Смерть на Ниле / Death on the Nile Кристи Агата

Глава 7

В простом вечернем платье, отделанном черными кружевами, сама выдержанность и благородство, миссис Аллертон спустилась на нижнюю палубу в кают-компанию. У дверей ее нагнал сын.

– Извини, дорогая. Я уже думал: опоздал.

– Интересно, где мы сидим.

Помещение было заставлено столиками. Миссис Аллертон медлила на пороге, ожидая, когда стюард рассадит людей и займется ими.

– Кстати, – продолжала она, – я пригласила Эркюля Пуаро сесть за наш столик.

– Перестань, мам! – Тим по-настоящему расстроился.

Мать удивленно глядела на него. С Тимом всегда было легко.

– Ты возражаешь?

– Да, возражаю. Проныра чертов!

– Нет, Тим, я с тобой не согласна.

– Все равно, чего ради связываться с посторонним человеком? Когда мы все вынуждены толочься на этой посудине, близкое знакомство обременительно. Мы будем неразлучны с утра до вечера.

– Прости, милый. – Миссис Аллертон была расстроена. – Я думала, тебе будет интересно. Он человек бывалый. И детективные романы ты любишь.

Тим досадливо крякнул:

– В недобрый час тебя осенило, мама. Теперь, боюсь, от него не освободиться.

– Не представляю, как это можно сделать, Тим.

– А-а, ладно, придется привыкать.

Подошел стюард и повел их к столику. Миссис Аллертон шла за ним с озадаченным выражением на лице. Тим всегда такой легкий, открытый. Подобные вспышки не в его характере. И не то чтобы он, как истый британец, не любил иностранцев и не доверял им: Тим – космополит. Ах, вздохнула она, мужчин не понять! Самые близкие, самые родные – и те способны реагировать на что-нибудь неожиданным образом.

Они уселись, когда в кают-компанию неслышно скользнул Эркюль Пуаро. Он стал около них, положив руку на спинку свободного стула.

– Так вы позволите, мадам, воспользоваться вашим любезным предложением?

– Конечно. Присаживайтесь, месье Пуаро.

– Вы очень любезны.

Она с чувством неловкости отметила, что, садясь, он быстро взглянул на Тима, а тот даже не удосужился согнать с лица угрюмость.

Миссис Аллертон решила разрядить атмосферу. После супа она взяла список пассажиров, лежавший рядом с ее прибором.

– Может, поотгадываем фамилии? – весело предложила она. – Обожаю это занятие. – И она стала читать: – Миссис Аллертон, мистер Т. Аллертон. Ну, это просто. Мисс де Бельфор. Я вижу, ее посадили за один столик с Оттерборнами. Интересно, как она поладит с Розали. Кто тут дальше? Доктор Бесснер. Есть желающие опознать доктора Бесснера? – Она скосила глаза на столик с четырьмя мужчинами. – Мне кажется, это тот толстяк с гладко выбритой головой и усами. Немец, должно быть. Как же он уплетает свой суп! – Аппетитное чавканье доносилось оттуда.

Миссис Аллертон продолжала:

– Мисс Бауэрз. Можем мы определить, кто это? Женщины у нас наперечет. Ладно, пока отложим мисс Бауэрз. Мистер и миссис Дойл. Ну, это наши герои дня. Какая она все-таки красавица, и платье какое чудесное!

Тим крутанулся на стуле. Линит с мужем и Эндрю Пеннингтоном сидели за угловым столиком. Линит была в белом платье, на шее нитка жемчуга.

– Решительно не нахожу ничего особенного, – сказал Тим. – Кусок ткани, перехваченный в талии чем-то вроде шнурка.

– Браво, дорогой, – сказала мать. – Ты прекрасно выразил мужской взгляд на модель стоимостью восемьдесят гиней.

– Не представляю, зачем женщины так тратятся на тряпки, – сказал Тим. – Глупость, по-моему.

Миссис Аллертон между тем продолжала перебирать попутчиков:

– Мистер Фанторп, очевидно, из четверки за тем столом. Тихоня и молчун. Довольно приятное лицо, внимательное, умное.

Пуаро согласился с ней:

– Он умный – это так. Он помалкивает, зато очень внимательно слушает и приглядывается. О да, он умеет смотреть. Странно встретить такого субъекта в увеселительной поездке на край света. Интересно, что он здесь делает.

– Мистер Фергюсон, – продолжала читать миссис Аллертон. – Сдается мне, это наш друг – антикапиталист. Миссис Оттерборн, мисс Оттерборн – этих мы уже хорошо знаем. Мистер Пеннингтон, иначе – дядюшка Эндрю. Интересный мужчина, по-моему…

– Возьми себя в руки, мам, – сказал Тим.

