Последний сеанс Кристи Агата

Именно в этот момент сидящий в дальнем углу человек рассмеялся.

Остальные трое подскочили, как от выстрела, совершенно забыв о существовании четвертого пассажира. Когда они посмотрели в его сторону, туда, где он сидел, съежившись, в своем пальто, он снова рассмеялся.

– Вы должны меня простить, джентльмены, – произнес незнакомец на безупречном английском языке, но с легким иностранным акцентом.

Он выпрямился, открыв бледное лицо с маленькими, черными как смоль усиками.

– Да, вы должны меня простить, – повторил он с насмешливым поклоном. – Но помилуйте! Бывает ли когда-нибудь сказано последнее слово в науке?

– Вам что-нибудь известно о том случае, который мы обсуждали? – учтиво спросил доктор.

– О том случае? Нет. Но я ее знал.

– Фелисию Болт?

– Да. И Аннет Равель тоже. Вы не слышали об Аннет Равель, я вижу? И все же история одной – это история другой. Поверьте мне, вы ничего не знаете о Фелисии Болт, если не знаете истории Аннет Равель.

Он вытащил часы и посмотрел на них.

– Ровно полчаса до следующей остановки. Я успею рассказать вам эту историю, – конечно, если вы хотите ее услышать.

– Пожалуйста, расскажите нам ее, – тихо попросил доктор.

– С удовольствием, – произнес каноник. – С удовольствием.

Сэр Джордж Дюран промолчал, но принял позу внимательного слушателя.

– Меня зовут Рауль Летардо, – начал их странный попутчик. – Вы только что говорили об одной английской даме, мисс Слейтер, которая занималась благотворительностью. Я родился в рыбацкой деревушке в Бретани, и когда мои родители погибли в железнодорожной катастрофе, именно мисс Слейтер пришла на помощь и спасла меня от аналога вашего английского работного дома. На ее попечении было около двадцати детей, мальчиков и девочек. Среди этих детей были Фелисия Болт и Аннет Равель. Если я не смогу заставить вас понять личность Аннет, джентльмены, то вы ничего не поймете. Они была дочерью так называемой «девушки для удовольствий», которая умерла от чахотки, покинутая своим любовником. Мать работала танцовщицей, и Аннет тоже страстно увлекалась танцами. Когда я впервые увидел ее, ей было одиннадцать лет – эдакая малышка с глазами то насмешливыми, то многообещающими, крохотное создание, полное огня и жизни. И сразу же – да, сразу же – она сделала меня своим рабом. «Рауль, сделай для меня это. Рауль, сделай для меня то». А я повиновался. Я уже тогда боготворил ее, и она это знала.

Мы вместе гуляли по берегу, мы втроем, так как Фелисия ходила вместе с нами. И там Аннет снимала туфли и чулки и танцевала на песке. А затем, когда падала, задыхаясь, рассказывала нам, что собирается делать и кем стать.

– Увидите, я буду знаменитой. Да, необычайно знаменитой. У меня будет сотни и тысячи шелковых чулок, из самого тонкого шелка. И жить я буду в изысканных апартаментах. Все мои любовники будут молодые и красивые и к тому же богатые. А когда я буду танцевать, весь Париж станет ходить на меня смотреть. Они будут кричать, вопить, сходить с ума от моего танца. А зимой я не буду танцевать. Я поеду на юг, к солнцу. Там есть виллы с апельсиновыми деревьями. У меня будет такая вилла. Я буду лежать на солнышке, на шелковых подушках, и есть апельсины. А тебя, Рауль, я никогда не забуду, какой бы богатой и знаменитой ни стала. Я буду тебя оберегать и способствовать твоей карьере. Фелисия будет моей горничной… нет, она слишком неуклюжая. Посмотри на ее руки, какие они большие и грубые.

Слыша это, Фелисия обычно сердилась. И тогда Анетт продолжала ее дразнить:

– Она так похожа на леди, эта Фелисия, такая элегантная, такая утонченная. Она просто переодетая принцесса – ха-ха.

– Мои отец и мать были женаты, не то что твои, – злобно ворчала Фелисия.

