – продолжал доктор. – На ней она выглядит нескладной крестьянской девушкой крепкого телосложения. Ничто на этом снимке не указывает на то, что скоро она станет одной из самых известных персон во Франции.

Пять лет спустя, когда Фелисии Болт было двадцать два года, у нее случилось сильное нервное заболевание, а после выздоровления начались странные явления. Вот факты, засвидетельствованные многими видными специалистами. Личность по имени Фелисия 1 ничем не отличалась от Фелисии Болт, какой она была все двадцать два года жизни. Фелисия 1 плохо и неуверенно писала по-французски, не говорила на иностранных языках и не умела играть на пианино. Фелисия 2, напротив, бегло говорила по-итальянски и довольно хорошо – по-немецки. Ее почерк был совершенно не похож на почерк Фелисии 1, и она свободно и выразительно писала по-французски. Она могла обсуждать политику и искусство и страстно увлекалась игрой на фортепьяно. Фелисия 3 имела много общего с Фелисией 2. Она была умна и хорошо образована, но с точки зрения морального облика представляла полную ей противоположность. Она даже казалась совершенно развратным созданием, но ее развращенность была характерна для парижанки, а не для провинциалки. Она знала весь парижский жаргон и выражения шикарного полусвета. Ее речь была усыпана ругательствами, и она поносила религию и так называемых «добродетельных людей» самыми последними словами. Наконец, существовала Фелисия 4 – мечтательное, почти слабоумное создание, явно набожное и якобы имеющее дар ясновидения; но эта четвертая личность проявлялась слабо, была почти неуловимой, и иногда ее считали намеренным обманом со стороны Фелисии 3, чем-то вроде розыгрыша для доверчивой публики. Могу сказать, что каждая из этих личностей (возможно, за исключением Фелисии 4) была отчетливо выраженной и независимой и не знала о существовании других. Фелисия 2, несомненно, доминировала и иногда сохранялась в течение двух недель подряд; затем внезапно появлялась Фелисия 1 на день или два. После этого, возможно, – Фелисия 3 или 4, но две последние редко владели телом больше нескольких часов. Каждая перемена сопровождалась сильной головной болью и глубоким сном, и в каждом случае наблюдалась полная потеря памяти о других состояниях; каждая личность возвращалась в тот момент жизни, когда покинула ее, и ничего не знала о том, что происходило во время ее отсутствия.

– Поразительно, – прошептал каноник. – Совершенно поразительно. Мы пока почти ничего не знаем о чудесах Вселенной.

– Мы знаем, что в ней существуют очень ловкие жулики, – сухо заметил адвокат.

– Дело Фелисии Болт изучали юристы наряду с медиками и учеными, – быстро возразил доктор Кэмпбелл Кларк. – Мэтр Кимбельер, как вы помните, провел самое тщательное расследование и подтвердил мнение ученых. И, в конце концов, почему это должно нас так удивлять? Нам ведь попадаются яйца с двумя желтками? И бананы-близнецы? Почему не двойная душа в одном теле?

– Двойная душа? – запротестовал каноник.

Доктор Кэмпбелл Кларк обратил на него взгляд своих пронзительных голубых глаз.

– Как еще это можно назвать? То есть если личность и есть душа?

– Хорошо, что подобные отклонения характерны лишь для «психов», – заметил сэр Джордж. – Если бы такие случаи встречались повсеместно, это породило бы большие сложности.

– Такое отклонение, конечно, совершенно необычно, – согласился доктор. – Очень жаль, что нельзя было изучать его подольше, но всему этому положила конец внезапная смерть Фелисии.

– В ней было нечто странное, если я правильно помню, – медленно произнес адвокат.

Доктор Кэмпбелл кивнул.

– Совершенно необъяснимый случай. Девушку однажды утром нашли мертвой в постели. Ее явно задушили. Но, ко всеобщему изумлению, вскоре было доказано, что она задушила себя сама. Следы на ее шее были отпечатками ее собственных пальцев. Такой способ самоубийства хотя физически не является невозможным, но требует огромной физической силы и почти нечеловеческой силы воли. Что подвигло девушку на такой отчаянный поступок, так и не выяснили. Конечно, ее психическое равновесие всегда было шатким. Но все обстоит именно так. Занавес навсегда опустился над тайной Фелисии Болт.