Смерть на Ниле / Death on the Nile Кристи Агата

Глава 11

На следующий день вечером Корнелия Робсон стояла в храме в Абу-Симбеле. Вечер был душный, тихий. «Карнак» вторично бросил якорь в Абу-Симбеле, чтобы желающие могли посмотреть храм при искусственном освещении. Новое впечатление разительно отличалось от прежнего, и Корнелия поделилась своим изумлением с мистером Фергюсоном, стоявшим рядом.

– Ведь гораздо лучше все видно! – воскликнула она. – Эти неприятельские солдаты, которых обезглавливает царь, – они как вылеплены. И какая оригинальная крепость, я впервые такую вижу. Жаль, нет доктора Бесснера, он бы все объяснил.

– Не представляю, как вы терпите этого старогоболвана, – сумрачно объявил Фергюсон.

– Что вы, он добрейший человек!

– Воображала и зануда.

– Мне кажется, вам не пристало так говорить.

Собеседник грубо схватил ее за руку. Они вышли из храма, светила луна.

– Чем вас держит это старичье – один донимает скукой, другая брюзжанием?

– Не смейте, мистер Фергюсон.

– Неужели у вас совсем нет характера? Вы что, хуже ее?

– Конечно, хуже! – с полнейшей убежденностью сказала Корнелия.

– У вас нет ее денег – вы это имеете в виду?

– Отнюдь нет. Кузина Мари очень интеллигентная и…

– Интеллигентная! – Собеседник отпустил ее руку так же неожиданно, как прежде схватил. – Меня тошнит от этого слова.

Корнелия подняла на него встревоженные глаза.

– Ей не нравится, когда вы говорите со мной, правда? – спросил молодой человек.

Корнелия покраснела и смешалась.

– А почему? Да потому, что я, как она считает, ей не ровня. Тьфу! Неужели это вас не бесит?

Корнелия запинаясь проговорила:

– Зря вы так переживаете это.

– Неужели вы не сознаете – американка! – что люди рождены свободными и равными.

– Это не так, – взвешенно и убежденно сказала Корнелия.

– Милочка, это записано в вашей конституции.

– Кузина Мари не считает политиков джентльменами, – сказала Корнелия. – Конечно, люди не равны. С какой стати? Я знаю, что выгляжу простушкой, я ужасно мучилась из-за этого, но сейчас я это преодолела. Хорошо бы родиться стройной и прекрасной, как миссис Дойл, но так не вышло, значит, я думаю, нечего и расстраиваться.

– Миссис Дойл! – с величайшим презрением воскликнул Фергюсон. – Таких надо расстреливать в назидание другим.

Корнелия испуганно взглянула на него.

– Вы что-нибудь не то съели, – сказала она по-доброму. – У меня есть какой-то особенный пепсин[63], кузина Мари принимала его однажды. Хотите попробовать?

– Вы невозможны, – сказал мистер Фергюсон.

Он развернулся и зашагал прочь. Корнелия побрела дальше к пароходу. Она уже была на сходнях, когда он нагнал ее и снова схватил за руку.

– Вы тут самый замечательный человек, – сказал он. – Пожалуйста, не забывайте об этом.

Зардевшись от удовольствия, Корнелия отправилась в салон. Мисс Ван Шуйлер беседовала там с доктором Бесснером, вела приличный ее положению разговор о его пациентах королевской крови.

Корнелия повинилась:

– Надеюсь, я не очень долго отсутствовала, кузина Мари?

Взглянув на часы, старуха бранчливо заметила:

– Ты не очень торопилась, моя дорогая. Куда делась моя бархатная накидка?

Корнелия огляделась кругом:

– Я посмотрю – может, она в каюте, кузина Мари?

– Не может ее там быть! Она была здесь после ужина, и я никуда не выходила. Она была вон на том стуле.

Корнелия бестолково потыкалась туда-сюда.