– Да, и твой отец убил твою мать. Хорошенькое дело, быть дочерью убийцы.

– А твой отец бросил твою мать гнить, – отвечала Фелисия.

– Ах да. – Аннет становилась задумчивой. – Бедная маман. Нужно быть сильной и здоровой. Самое важное – быть сильной и здоровой.

– Я сильная, как лошадь, – хвасталась Фелисия.

И она действительно была такой. У нее было сил в два раза больше, чем у любой другой девочки в доме. И она никогда не болела.

Но она была глупой, понимаете, тупой, как глупое животное. Я часто удивлялся, почему она всюду ходит за Аннет. Словно та ее околдовала. Иногда, я думаю, она ее ненавидела, Аннет действительно не была к ней добра. Она издевалась над ее медлительностью и тупостью и изводила ее в присутствии других детей. Я видел, как Фелисия бледнела от ярости. Иногда мне казалось, что она вот-вот сожмет пальцы на шее Аннет и задушит ее. У нее не хватало сообразительности отвечать на колкости Аннет, но со временем она все-таки нашла ответ, который всегда попадал в цель. Это было упоминание о ее здоровье и силе. Она поняла (а я всегда это знал), что Аннет завидует ее физическому здоровью, и инстинктивно наносила удар в это слабое место в броне своего врага.

Однажды Аннет прибежала ко мне очень веселая.

– Рауль, – сказала она. – Мы сегодня посмеемся над этой глупой Фелисией. Просто умрем от смеха.

– Что ты собираешься сделать?

– Пойдем за сарайчик, я тебе расскажу.

Оказалось, Аннет откопала какую-то книгу. Она не все в ней поняла, правда; это было гораздо выше ее понимания. То была одна из первых работ по гипнозу.

– Там говорится, что нужен блестящий предмет. Латунный шарик на моей кровати, он вертится. Я вчера вечером заставляла Фелисию смотреть на него. «Смотри на него не отрываясь, – сказала я. – Не спускай с него глаз». А потом я его начала вращать. Рауль, я испугалась. Ее глаза стали такими странными… такими странными. «Фелисия, ты будешь делать то, что я тебе скажу, всегда», – приказала я. «Я буду делать то, что ты мне скажешь, всегда, Аннет», – ответила она. А потом, а потом я сказала: «Завтра, в двенадцать часов, ты принесешь на игровую площадку сальную свечку и будешь ее есть. А если тебя спросят, ты ответишь, что это – лучшая галета, какую ты когда-либо пробовала». Ох, Рауль, ты только подумай!

– Но она никогда такого не сделает, – возразил я.

– Так написано в книге. Я в это не очень-то верю, но… Ох, Рауль, если в книге все правда, как мы позабавимся!

Мне эта мысль тоже показалась очень смешной. Мы рассказали об этом товарищам, и в двенадцать часов мы все собрались на игровой площадке. С точностью до минуты туда пришла Фелисия с огарком свечи в руке. Верите ли, господа, она начала с серьезным видом откусывать от нее по кусочку! Мы все хохотали до истерики! Время от времени один из детей подходил к ней и серьезно спрашивал: «То, что ты ешь, вкусно, Фелисия?» И она отвечала: «Ну да, это самая лучшая галета, какую я когда-либо пробовала». И тогда мы все визжали от смеха. В конце концов мы начали смеяться так громко, что этот шум разбудил Фелисию и она осознала, что делает. Она озадаченно заморгала, посмотрела на свечу, потом на нас. Провела рукой по лбу.

– Что я здесь делаю? – пробормотала она.

– Ты ешь свечку! – закричали мы.

– Это я заставила тебя это делать. Я тебя заставила! – кричала Аннета, танцуя вокруг нее.

Фелисия на мгновение уставилась на нее. Потом медленно подошла к Аннет.

– Значит, это ты… это ты выставила меня на посмешище? Кажется, я вспомнила. А! Я тебя за это убью.

Она говорила очень спокойно, но Аннет вдруг бросилась прочь и спряталась за моей спиной.

