Вилы Иванов Алексей

Маленькие трагедии «транжементов»

Войско Пугачёва поднималось по Яику, словно косяк на нерест. И речными порогами стояли на Яике крепости-«транжементы». Они были небольшие, размером с футбольное поле. Квадратом шла куртина: невысокий земляной вал с оградой поверху. Внизу – ров. По углам выдвигались плечи бастионов, каждый бастион – с чугунной пушкой. Особые выступы куртин назывались редантами, дощатые площадки на бастионах – барбетами. Внутри крепости располагались казармы, цейхгаузы – склады оружия, пороховые погреба, храм и дом коменданта. Вроде бы – несерьёзное укрепление, но по степи не ходят пешком, а для всадников «транжемент» оказывался неприступным. Рядом с крепостями размещались форштадты – казачьи посёлки. Гарнизоны «транжементов» состояли из местных казаков и сменных солдатских рот.

Мыс, где стояла Нижнеозёрная крепость

Двигаясь на Оренбург, маленькая армия Пугачёва подступилась к маленькой крепости Рассыпной, которую защищал маленький гарнизон майора Веловского.

Бунтовщики поскакали на приступ. Крепостица звонко отлаивалась из четырёх пушчонок. Солдаты из ружей бабахали поверх брёвен ограды. Майор Веловский с бастиона махал платком, командуя залпами. Бунтовщики с гиканьем и пальбой носились вокруг крепости на конях, как на каруселях. Но за спиной у солдат крепостные казаки ломали ограду. И на очередном обороте бунтовщики бросили коней в ров, разбрызгали осенние лужи, взлетели на взрытую куртину и ворвались в крепоть. Пугачёв «взял на слом» Рассыпную.

Секунд-майор Иван Веловский и три офицера, отбиваясь штыками, отступили в избу. Распахнув окошки, офицеры отстреливались из пистолетов. Но казаки высадили шаткую дверь и вломились в горницу. Маленькую трагедию маленькой крепости высветил багрянцем огромный закат. Избитые и связанные офицеры видели, что их казаки-предатели уже на равных разъезжают среди бунтовщиков, а солдаты угрюмо стоят на плацу без шляп и париков, без ремней и ружей. Рядом – виселица. На коне бородатый самозванец, подбоченясь, ждёт присяги. Но человеку чести невозможно присягать самозванцу. Поп, атаман и офицеры вразнобой закачались над площадью в петлях, а солдаты покорно преклонили колени перед конём Емельяна Пугачёва.

История Рассыпной будет повторяться от крепости к крепости. Солдаты отбиваются, но казаки открывают бунтовщикам ворота. Крепость капитулирует, офицеров казнят. Маленькие трагедии Великой Степи.

В Рассыпной в плен к мятежникам попала жена майора Веловского Ирина. Она будет уговаривать солдат из бывшего гарнизона своего погибшего мужа бросить бунтовщиков и бежать в Оренбург. Но какой-то негодяй выдаст Ирину Веловскую, и потом, в Татищевой крепости, Пугачёв повесит жену офицера.

Нижнеозёрная крепость, ближайшая к Рассыпной, лежала на высоком мысу над Яиком. Она погибла так же, как Рассыпная. Комендант майор Захар Харлов с горсткой офицеров из орудия вёл огонь по мятежникам. Но Пугачёв только усмехнулся, глядя на эту жалкую оборону. Стоя на виду у канониров крепости, он даже не пригнулся. «Разве на царей пушки льются?» – хмыкнул он товарищам.

Мыс Нижнеозёрной крепости. Рисунок Пушкина

Когда крепостные казаки открыли ворота, Харлов понял, что пропал, и начал скатывать бочонки с порохом с обрыва в Яик. Бунтовщики влетели на бастион. Один из них рубанул майора саблей. Харлов упал. Но он не успел умереть от потери крови: его на руках донесли до виселицы и сунули головой в петлю.