– С виду суховат, но очень, по-моему, интересный, – настаивала миссис Аллертон. – Какой волевой подбородок. О таких вот, наверное, мы читаем в газетах – как они орудуют у себя на Уолл-стрит. Убеждена, что он сказочно богат. Следующий – месье Эркюль Пуаро, чьи таланты остаются невостребованными. Тим, ты не взялся бы организовать какое-нибудь преступление для месье Пуаро?

Однако эта безобидная шутка пришлась не по вкусу ее сыну. Он зло глянул на нее, и она зачастила дальше:

– Мистер Рикетти. Наш друг – археолог, итальянец. И последними идут мисс Робсон и мисс Ван Шуйлер. Насчет второй все просто. Это жуткая старуха американка, которая считает себя здесь главной и намерена сохранять неприступность, удостаивая беседы лишь тех, кто удовлетворяет самым строгим критериям. В своем роде она чудо – правда? Памятник эпохи. А две женщины с ней – это наверняка мисс Бауэрз и мисс Робсон: худенькая, в пенсне, – наверное, секретарь, а трогательная молодая женщина, что всем довольна, хотя ее гоняют, как черную рабыню, – какая-нибудь бедная родственница. Я думаю, Робсон – секретарь, а Бауэрз – бедная родственница.

– Ошибаешься, мама, – ухмыльнулся Тим. К нему вернулось хорошее настроение.

– Из чего ты это заключил?

– Я зашел в гостиную перед обедом, а там бабуся говорит компаньонке: «Где мисс Бауэрз? Сбегай за ней, Корнелия». И потрусила Корнелия, как послушная собачонка.

– Интересно будет поговорить с мисс Ван Шуйлер, – раздумчиво сказала миссис Аллертон.

Тим снова ухмыльнулся:

– Мам, она тебя поставит на место.

– Отнюдь нет. Для начала я подсяду к ней и негромко, но уверенно заведу разговор о титулованных родственниках и друзьях, каких смогу вспомнить. Я думаю, что, назвав как бы между прочим твоего троюродного племянника, герцога Глазго, я скорее всего добьюсь своего.

– Мама, где твои принципы?

В том, что произошло после обеда, исследователь человеческой природы нашел бы для себя кое-что забавное.

Просоциалистически настроенный молодой человек (он действительно оказался мистером Фергюсоном), гнушаясь обществом, повалившим в обзорный салон на верхней палубе, удалился в курительную.

Мисс Ван Шуйлер, как и полагается, обеспечила себе лучшее, подальше от сквозняков, местечко, прямо направившись к столику, за которым сидела миссис Оттерборн.

– Прошу прощения, – сказала она ей, – мне кажется, я оставляла здесь свое вязанье.

Под ее сверлящим взглядом тюрбан встал и ретировался. Мисс Ван Шуйлер расположилась за столиком вместе со своей свитой. Миссис Оттерборн отсела недалеко и рискнула о чем-то завести речь, но ее выслушали с такой ледяной вежливостью, что она скоро замолкла. И в дальнейшем мисс Ван Шуйлер пребывала в блистательном одиночестве. Супруги Дойл сидели с Аллертонами. Доктор Бесснер не отлипал от тишайшего мистера Фанторпа. Жаклин де Бельфор села в сторонке от всех с книгой. Розали Оттерборн о чем-то тревожилась. Миссис Аллертон заговорила с ней раз-другой, пытаясь подключить ее к своей компании, но та повела себя невежливо.

Месье Эркюль Пуаро весь вечер слушал писательские байки миссис Оттерборн.

Поздно уже, возвращаясь к себе в каюту, он увидел облокотившуюся на перила Жаклин де Бельфор. Когда она повернулась в его сторону, его поразило страдальческое выражение ее лица. Деланое безразличие, злой вызов, мрачное торжество – куда все девалось?

– Добрый вечер, мадемуазель.

– Добрый вечер, месье Пуаро. – Она помедлила и спросила: – Вы удивились, что я оказалась здесь?

– Не столько удивился, сколько пожалел… очень пожалел… – Голос у него был печальный.

– Обо мне пожалели?

– Именно так. Вы ступили на опасную дорожку, мадемуазель… Мы вот просто путешествуем на этом пароходе, а вы пустились в собственное плавание по стремительной порожистой реке навстречу гибельной пучине…

– Почему вы так говорите?