– Спаси меня, Рауль! Я боюсь Фелисию. Это была всего лишь шутка, Фелисия. Всего лишь шутка.

– Мне не нравятся такие шутки, – ответила Фелисия. – Понимаешь? Я тебя ненавижу. Я вас всех ненавижу.

Она внезапно расплакалась и убежала.

Я думаю, Аннет была напугана результатом своего эксперимента и не пыталась его повторить. Но с того дня ее власть над Фелисией стала еще сильнее.

Фелисия, как я сейчас полагаю, всегда ее ненавидела, но тем не менее она не могла обойтись без нее. Она всегда следовала за Аннет, как преданная собачка.

Вскоре после этого случая, мсье, мне нашли работу, и я приезжал в дом только иногда, на праздники. Желание Аннет стать танцовщицей никто не принимал всерьез, но с годами у нее развился довольно красивый певческий голос, и мисс Слейтер согласилась, чтобы ее учили пению.

Она не была ленивой, эта Аннет. Она работала как одержимая, без отдыха. Мисс Слейтер вынуждена была запрещать ей работать так много. Однажды она заговорила со мной о ней.

– Тебе всегда нравилась Аннет, – сказала она. – Уговори ее не работать слишком усердно. В последнее время она начала слегка покашливать, и это мне не нравится.

Вскоре после этого я уехал по делам работы далеко от тех мест. Сначала я получил от Аннет одно или два письма. Но потом она замолчала. Я пять лет прожил за границей.

Совершенно случайно, когда я вернулся в Париж, мое внимание привлекла афиша с именем Аннет Равель и ее фотографией. Я сразу же узнал ее. В тот же вечер я отправился в театр, указанный на афише. Она пела на французском и итальянском языках. На сцене она была великолепна. После я зашел к ней в уборную. Она сразу же меня приняла.

– Рауль! – воскликнула она, протягивая ко мне свои руки в белилах. – Это великолепно. Где ты был все эти годы?

Я был готов ей рассказать, но она не очень-то хотела слушать.

– Ты видишь, я почти всего добилась!

Она торжествующим жестом обвела комнату, уставленную букетами цветов.

– Добрая мисс Слейтер, должно быть, гордится твоими успехами.

– Та старушка? Нет, не гордится. Она готовила меня для консерватории. Для благопристойного выступления в концертах. Но я, я – артистка. Именно здесь, на сцене варьете, я могу себя выразить.

В этот момент вошел красивый мужчина средних лет, очень представительный. По его поведению я вскоре понял, что он – покровитель Аннет. Он искоса посмотрел на меня, и Аннет объяснила:

– Друг моего детства. Он проездом в Париже. Увидел мою фотографию на афише, et voila!

Мужчина стал очень любезным и учтивым. Он при мне достал браслет с рубинами и бриллиантами и застегнул его на запястье Аннет. Когда я встал, собираясь уходить, она бросила на меня торжествующий взгляд и прошептала:

– Я добилась успеха, разве нет? Ты видишь? Весь мир у моих ног.

Но когда я выходил из комнаты, я услышал ее кашель, сухой, резкий кашель. Я понял, что означает этот кашель. Это было наследство ее чахоточной матери.

В следующий раз я увидел ее через два года. Она уехала к миссис Слейтер в поисках приюта. Ее карьера рухнула. У нее была та стадия чахотки, когда, по словам врачей, уже ничего нельзя сделать.

Ах! Никогда не забуду, какой я увидел ее тогда! Она лежала в саду, под чем-то вроде навеса. Ее держали на свежем воздухе днем и ночью. Щеки ее ввалились и горели румянцем, глаза лихорадочно блестели, она все время кашляла.

Она поздоровалась со мной с каким-то отчаянием, которое меня поразило.

– Я так рада видеть тебя, Рауль! Знаешь, что они говорят? Что я уже не поправлюсь. Они говорят это у меня за спиной, как ты понимаешь. Меня они успокаивают и утешают. Но это неправда. Рауль, это неправда! Я не позволю себе умереть. Умереть? Когда передо мной такая прекрасная жизнь? Главное – это воля к жизни. Так говорят сейчас все великие врачи. Я не из тех слабых людей, которые сдаются. Я уже чувствую себя несравненно лучше – несравненно лучше, слышишь?