Историю майора Харлова и его молодой жены через 60 лет после бунта узнает Пушкин. Он выйдет из тарантаса и поднимется на заросшую травой куртину былой крепости. Над осенним Яиком, над Великой Степью будут плыть журавлиные клинья. Тени облаков будут тихо стекать по белёсым склонам прибрежных гор. Пушкин поймёт, что ни чертополох во рву, ни Российская империя уже не помнят об отваге и чести майора из дальней провинции, о тоске и ужасе его юной жены. И Пушкин им всем напомнит о маленьких трагедиях «транжементов». В «Капитанской дочке» он сделает захудалую Нижнеозёрную крепость Белогорской крепостью – главной крепостью русской литературы.

Татищева крепость

Оренбургский губернатор Рейнсдорп давал бал. «Народ, который поёт и пляшет, зла не думает», – некогда поучала государыня. И вдруг посреди менуэта грянуло известие, что яицкие казаки опять взбунтовались, присягнули самозванцу, взяли Илецкую крепость и летят к Оренбургу. Офицеры кинулись в казармы, дам в обмороках разносили по каретам.

Через день из Оренбурга вышел отряд барона Христиана Билова: 200 солдат и 150 казаков сотника Тимофея Подурова. Но решимость барона кончилась за десять вёрст до Нижнеозёрной крепости. Билов послушал, как в осенней дали, в чистой тишине отчаянно грохочет пушка майора Харлова, и скомандовал ретираду в Татищеву крепость, самую надёжную в округе.

Эту крепость Оренбургская экспедиция заложила в 1736 году на впадении речки Камыш-Самарки в Яик. Здесь сходились три дороги: из Оренбурга, Самары и Яицкого городка. Татищев, командир экспедиции, приказал укрепить земляной «транжемент» бревенчатыми стенами и назвал крепость своим именем.

27 сентября 1774 года Татищеву крепость осадили мятежники Пугачёва. Из окон домов форштадта высунулись рыла бунтовских пушек. Гарнизоном «транжемента» командовал старый полковник Григорий Елагин. Солдаты Елагина и Билова и казаки Подурова заняли места на валах и батареях.

Ложбина на окраине села Татищево – бывшее русло Яика

Восемь часов по улочкам Татищевой крепости катался гром канонады. Ядра мятежников перелетали через куртину и звонко лупили в брёвна цейхгаузов. По лужам во рву поплыли свежие жёлтые щепки. «Транжемент» трясся от обстрела как от ужаса, но не сдавался. Пугачёв разделил своё войско пополам и приказал штурмовать Татищеву крепость с двух сторон.

В исцарапанную, старую подзорную трубу полковник Елагин увидел, что толпа мятежников, пригибаясь, бежит по правому берегу Камыш-Самарки. Елагин требовательно глянул на Билова. Барон отрицательно покачал головой: биться в чистом поле своих солдат из крепости я не поведу, пускай идут казаки Подурова.

Казаки Подурова выехали из крепости и угрюмо остановились посреди речки на виду у мятежников. «Против царя пошли, регулярщики?» – испытующе крикнули из толпы бунтовщиков. Речка бурлила вокруг конских ног, сносила хвосты лошадей. «Петру Фёдорычу предаёмся», – хмуро сказал Тимофей Подуров.

Пожилой оренбургский казак, он станет надёжным помощником Пугачёву. Умелым командованием он наведёт страх на гарнизон Оренбурга. Под горой Маяк он заманит в ловушку и сгубит симбирскую команду полковника Чернышёва. Однако через полгода князь Голицын разгромит бунтовщиков, и Подуров угодит в плен. А Пугачёв не вернётся отбивать сподвижника. Подуров проклянёт Пугачёва. Но зимой 1775 года их обоих казнят в Москве на одном эшафоте.

Офицеров потрясла измена Подурова. А Пугачёв ухмыльнулся и отдал приказ о штурме. Казаки двинулись на крепость, толкая перед собой возы с горящим сеном: прятались от картечи в густом белом дыму. Обозлённые солдаты палили из пушек и ружей. Но вечерний ветер перекинул огонь с возов через куртину, и в крепости запылали крыши цейхгаузов. Солдаты бросились тушить пожар, оголив оборону. На опустевшем реданте напрасно бил тревогу барабанщик. Мятежники рванулись к воротам, вышибли створки и вломились в крепость.