– Потому что знаю. Вы порвали сдерживавшие вас спасительные узы. Пожелай вы пойти на попятный, вам это уже едва ли удастся сделать.

– Так оно и есть, – медленно выговорила она. Она откинула голову назад. – Ну и пусть! Нужно идти за своей звездой, а уж она куда-нибудь выведет.

– Смотрите, мадемуазель, как бы эта звезда не оказалась ложной…

Она захохотала и, дурачась, скрипуче выкрикнула голосом попугая, бессменного спутника мальчика с осликом:

– Та очень плохая звезда, сэр! Та звезда упала…

Он уже засыпал, когда его разбудили неясные голоса. Он узнал голос Саймона Дойла, повторившего те самые слова, что он сказал, когда пароход уходил из Шелала:

– Надо пройти через это…

«Да, – думал про себя Эркюль Пуаро, – надо через это пройти».

На душе у него было скверно.

Глава 8

Рано утром пароход пришел в Эз-Зебуа. С сияющим лицом, в шляпе с трепещущими широкими полями, одной из первых на берег устремилась Корнелия Робсон. Пренебрегать людьми было не в характере Корнелии. У нее было открытое, любящее сердце. В отличие от аристократки мисс Ван Шуйлер, ее не шокировал внешний вид Эркюля Пуаро: белый костюм, розовая сорочка, черный галстук-бабочка и белый тропический шлем. На проспекте, обставленном сфинксами, она охотно поддержала светский разговор.

– Ваши спутницы не сойдут с парохода посмотреть храм?

– Понимаете, кузина Мари – это мисс Ван Шуйлер – не встает так рано. Ей надо очень, очень следить за своим здоровьем. А для этого надо, чтобы рядом была мисс Бауэрз – это ее сиделка. Потом, она говорит, этот храм не из самых лучших, но она страшно добрая, сказала, что я могу пойти и посмотреть.

– Очень мило с ее стороны, – сухо заметил Пуаро.

Бесхитростная Корнелия доверчиво согласилась с ним.

– Да, она очень добрая. Это просто замечательно, что она взяла меня с собой в это путешествие. Я такая везучая! Я ушам своим не поверила, когда она предложила маме отпустить меня с ней.

– И поездка вам нравится – да?

– Она чудесная! Я видела Италию – Венецию, Падую, Пизу – и еще Каир, хотя в Каире кузина Мари занемогла и я мало что видела, а теперь это чудесное плавание в Вади-Хальф и обратно.

Улыбнувшись, Пуаро сказал:

– У вас счастливый характер, мадемуазель.

Он задумчиво перевел взгляд на молчаливую, хмурую Розали, одиноко шедшую чуть впереди них.

– Она прелестная, правда? – сказала Корнелия, перехватив его взгляд. – Только смотрит на всех как-то презрительно. Она, конечно, очень англичанка. Но миссис Дойл красивее. Другой такой красивой и элегантной женщины я просто не встречала. Ее муж боготворит землю, по которой она ступает, правда? А ваша седовласая знакомая – какая важная дама! У нее в родне, я знаю, есть герцог. Она говорила о нем вчера вечером, а мы рядом сидели. Но у нее самой титула нет – да?

Ее заставила умолкнуть скороговорка нанятого драгомана[50], велевшего всем остановиться:

– Этот храм был посвящен египетскому богу Амону и богу солнца Ра-Гарахути, чьим символом была голова сокола…

Он говорил как заведенный. Доктор Бесснер, глядя в бедекер[51], бормотал под нос по-немецки. Он предпочитал печатное слово.

Тим Аллертон не пошел с группой, зато его матушка пыталась разговорить замкнутого мистера Фанторпа. Эндрю Пеннингтон, держа под руку Линит Дойл, слушал внимательно, проявляя сугубый интерес к цифрам, которые называл гид.

– Он говорит, шестьдесят пять футов в высоту? По-моему, меньше. А молодчага этот Рамзес![52] Хваткий, хоть и египтянин.

– Большого размаха бизнесмен, дядя Эндрю.

Эндрю Пеннингтон одобрительно скосился на нее:

– Ты сегодня прекрасно выглядишь, Линит. А то я было забеспокоился: совсем с лица спала.

Обмениваясь впечатлениями, группа вернулась на пароход. Снова «Карнак» плавно двинулся вверх по реке. Смягчился и пейзаж: появились пальмы, возделанные поля.

И, словно откликаясь на эти внешние перемены, какая-то тайная подавленность отпустила пассажиров. Тим Аллертон преодолел свою меланхолию. Немного встряхнулась Розали. Повеселела Линит.