Она приподнялась на локте, чтобы придать вес своим словам, потом упала на спину, сотрясаясь всем своим истощенным телом в приступе кашля.

– Кашель – это чепуха, – задыхаясь, произнесла она. – И кровотечения меня не пугают. Я удивлю врачей. Воля – вот что важно. Запомни, Рауль, я буду жить.

Это было жалкое зрелище, понимаете, жалкое.

В этот момент из дома вышла Фелисия Болт с подносом, где стоял стакан горячего молока. Она подала его Аннет и смотрела, как она пьет, с выражением, которое я не мог определить. В нем было нечто вроде самодовольного удовлетворения.

Аннет тоже поймала этот взгляд. Она сердито отшвырнула стакан, который разбился на кусочки.

– Ты ее видишь? Вот как она на меня всегда смотрит. Она рада, что я умру! Да, она полна злорадства. Она, такая здоровая и сильная. Посмотри на нее, она ни одного дня не болела! И все это зря. Какой ей толк от этого замечательного тела? Какая ей от него польза?

Фелисия нагнулась и подобрала осколки разбитого стакана.

– Мне все равно, что она говорит, – произнесла она нараспев. – Какое это имеет значение? Я – порядочная девушка, да. А вот она… Очень скоро ее ждет огонь Чистилища. Я христианка, я молчу.

– Ты меня ненавидишь! – закричала Аннет. – Ты всегда меня ненавидела. А, но я все равно могу тебя заколдовать. Могу заставить тебя делать, что мне захочется. Если я тебе прикажу, ты встанешь передо мной на колени, сейчас, в траву.

– Ты говоришь чепуху, – с тревогой сказала Фелисия.

– Да, ты это сделаешь. Сделаешь. Чтобы мне угодить. Становись на колени. Я требую, я, Аннет. На колени, Фелисия.

То ли дело было в этом чудесном, умоляющем голосе, то ли мотив был более глубоким, но Фелисия повиновалась. Она медленно опустилась на колени, широко раскинув руки, с глупым, ничего не выражающим лицом.

Аннет запрокинула назад голову и рассмеялась – один взрыв смеха следовал за другим.

– Посмотри на нее, на ее глупую физиономию! Как она смешно выглядит. Ты можешь теперь встать, Фелисия, спасибо! Бесполезно на меня злиться. Я – твоя госпожа. Ты должна делать то, что я говорю.

Она откинулась на подушки без сил. Фелисия взяла поднос и медленно пошла прочь. Один раз она оглянулась через плечо, и тлеющая в ее глазах обида поразила меня.

Меня там не было, когда Аннет умерла. Но, по-видимому, ее смерть была ужасной. Она цеплялась за жизнь. Она сражалась со смертью как безумная. Снова и снова она, задыхаясь, кричала:

– Я не умру – вы меня слышите? Я не умру. Я буду жить, жить…

Мисс Слейтер рассказала мне все это, когда я приехал навестить ее шесть месяцев спустя.

– Мой бедный Рауль, – ласково сказала она. – Ты ведь любил ее, правда?

– Всегда, всегда. Но какую я мог принести ей пользу? Давайте не будем об этом говорить. Она умерла – такая великолепная, полная жизни…

Мисс Слейтер умела сочувствовать. Она стала говорить о другом. Ее очень тревожила Фелисия, так она мне сказала. У девушки случился нервный припадок, и с тех пор она вела себя очень странно.

– Знаешь, – сказала мисс Слейтер, секунду поколебавшись, – она учится играть на пианино.

Я этого не знал и был очень удивлен, услышав об этом. Фелисия – и учится играть на пианино! Я был готов поклясться, что эта девушка не отличит одну ноту от другой.

– Говорят, у нее есть талант, – продолжала мисс Слейтер. – Я не понимаю этого. Я всегда считала ее… ну, Рауль, ты и сам знаешь, она всегда была глупой девочкой.