– Нигде не вижу, кузина Мари.

– Чушь, – сказала мисс Ван Шуйлер. – Ищи.

Такая команда годится разве что для собаки, и с той же прытью Корнелия повиновалась. Сидевший за столиком неподалеку молчаливый мистер Фанторп поднялся и стал ей помогать. Накидка как сквозь землю провалилась.

День выдался такой знойный и душный, что, вернувшись с берега, большинство пассажиров разошлись по каютам. За угловым столиком играли в бридж супруги Дойл и Пеннингтон с Рейсом. Еще в салоне был Эркюль Пуаро, безбожно зевавший за столиком у двери.

Царственно следуя почивать в сопровождении Корнелии и мисс Бауэрз, мисс Ван Шуйлер остановилась у его стула. Он учтиво встал, давя чудовищной силы зевоту.

Мисс Ван Шуйлер сказала:

– Я только сейчас осознала, кто вы такой, месье Пуаро. С вашего позволения, я слышала о вас от моего старого друга, Руфуса Ван Олдина. При случае поведайте мне, как вы раскрывали преступления.

В сонных глазах Пуаро зажглась искорка, и он преувеличенно вежливо склонил голову. Милостиво кивнув в ответ, мисс Ван Шуйлер вышла.

Пуаро откровенно зевнул. Его клонило в сон, мысли путались, слипались глаза. Он взглянул на сосредоточенных игроков, перевел взгляд на Фанторпа, углубившегося в книгу. Больше в салоне никого не было.

Пуаро толкнул дверь и вышел на палубу. Там его едва не сбила с ног спешившая навстречу Жаклин де Бельфор.

– Простите, мадемуазель.

– Какой у вас сонный вид, месье Пуаро, – сказала она.

Он не стал отрицать.

– Mais oui[64] – мне до смерти хочется спать. У меня слипаются глаза. Какой душный, тяжкий был день.

– Да. – Казалось, она обдумывает его слова. – В такой день что-нибудь – крак! – ломается. Кто-то не выдерживает.

У нее тихий, напитанный чувством голос. Смотрит в сторону, на песчаный берег. Пальцы туго сжаты в кулачки…

Она расслабилась и обронила:

– Спокойной ночи, месье Пуаро.

– Спокойной ночи, мадемуазель.

На секунду-другую их взгляды встретились. Припоминая на следующий день их встречу, он осознал, что в ее глазах стыла мольба. И он еще вспомнит об этом…

Пуаро пошел к себе в каюту, а Жаклин направилась в салон.

Исполнив все просьбы и прихоти мисс Ван Шуйлер, Корнелия с вязаньем вернулась в салон. У нее не было ни малейшего желания спать – напротив, она чувствовала свежесть и легкое волнение.

Те четверо еще играли в бридж. Молчаливый Фанторп читал книгу в кресле. Корнелия тоже села и выложила на колени вязанье.

Распахнулась дверь, и в салон ступила Жаклин де Бельфор. Откинув голову, она помедлила на пороге, потом дернула шнурок звонка, прошла к Корнелии и села рядом.

– Были на берегу? – спросила она.

– Была. В лунном свете это просто сказка.

Жаклин кивнула:

– Да, прелестная ночь… на радость молодоженам.

Она посмотрела на игравших, задержав взгляд на Линит Дойл.

На звонок явился мальчик. Жаклин заказала двойной джин. Когда она делала заказ, Саймон Дойл стрельнул в ее сторону глазами и чуть заметно нахмурился.

Жена напомнила ему:

– Саймон, мы ждем, когда ты объявишь.

Жаклин что-то напевала про себя. Когда принесли спиртное, она подняла стакан и со словами: «За то, чтобы рука не дрогнула» – выпила и заказала еще.

Снова Саймон через всю комнату посмотрел на нее. Он невнимательно объявил козыри, и его партнер, Пеннингтон, призвал его к порядку.