– Бестактно говорить с новобрачной о делах, – говорил ей Пеннингтон, – но есть пара моментов…

– Разумеется, дядя Эндрю. – Линит мгновенно приняла деловой вид. – Мой брак принес кое-какие перемены.

– Вот именно. Я выберу время, и ты подпишешь несколько бумаг.

– А почему не сейчас?

Эндрю Пеннингтон огляделся. Поблизости никого не было. Пассажиры в основном сгрудились на палубе, между салоном и каютами. А в салоне остались мистер Фергюсон – этот, насвистывая, потягивал пиво за центральным столиком, выставив напоказ ноги в грязных фланелевых брюках; месье Эркюль Пуаро, прильнувший к стеклу, созерцая движущуюся панораму; и мисс Ван Шуйлер, сидевшая в дальнем углу с книгой о Египте.

– Прекрасно, – сказал Пеннингтон и вышел из салона.

Линит и Саймон улыбнулись друг другу долгой, добрую минуту расцветавшей улыбкой.

– Тебе хорошо, милая? – спросил он.

– Да, несмотря ни на что… Забавно, что я ничего не боюсь.

– Ты – чудо, – убежденно сказал Саймон.

Вернулся Пеннингтон. В руках у него была пачка густо исписанных бумаг.

– Боже милосердный! – воскликнула Линит. – И все это я должна подписать?

Лицо Пеннингтона приняло виноватое выражение.

– Я понимаю, какая это морока, но хорошо бы навести порядок в делах. Во-первых, аренда участка на Пятой авеню… потом концессии на Западе…

Он долго говорил, шелестя бумагами. Саймон зевнул.

С палубы в салон вошел мистер Фанторп. Незаинтересованно оглядевшись, он прошел вперед, к Пуаро, и также уставился на бледно-голубую воду и желтые пески по обе стороны.

– Вот тут подпиши, – заключил Пеннингтон, положив на стол документ и показав где.

Линит взяла бумаги, пробежала глазами страницу, другую, вернулась к началу, взяла авторучку, подсунутую Пеннингтоном, и подписалась: Линит Дойл.

Пеннингтон забрал документ и выложил следующий. Что-то на берегу заинтересовало Фанторпа, и, желая разглядеть получше, он перешел в их угол.

– Это трансферт[53], – сказал Пеннингтон, – можешь не читать.

Линит тем не менее заглянула в бумагу. Пеннингтон выложил очередную, и ее Линит внимательно прочла.

– Дела-то все простейшие, – сказал Пеннингтон. – Ничего особенного. Только изложены юридическим языком.

Саймон снова зевнул:

– Дорогая, ты что, собираешься читать всю эту пачку? Эдак ты провозишься до ленча, если не дольше.

– Я всегда все читаю, – сказала Линит. – Меня так учил папа. Он говорил: а вдруг там опечатка?

Пеннингтон неприятно рассмеялся:

– Ты страх какая деловая женщина, Линит.

– Мне никогда не стать таким сознательным, – рассмеялся в ответ Саймон. – Я просто не могу читать деловые бумаги. Мне говорят: подпиши где прочерк – и я подписываю.

– Страшная безответственность, – неодобрительно заметила Линит.

– Непрактичный я человек, – беспечно объявил Саймон. – И всегда такой был. Мне кто скажет: надо подписать – я и подписываю. Чего проще!

Задумчиво смотревший на него Пеннингтон помял верхнюю губу и суховато спросил:

– А не рискованно это, Дойл?

– Чепуха, – отвечал Саймон. – Я не из тех, кто думает, что весь мир собирается обхитрить их. Я доверчивый человек – и это окупается. Со мной еще никто не хитрил.

Тут, к всеобщему удивлению, к ним обернулся молчавший доселе мистер Фанторп и сказал Линит следующие слова:

– Простите мою бесцеремонность, но я не могу не выразить восхищение вашими деловыми качествами. По роду занятий я адвокат – мне приходится с грустью убеждаться, до какой степени непрактичны дамы. Не ставить подпись на незнакомом документе – это замечательно, просто замечательно!

Он уважительно склонил голову. Потом, зардевшись, отвернулся и снова устремил взгляд на нильский берег.

– М-м… благодарю вас, – растерянно проговорила Линит и прикусила губу, сдерживая смех. Молодой человек произвел необыкновенно глубокое впечатление: Эндрю Пеннингтон по-настоящему встревожился. А Саймон Дойл – тот не знал, тревожиться ему или смеяться.