Я кивнул.

– Она иногда ведет себя так странно, и я не знаю, как это понимать.

Через несколько минут я зашел в наш зал для занятий. Фелисия играла на пианино. Она играла ту мелодию, которую я слышал в Париже, ее пела Аннет. Понимаете, мсье, я был потрясен. А затем, услышав, как я вошел, она внезапно бросила играть и оглянулась на меня насмешливым и умным взглядом. На мгновение я подумал… ну, я вам не скажу, что подумал.

– Ну и ну! – воскликнула она. – Так это вы, мсье Рауль!

Не могу вам описать, как она это произнесла. Для Аннет я никогда не переставал быть «Раулем». Но Фелисия, с тех пор когда мы встретились уже взрослыми, всегда обращалась ко мне «мсье Рауль». Однако теперь она произнесла это иначе, как будто слово «мсье», слегка подчеркнутое, было очень забавным.

– Ну, Фелисия, – запинаясь, произнес я. – Ты сегодня совсем иначе выглядишь.

– Неужели? – задумчиво спросила она. – Это странно. Но не будь таким серьезным, Рауль, – я буду называть тебя просто Раулем, разве мы не играли вместе детьми? Жизнь создана, чтобы смеяться. Давай поговорим о бедняжке Аннет, о той, которая умерла и была похоронена. Интересно, она в Чистилище или где?

И она напела отрывок из песни, довольно фальшиво, но мое внимание привлекли слова.

– Фелисия! – вскричал я. – Ты говоришь по-итальянски?

– А почему бы и нет, Рауль? Возможно, я не такая глупая, какой притворяюсь. – И она рассмеялась, словно разыграла меня.

– Я не понимаю… – начал я.

– А я тебе объясню. Я очень хорошая актриса, только никто об этом не подозревает. Я могу играть много ролей, и играть их отлично.

Она опять рассмеялась и быстро выбежала из комнаты, прежде чем я успел ее остановить.

Я увидел ее снова перед отъездом. Она спала в кресле, при этом сильно храпела. Я стоял и смотрел на нее, зачарованный и одновременно полный отвращения. Вдруг она резко вздрогнула и проснулась. Ее взгляд, тусклый и безжизненный, встретился с моим взглядом.

– Мсье Рауль, – механически пробормотала она.

– Да, Фелисия, я уезжаю. Сыграешь для меня еще раз перед отъездом?

– Я? Сыграть? Вы надо мной смеетесь, мсье Рауль.

– Разве ты не помнишь, как играла для меня сегодня утром?

Она покачала головой.

– Я играла? Как может играть такая бедная девушка, как я?

Она секунду помолчала, словно задумалась, потом поманила меня поближе.

– Мсье Рауль, в этом доме происходят странные вещи! Они играют с тобой шутки. Они переводят часы. Да, да, я знаю, о чем говорю. И это все ее проделки.

– Чьи проделки? – спросил я, пораженный.

– Той самой Аннет. Злой Аннет. Когда она была жива, то всегда мучила меня. Теперь, когда она умерла, она возвращается из мира мертвых, чтобы меня мучить.

Я уставился на Фелисию. Теперь я видел, что она чрезвычайно напугана, глаза ее были широко открыты от ужаса.

– Она плохая, эта Аннет. Она плохая, я вам говорю. Она вынимает хлеб прямо у тебя изо рта, снимает с тебя одежду, вынимает из тебя душу…

Она внезапно вцепилась в меня.

– Я боюсь, я вам говорю, боюсь. Я слышу ее голос – не ушами, нет, не ушами. Здесь, в голове. – Она постучала себя пальцем по лбу. – Она меня прогонит, совсем прогонит, и что мне тогда делать, что со мной станет?

Ее голос поднялся почти до крика. Она смотрела взглядом испуганного дикого зверя, загнанного в угол.

Внезапно Фелисия улыбнулась приятной, насмешливой улыбкой, но что-то в ней заставило меня содрогнуться.

– Если до этого дойдет, мсье Рауль, то у меня очень сильные руки, очень сильные руки.