Врукопашную отбивались только офицеры. Полковника Елагина и бригадира Билова ранили. Немца-барона казаки не удостоили и казни – докололи на улочке, как бешеного пса. А Елагина и других офицеров вздёрнули на виселице. Жена старого полковника Анисья Семёновна с воем вырывала окровавленного мужа из рук бунтовщиков, и бабе тоже накинули на шею петлю.

Заброшенный степной мост, по которому проезжал Пушкин

Дряхлые яицкие «лыцари» потом расскажут Пушкину, что мёртвого Елагина мятежники сняли с виселицы, освежевали, как борова, и его салом мазали свои раны. Пушкин поверит этой сказке: озверение – неизбежное следствие бунта. Но ужас смерти пугал и без страшилок. Дым разгромленной и сожжённой Татищевой крепости тонкой пряжей растянулся над остывающей степью.

Капитанская дочка

Пугачёв сражался при Татищевой крепости дважды: в начале побед и в начале поражений. Пушкин тоже дважды посетил Татищеву: по дороге в Оренбург и по дороге обратно. Дорога вдоль Яика словно убеждала и Пушкина, и Пугачёва: Татищева крепость – это очень важно. А что в ней важного? Важна судьба семьи полковника Елагина – простая и страшная. Такова вся жизнь человеческая, в которой страшнее всего делать очень простой выбор.

Псковский дворянин Григорий Елагин 37 лет оттрубил на службе, вышел в отставку, а денег не было. И он, полковник, согласился на майорскую должность коменданта крепости. В бунт ему стукнуло уже 56. За полгода до мятежа Елагин выдал 17-летнюю дочь Татьяну за 39-летнего майора Захара Харлова, коменданта соседней Нижнеозёрной крепости. Бравый майор Харлов вместе с молодой женой пригрел и её 11-летнего братишку Колю: растил генерала.

Сразу и не понять, какого цвета общий сырт. Бурого? Синего? Жёлтого? Зелёного? Общего. Эти холмистые степи – удивительное пространство жизни для всех: для русских и нерусских, для кочевников и земледельцев. И пушкинская история тоже общая

Когда бунт подкатил к Нижнеозёрной, Харлов отправил Танюшу и Колю к отцу: Татищева крепость показалась Харлову надёжнее. Но бунтовщики взяли оба «транжемента». 26 сентября в петле погиб муж Татьяны, а 27 сентября на её глазах казнили отца и мать. На руках Танюши Харловой остался маленький брат.

Пушкину рассказали, что Танюша была невысокого роста, круглолицая и миловидная. В захваченной Татищевой крепости её приметил Пугачёв – мужик с горячей кровью, сыгравший с жизнью в чёт-нечет. Что на этом свете могло его попятить? Красивую офицерскую вдову Емельян прихватил с собой под Оренбург, а Танюша взяла и братика – с кем его оставишь в холодном, разорённом доме? Она была согласна на всё, даже на бесчестье, – ради братишки.

Через месяц Пугачёв перенёс лагерь бунтовщиков в Бёрдскую слободу. Бабу и мальчонку в телеге перевозили верные яицкие казаки. Но вдруг на полпути они остановили коней и велели офицерским детям сойти на дорогу. И потом с сёдел принялись палить по ним из пистолетов. Танюша и Коля повалились в грязь колеи.

Казакам лень было спешиваться, чтобы проверить, живы ли дворянчики. Покрутившись на конях вокруг упавших, казаки поскорей поскакали к Пугачёву – объявлять, что пленники сбёгли. А брат и сестра были только ранены. Но они боялись бунтовщиков и сползли с дороги, где их ещё могли бы подобрать добрые люди, спрятались за кустами, обнялись и насмерть вмёрзли в ледяную полночь степного ноября.

Потом Пугачёв узнал, что побега не было. Но сделанного не воротишь. Детей офицера замело порошей, однако ещё долго той зимой проезжие останавливались на знакомом повороте тракта и ходили смотреть на убитых. Мёртвая Танюша Харлова обнимала брата крепче, чем живая Таня обнимала казака Емельяна.