У молодого же человека огненно пылали уши.

– Пошли дальше, – с улыбкой сказала Линит Пеннингтону.

А у того вдруг пропала охота продолжать.

– Отложим до другого раза, – решил он. – Дойл прав: если ты будешь читать все подряд, мы тут застрянем до ленча. И ничего не увидим вдобавок. Первые две бумаги – там действительно горящие дела. Так что поработаем как-нибудь потом.

– Здесь страшно жарко, – сказала Линит. – Давайте выйдем.

Все трое вышли на палубу. Повернувшись, Эркюль Пуаро задумчиво оглядел со спины мистера Фанторпа, потом перевел взгляд на раскинувшегося в кресле мистера Фергюсона: тот, запрокинув голову, что-то тихо насвистывал.

Последней он зацепил взглядом мисс Ван Шуйлер, старательно прямившую спину в своем углу. Сама же мисс Ван Шуйлер испепеляла взглядом мистера Фергюсона.

С левого борта, толкнув дверь, стремительно вошла Корнелия Робсон.

– Ты очень задержалась, – накинулась на нее старуха. – Где ты пропадала?

– Извините меня, кузина Мари. Я не нашла шерсть, где вы сказали. Она была совсем в другой коробке…

– Тебя ни за чем нельзя посылать, моя дорогая. Я понимаю – ты не нарочно, но надо же хоть немного соображать и не копаться. А для этого надо сосредоточиться.

– Извините меня, кузина Мари, наверное, я просто глупая.

– Глупость – это когда не стараешься, моя дорогая. Я взяла тебя в эту поездку и рассчитываю на твою отзывчивость.

Корнелия залилась краской:

– Извините меня, кузина Мари.

– И где, наконец, мисс Бауэрз? Уже десять минут, как я должна была принять капли. Будь любезна отыскать ее. Доктор особенно настаивал, чтобы…

В эту самую минуту в салоне появилась мисс Бауэрз с мензуркой в руке.

– Капли, мисс Ван Шуйлер.

– Я должна принимать их ровно в одиннадцать, – заскрипела старуха. – Больше всего на свете ненавижу неточность.

– И правильно делаете, – заметила мисс Бауэрз, взглянув на ручные часики. – Сейчас как раз без одной минуты одиннадцать.

– По моим часам уже десять минут двенадцатого.

– Я полагаю, вам придется поверить моим часам. Они безупречно ходят. Никогда не отстают и не спешат. – Мисс Бауэрз держалась совершенно невозмутимо.

Мисс Ван Шуйлер залпом выпила содержимое мензурки.

– Я определенно чувствую себя хуже, – сказала она раздраженно.

– Грустно это слышать, мисс Ван Шуйлер.

Никакой грусти, однако, в ее голосе не слышалось. В нем было полное безразличие. Она не задумываясь произносила полагающиеся фразы.

– Здесь очень жарко, – продолжала накручивать себя мисс Ван Шуйлер. – Найдите мне кресло на палубе, мисс Бауэрз. Корнелия, возьми вязанье. Осторожнее, уронишь! Потом смотаешь мне клубок.

И вся эта компания удалилась.

Мистер Фергюсон вздохнул, пошевелил ногами и оповестил человечество:

– Придушить мало эту особу.

Пуаро заинтересованно спросил:

– Вам такие не нравятся, да?

– Еще как не нравятся. Кому и какой прок от этой женщины? Весь век не работала, палец о палец не ударила. Жила за чужой счет. Она – паразит, причем самого мерзкого разбора. На этом пароходе болтается много народу, без которого можно обойтись.

– В самом деле?

– Конечно. Взять хоть эту девицу, что подписывала тут бумаги и воображала себя главнее всех. Сотни тысяч бедолаг за гроши ломают спину, чтобы она разгуливала в шелковых чулках и вообще купалась в роскоши. Мне один говорил: чуть ли не самая богатая женщина в Европе; а ведь она для этого пальцем не пошевелила.

– Это кто же вам сказал, что она чуть ли не самая богатая женщина в Европе?

Мистер Фергюсон колюче взглянул на него:

– Мой собеседник не из вашей компании. Мой собеседник собственными руками зарабатывает себе на жизнь – и не стыдится этого. Не то что ваши разодетые в пух и прах бездельники.

Его взгляд неодобрительно задержался на пышной бабочке Пуаро, на его розовой сорочке.

– Что касается меня, то я зарабатываю на жизнь собственной головой – и не стыжусь этого, – ответил на его взгляд Пуаро.

Мистер Фергюсон отозвался глухим рычанием.