Я никогда прежде не обращал особого внимания на ее руки. Теперь я посмотрел на них и вздрогнул помимо воли. Короткие грубые пальцы и, как сказала Фелисия, ужасно сильные… Я не могу вам объяснить, почему меня вдруг так затошнило. Наверное, такими руками, как эти, ее отец задушил ее мать…

Тогда я в последний раз видел Фелисию Болт. Сразу же после этого я уехал за границу, в Южную Америку, и вернулся оттуда лишь через два года после ее смерти. Я кое-что читал в газетах о ее жизни и внезапной смерти. Сегодня ночью я услышал больше подробностей – от вас, джентльмены! Фелисия 3 и Фелисия 4, говорите? Она была хорошей актрисой, знаете ли!

Поезд неожиданно замедлил ход. Человек в углу выпрямился и плотнее застегнул пальто.

– Какова ваша теория? – спросил адвокат, наклонившись вперед.

– Мне просто не верится… – начал каноник Парфитт и осекся.

Доктор ничего не сказал. Он в упор смотрел на Рауля Летардо.

– «Снимает с тебя одежду, вынимает из тебя душу», – легкомысленным тоном процитировал француз. И встал. – Я вам говорю, господа, что история Фелисии Болт – это история Аннет Равель. Вы не знали ее, джентльмены. А я знал. Она очень любила жизнь…

Уже взявшись рукой за дверь, готовый выйти, он вдруг обернулся, наклонился и постучал каноника Парфитта пальцем по груди.

– Этот мсье доктор, он только что сказал, что все это, – его рука прошлась по животу каноника, и тот вздрогнул, – всего лишь наше место жительства. Скажите, если вы обнаружите в своем доме грабителя, что вы сделаете? Пристрелите его, не так ли?

– Нет! – закричал каноник. – Ни в коем случае… то есть… в нашей стране – нет.

Но последние слова он произнес уже в воздух. Дверь вагона хлопнула.

Священник, адвокат и доктор остались одни. Четвертый угол опустел.

Святилище Астарты

– А теперь, доктор Пендер, что вы расскажете нам?

Старый священник смущенно улыбнулся.

– У меня жизнь прошла тихо, – сказал он. – В ней не было ничего особенного. Пожалуй, только однажды в молодости я был свидетелем трагического случая.

– О! – подзадорила его Джойс Ламприер.

– Он запомнился мне на всю жизнь, – продолжил священник. – Врезался в память, и мне не надо особенно напрягаться, чтобы вновь почувствовать охватившие меня трепет и ужас при виде человека, смертельно раненного непонятным оружием.

– Вы заставляете меня содрогнуться! – воскликнул сэр Генри.

– Я сам, как вы выразились, содрогнулся от этого. С тех пор я никогда не смеялся над теми, кто серьезно относится к разного рода суевериям. Существуют места, пользующиеся дурной или доброй славой, и иногда они дают о себе знать.

– Вот «Лиственницы», например, очень несчастливый дом, – заметила мисс Марпл. – Старый мистер Смидерс потерял все свое состояние и был вынужден покинуть его. Потом дом купили Карслейки – через некоторое время Джонни Карслейк упал с лестницы и сломал себе ногу, а миссис Карслейк захворала, и ей пришлось поехать на юг Франции поправлять здоровье. А сейчас его купил Берденс, и я слыхала, что бедному мистеру Берденсу нужно срочно оперироваться.

– Я думаю, тут и слухи играют немалую роль, – заговорил Петерик.

– Мне известны два «призрака», которые представлены вполне конкретными людьми, – заметил, усмехнувшись, сэр Генри.

– Я думаю, – сказал Реймонд, – нам надо дать возможность доктору Пендеру продолжить рассказ.

Джойс поднялась и выключила обе лампы, комната теперь освещалась только мерцающим светом камина.

– Атмосфера создана, – сказала она, – можно продолжать.