В мурлыканье Жаклин можно было разобрать слова: «Он любил ее – и погубил ее…»

– Прошу прощения, – сказал Саймон Пеннингтону. – Идиотизм, что я не пошел в масть. Теперь у них роббер.

Линит поднялась из-за стола:

– Я уже носом клюю. Пора идти спать.

– Да, пора на боковую, – сказал полковник Рейс.

– Мне тоже, – поддержал Пеннингтон.

– Ты идешь, Саймон?

Дойл протянул:

– Чуть погодя. Может, я пропущу стаканчик на ночь.

Линит кивнула и вышла. За ней последовал Рейс. Пеннингтон, допив свой стакан, ушел замыкающим.

Корнелия стала собирать свое вышивание.

– Не уходите, мисс Робсон, – сказала Жаклин. – Пожалуйста. Мне хочется пополуночничать. Не бросайте меня одну.

Корнелия снова села.

– Девушки должны держаться друг друга, – сказала Жаклин.

Она откинула голову и захохотала пронзительно и невесело.

Принесли ужин.

– Давайте что-нибудь вам закажу, – сказала Жаклин.

– Нет-нет, большое спасибо, – ответила Корнелия.

Жаклин откинулась на спинку стула, качнув его. Теперь она уже внятно напевала: – «Он любил ее – и погубил ее…»

Мистер Фанторп перевернул страницу «Европы изнутри».

Саймон Дойл взял в руки журнал.

– Право, мне пора ложиться, – сказала Корнелия. – Уже очень поздно.

– Вы не пойдете спать, – объявила Жаклин. – Я запрещаю. Расскажите о себе – все-все.

– Право, не знаю… Мне особенно нечего рассказывать, – промямлила Корнелия. – Жила дома, почти никуда не выбиралась. Сейчас я впервые в Европе. Я упиваюсь тут буквально каждой минутой.

Жаклин рассмеялась:

– Да вы просто счастливица! Как бы я хотела быть на вашем месте.

– Правда? То есть… я, конечно…

Корнелия забеспокоилась. Мисс де Бельфор явно выпила лишнее. Особого открытия тут не было для Корнелии: за время «сухого закона»[65] она перевидала множество пьяных сцен – и однако… Жаклин де Бельфор обращалась к ней, глядела на нее, и, однако, у Корнелии было такое чувство, словно та каким-то косвенным образом говорила с кем-то еще.

Но, кроме них, в комнате были только двое – мистер Фанторп и мистер Дойл. Мистер Фанторп с головой ушел в книгу, а мистер Дойл… какая-то настороженность сохранялась на его лице…

Жаклин повторила:

– Расскажите о себе все.

Что и постаралась сделать привыкшая слушаться Корнелия. Про свое житье-бытье она рассказывала канительно, с ненужными подробностями. Роль рассказчицы была ей внове. Обычно она только слушала. А тут мисс де Бельфор пожелала ее выслушать. Когда Корнелия, выговорившись, запнулась, та поторопила:

– Продолжайте. Говорите еще.

И Корнелия продолжала («Конечно, у мамы очень хрупкое здоровье – бывают дни, когда она ничего не ест, кроме овсянки…»), с горечью чувствуя, как скучны ее излияния, и все же польщенная тем, что ее слушают, даже вроде бы с интересом. Впрочем, так ли это? Не прислушивается ли ее слушательница… Нет, не вслушивается ли она во что-то еще? Да, она смотрит на Корнелию, но, может, в комнате есть кто-то еще…

– У нас очень хорошие курсы по искусству, прошлой зимой я слушала лекции по…

(Сколько сейчас времени? Наверняка очень поздно. А она все говорит и говорит. Хоть бы случилось что-нибудь…)

И, словно вняв ее желанию, это «что-то» и случилось. Только тогда это не осозналось как что-то особенное.

Повернувшись к Саймону Дойлу, Жаклин заговорила с ним:

– Позвони, Саймон. Мне хочется еще джина.