Эта история добила Пушкина – и вместо задуманной «Истории Пугачёва» из-под его пера полетела «Капитанская дочка». Старый полковник Григорий Мироныч Елагин подарил прекрасной пушкинской Маше, возлюбленной Петруши Гринёва, фамилию Миронова. А допросные листы Пугачёва донесли живую скорбь Емельяна по Тане: «убили её з братом за то, что я её любил. И я об ней сожалел». Пугачёв покаялся в своей вине за гибель полковницкой дочери, хотя мало ли у злодея-самозванца было грехов, чтобы сокрушаться ещё и об этом?

Пушка пугачёвцев из музея города Троицк

Казаки решили утешить Пугачёва и отправили к нему блудницу, которую взяли от гренадеров в обозе разгромленного генерала Кара. Пугачёв побаловался с девкой – и велел её повесить: потому что она «волочилась с конюхами и потом украла подсвешник серебреной».

Почему же казаки столь жестоко обошлись с Танюшей Харловой и Колей Елагиным? И почему безжалостный Емельян не отомстил убийцам? Да, мятежники вешали баб, даже беременных, но эти бабы, жёны убитых мужей, плевали в лицо самозванцу. А Танюша не плевала. Но её застрелили на грязной дороге. Всё потому, что у яицких казаков были свои планы на жену для казачьего императора.

Чувства Емельяна и офицерская вдова помешали планам казаков. И Танюшу принесли в жертву. А Емельян стерпел. Пока что яицкие казаки были его сильнее, и «улица» его оставалась «тесна». Чтобы победить казаков, ему надо будет потерпеть поражение от Оренбурга.

Оренбуржье: казачья Россия

От начала бунта прошло всего две недели, а бунтовщиков стало уже больше тысячи, у них было 20 пушек. Мятежники без боя прошли сквозь Чернореченский «транжемент», оставленный гарнизоном, и вышли к Оренбургу – главной крепости губернии, заполненной сбежавшими жителями посадов, войсками и артиллерией. Но Пугачёв сначала решил «зачистить» территорию вокруг города и прошёл по двум крупным селениям, что подпирали Оренбург плечами.

Слободу Каргалу в 1744 году основал губернатор Неплюев. Он поселил здесь торговых татар из-под Казани. Для Пугачёва татары на площади перед мечетью застелили осенние лужи коврами и распластались ниц, пока два знатных жителя под локотки бережно вели самозванца к царскому креслу. Так мусульмане встречают не батыра, имама или визиря, – так встречают падишаха, владыку улуса. «Жители встретили меня со всякою честию, яко царя, почему тут ни одного человека и не повесил», – скажет потом Пугачёв.

Мечеть в Каргале, где Пугачёв принимал присягу татар

В Каргале к своим яицкому и илецкому полкам Пугачёв добавит татарский полк. Атаманом Каргалы станет ушлый местный купец Муса Улеев. Осадной зимой Пугачёв повадится шастать в слободу к радушному Мусе, у которого всегда будет хмельное на выбор: буйная татарская буза или весёлая русская кумышка.

После Каргалы Пугачёв двинулся в Сакмарский городок. Крепость близ впадения реки Сакмары в Яик яицкие казаки построили в 1720 году, ещё до Оренбургской экспедиции. Узнав о приближении Пугачёва, атаман городка сбежал в Оренбург. Сакмарцы звали его обратно, но он не вернулся. Бунтовщики выволокли из церкви попа и велели зачитать бумагу, что пришёл царь Пётр Фёдорыч. Поп отнекивался – дескать, помер же царь, но попу ответили: жив он, «погребён вить другой». Поп, тоскуя, зачитал манифест Пугачёва. Казаки Сакмарского городка присягнули Емельяну. А Пугачёв назначил им атаманом попа.

У бунтовщиков была вера в казачью правду, а Христос её соблюдёт или Магомет – не важно. Имамов и попов пугачёвцы бестрепетно верстали в казаки. Однажды в крепости Бузулук атаман отправил местных попов исполнять своё поручение, а попы зароптали, отказываясь. «Ково же мне послать? – изумился атаман. – Неуж снова казаков нарядить, за которыми и без того много дела? А вас при всякой церкви по два и по три. Куда вас, дьяволов, беречь?»