Доктор Пендер улыбнулся ей и, устроившись на стуле поудобнее, приступил к своему рассказу:

– Не знаю, известно ли кому-нибудь хоть что-то о Дартмуре[6]. Место, о котором идет речь, находится на подступах к Дартмуру. Там продавалось имение. Несмотря на то что поместье было превосходное и окрестные пейзажи удивительно живописны, покупатель не находился несколько лет. В конце концов его купил человек по фамилии Хейдон, сэр Ричард Хейдон. Я знал его по колледжу, и, хотя на несколько лет потерял из виду, старые приятельские отношения сохранились, и я с удовольствием принял приглашение приехать к нему в «Тихую рощу» – так называлось его приобретение.

Собралось не очень много народу. Сам Ричард Хейдон, его двоюродный брат Эллиот Хейдон, леди Маннеринг с бледной, довольно невзрачной дочкой по имени Виолетта, капитан Роджерс с женой – заядлые лошадники с загорелыми лицами, для них лошади и охота были единственным смыслом жизни. Кроме того, был молодой доктор Саймондз и была мисс Диана Ашли. Я знал немного о последней. Ее фотографии часто встречались в светской хронике. Внешность ее, без сомнения, производила впечатление. Она была темноволосая, высокая, кожа у нее была матовая, слегка смуглая, а узковатые темные раскосые глаза придавали ее облику особую, восточную изысканность. Голос у нее был необыкновенно глубокий, грудной и звучал словно колокол.

Я сразу понял, что мой приятель, Ричард Хейдон, сильно ею увлечен, и догадался, что все затеяно исключительно ради нее. В отношении ее чувств у меня не сложилось четкого представления. Мисс Ашли не была постоянна в своих симпатиях. Один день она разговаривала только с Ричардом, а всех остальных не замечала, на другой день проявляла расположение к его двоюродному брату Эллиоту и, казалось, едва ли замечала, что существует еще такой человек, как Ричард, а затем начинала одаривать самыми многообещающими улыбками скромного и незаметного доктора Саймондза.

На следующее утро после моего приезда хозяин показал нам все поместье. Само здание было ничем не примечательно: добротный, прочный дом из девонширского гранита. Построен на века, любая непогода для него нипочем. Самый обычный, но удобный. Из его окон открывался вид на Мур[7], на далеко простирающиеся возвышенности, заканчивающиеся разрушенными непогодой скалистыми вершинами.

На ближайшем склоне виднелись следы минувшего каменного века – круги от фундамента жилищ. На соседней возвышенности находился курган, где недавно велись раскопки и была обнаружена кое-какая бронзовая утварь. Хейдон проявлял некоторый интерес к археологическим находкам и очень увлеченно, с пафосом рассказывал нам об этом. Здесь были найдены останки пещерных людей эпохи неолита, памятники друидов[8], следы пребывания римлян и даже древних финикийцев.

«Но вот это место, пожалуй, самое интересное, – сказал Хейдон. – Вы знаете, что оно называется «Тихая роща». И довольно нетрудно догадаться о происхождении этого названия. Вот эта, – он показал рукой, – часть местности была довольно голой: скалы, вереск да папоротник, но примерно в ста ярдах от дома была посажена густая роща. Она дошла до нас из глубины веков. Деревья погибали и вновь высаживались, и поэтому она сохранилась такой, как была раньше, может быть, даже во времена финикийских поселенцев. Пойдемте взглянем на нее».

Все последовали за ним. Когда мы вошли в рощу, я ощутил какую-то необычную подавленность. Я думаю, что так подействовала тишина. Казалось, и птиц на деревьях нет. Невольно мне стало страшно. Я увидел, что Хейдон улыбается и смотрит на меня с любопытством.

«Вызывает это место какое-то ощущение, Пендер? – спросил он. – Чего-то враждебного? Или какой-то тревоги?»

«Мне здесь не нравится», – спокойно заявил я.

«И неудивительно. Это место было оплотом одного из древних врагов вашей веры. Это роща Астарты»[9].

«Астарты?»