Саймон Дойл оторвался от журнала и ровным голосом сказал:

– Стюарды легли. Время уже ночь.

– Говорю тебе, мне хочется.

– Ты уже достаточно выпила, Джеки, – сказал Саймон.

Она всем корпусом крутанулась в его сторону:

– А тебе какое дело?

Он пожал плечами:

– Никакого.

С минуту она молча смотрела на него. Потом сказала:

– Что случилось, Саймон? Ты боишься?

Саймон промолчал. Он снова с деланым интересом взял в руки журнал.

Корнелия пробормотала:

– Боже, как я задержалась… мне нужно…

Она затеребила свое вязанье, уронила наперсток…

– Не уходите спать, – сказала Жаклин. – Мне тут нужна женская поддержка. – Она снова рассмеялась. – А вы знаете, чего этот Саймон боится? Он боится, что я могу рассказать вам историю своей жизни.

– Э-э… м-м… – мямлила Корнелия.

А Жаклин ясным голосом сказала:

– Понимаете, в свое время мы были помолвлены.

– Правда?

Корнелию раздирали противоречивые чувства. Ей было крайне неловко, и в то же время она была приятно возбуждена. В каком мрачном свете представал Саймон Дойл!

– Да, это очень грустная история, – сказала Жаклин; в ее негромко звучавший мягкий голос вкрались поддразнивающие нотки. – Неважно ты со мной обошелся, правда, Саймон?

– Иди спать, Джеки, – отрезал Саймон Дойл. – Ты пьяная.

– Если ты стесняешься меня, дорогой, уходи сам.

Саймон Дойл поднял на нее глаза. Рука с журналом подрагивала, но голос прозвучал жестко.

– Никуда я не пойду, – сказал он.

– Мне в самом деле… уже так поздно… – снова принялась канючить Корнелия.

– Никуда вы не пойдете, – сказала Жаклин. Она потянулась к ней и удержала девушку на стуле. – Оставайтесь и слушайте, что я скажу.

– Джеки! – взорвался Саймон. – Не позорься. Иди спать, ради Христа.

Жаклин так и взвилась на стуле. Прорвавшись, свистящим потоком заструились слова:

– Ты боишься, что я устрою сцену, да? Поэтому ты так по-английски держишься – такой ты сдержанный! Ты хочешь, чтобы я себя прилично вела, да? А мне плевать, прилично я себя веду или нет. Убирайся отсюда – и поживее, потому что я хочу выговориться.

Джим Фанторп аккуратно закрыл книгу, зевнул, бросил взгляд на часы, встал и неторопливо вышел. Очень английское – и абсолютно неубедительное поведение.

Снова повернувшись к нему, Жаклин уставила на Саймона яростно сверкающие глаза.

– Ты дурак, – заговорила она заплетающимся языком, – если думаешь, что я оставлю тебя в покое после такого обращения со мной.

Саймон Дойл открыл и закрыл рот. Он сидел, сохраняя выдержку, словно надеясь на то, что ее вспышка погаснет сама собой, если он не подольет масла в огонь, промолчит.

Речь Жаклин стала совсем нечленораздельной. Непривычная к столь откровенным излияниям чувств, Корнелия сидела обмерев.

– Я тебе говорила, – продолжала Жаклин, – что скорее убью тебя, чем отдам другой женщине… Думаешь, это были пустые слова? Ошибаешься. Я выжидала. Ты – мой. Слышишь? Мой собственный…

Саймон по-прежнему отмалчивался. Подавшись вперед, Жаклин шарила у себя в юбке.

– Я говорила, что убью тебя, значит, убью… – Она вздернула руку, что-то блеснуло, сверкнуло в ней. – Я застрелю тебя как собаку, ты умрешь собачьей смертью…

Тут только Саймон пробудился. Он вскочил на ноги, и в ту же минуту она спустила курок.