«Астарты, или Ашерат, – это уж как вам больше нравится ее называть. Финикийскому имени я предпочитаю Астарту. Мне кажется, у нас в стране известна одна роща Астарты – на севере, на Уолле. У меня нет доказательств, но мне бы очень хотелось считать, что здесь у нас настоящая, подлинная роща Астарты. Что здесь, среди деревьев, совершались священные обряды».

«Священные обряды… – негромко повторила Диана Ашли с мечтательным и отсутствующим видом. – Интересно, как это было?»

«Наверняка что-нибудь неприличное, – сказал капитан Роджерс, не к месту рассмеявшись. – Сплошной разврат, представляю себе».

Хейдон не обратил на него никакого внимания.

«В центре рощи, должно быть, стоял храм, – сказал он. – До храмов я еще не дошел, но позволил себе маленькую безделицу».

В этот момент мы вышли на небольшую поляну. На ней было установлено нечто отдаленно напоминающее беседку из камня. Диана Ашли вопросительно посмотрела на Хейдона.

«У меня это называется святилище, – сказал он. – Это святилище Астарты».

И мы направились туда. Внутри на грубом черном столбе была установлена необычная маленькая скульптура, изображающая женщину с рогатым полумесяцем на голове, сидящую на льве.

«Астарта финикийская, – пояснил Хейдон. – Богиня луны».

«Богиня луны! – воскликнула Диана. – А давайте устроим сегодня вечером дикий загул. Маскарад! Выйдем сюда при лунном свете и совершим обряд Астарты».

Меня неожиданно передернуло, и Эллиот, двоюродный брат Ричарда, тут же обернулся.

«Вам это все не нравится, да, святой отец?» – спросил он.

«Да, – ответил я с достоинством, – не нравится».

Он посмотрел на меня с любопытством: «Но это же только дурачество. Дик[10] не может знать, священная эта роща на самом деле или нет. Это просто выдумки, ему нравится так думать. И даже если бы…»

«Если бы?»

«Ну, – он принужденно засмеялся, – вы же не верите во всякое такое, правда? Вы ведь священник».

«Почему это если я священник, то не должен верить в это?»

«Но к таким вещам никто всерьез не относится».

«Не уверен. Я знаю одно: по натуре я человек не очень впечатлительный, но стоило мне зайти в рощу, как у меня возникло необычное ощущение, ощущение опасности, предчувствие несчастья».

Эллиот неловко оглянулся.

«Да, – сказал он. – Действительно, что-то не то. Я знаю, понимаю, что вы имеете в виду, но мне кажется, что это лишь игра нашего воображения. А что вы скажете, Саймондз?»

Доктор помолчал с минуту. Затем невозмутимо ответил:

«Мне здесь не нравится. Объяснить почему – не могу. Но все равно мне здесь не нравится».

В этот момент ко мне подошла Виолетта Маннеринг.

«Мне здесь неприятно! – закричала она. – Неприятно! Прошу вас, уйдемте отсюда».

Мы пошли обратно. Только Диана Ашли замешкалась. Я оглянулся: она стояла перед святилищем и внимательно разглядывала скульптуру внутри его.

День был прекрасный, необычно жаркий, и предложение Дианы Ашли было единодушно принято. И тут началась подготовка: как всегда, перешептывание и смех, как всегда, костюмы изготавливались втайне, и вот, когда все заявились на обед, началось настоящее веселье. Роджерс с женой были пещерными людьми эпохи неолита (это объяснило исчезновение ковриков от камина). Ричард Хейдон назвался финикийским моряком, а его двоюродный брат был главарем бандитов, доктор Саймондз – шеф-поваром, леди Маннеринг – сестрой милосердия, а ее дочка – пленницей-черкешенкой. Я сам нарядился чересчур тепло – монахом. Диана Ашли вышла последней и несколько разочаровала нас всех. Она просто завернулась в черное бесформенное домино.

«Незнакомка, – кокетливо провозгласила Диана, – вот кто я. А теперь, ради бога, давайте обедать».

После обеда мы вышли на улицу. Стоял прекрасный вечер, теплый, спокойный, тихий. Всходила луна.

Мы прогуливались и болтали, время шло быстро. Наверное, только через час мы обнаружили, что с нами нет Дианы.