Сакмарский поп прослужил атаманом недолго, сакмарцы упросили Пугачёва назначить им атаманом что-нибудь более похожее на казака. И Пугачёв отрядил в Сакмарский городок своего нового любимца – древнего старика Дубовского, который в Илецком городке признал в нём царя.

Слобода Татарская Каргала была основана как русский Гонконг XVIII века – центр торговли с исламской Азией. Купцам России татарский язык стал так же необходим, как французский – вельможам

В 1738 году Фёдор Дубовский служил атаманом станицы Дубовской на Волге, а станица была центром Волжского казачьего войска. Но чёрт дёрнул Фёдора пожаловаться на воровство войскового атамана Персидского. Приехали ревизоры. Атаман подмазал их, и они объявили жалобу Дубовского наветом. Фёдора кинули под кнут, а потом навечно сослали на Илек простым казаком.

Пугачёв ещё возьмёт на Волге станицу Дубовскую и обрушит авторитет клана Персидских. Хотя старику Дубовскому от этого не станет легче. Он угодит в плен и сгинет на каторге. А несчастный сакмарский поп получит плетей, потом его лишат сана и определят в церковные сторожа. Зато хитрый Муса Улеев, пугачёвский атаман Каргалы, вывернется из оренбургского каземата, отбоярится от следствия, вернётся домой и ещё долго будет торговать в Каргале как ни в чём не бывало.

Пока осада будет душить Оренбург, Пугачёв займётся переименованиями. Андрей Овчинников превратится в «графа Панина», Федька Чумаков – в «графа Орлова», Ванька Зарубин – в «графа Чернышёва». Сакмарский городок Пугачёв переименует в Петербург, Каргалу – в Киев, Бёрды, свою ставку, – в Москву. Так у «царя Петра Фёдорыча» появится собственная Россия. В конце XX века она сведёт с ума авторов «Новой хронологии».

Меняя названия, Пугачёв выстраивал параллельную реальность. Он словно форматировал мир, чтобы силой загнать действительность в уже готовую модель. Такой демиург, как самозванец Пугачёв, не мог не победить в информационной войне с императрицей Екатериной.

Манифест «Разбойничьей партии»

Разбойничьими партиями» власть называла отряды пугачёвцев. Но обычные разбойники не рассылают письма с призывами к бунту, а Пугачёв с первых дней взрывал народный разум посланиями, которые именовал «манифестами». Власть боялась их, как чёрт ладана. Такую прокламацию добрые подданные подкинули государыне Екатерине прямо в Зимний дворец в Рождество 1774 года.

В пугачёвщину вся Россия от императрицы до холопа читала только два вида текстов: Часослов и манифесты Пугачёва.

Казак Пугачёв был неграмотным и скрывал это, потому что царь-то грамоту знать должен. Не раз атаманы пихали «царя» в бок локтями, когда он, делая вид, что читает, держал письмо вверх ногами. Сохранился удивительный документ, где накаляканы бессмысленные детские завитушки, «не изъявляющие никаких литер»: это попытка Пугачёва научиться подписывать свои грозные указы.

Ещё на Узенях Пугачёв потребовал себе грамотея, и казаки нашли ему 19-летнего Ивана Почиталина, парня послушного и прилежного. На берегу степной реки Почиталин лёг пузом в некошеную траву и, высунув язык, сочинил первый манифест. Пугачёв полюбил своего усердного писаря и звал его ласково и по-отечески – Ванюшкой.

Ванюшка, титулуя самозванца, изощрялся как мог, чтобы убедить в его подлинности: «Я, великий государь анператор, жалую вас, Пётр Фёдаравич», «Доброжелатель, тысячью великой и высокой един великий император государь», «Российской державы содержатель».

Указы Ванюшки восходили к народным заклятьям: «Исправить бы тебе великому государю пять голубиц и тритцать бонбав, и ни жилеть бы тебе коний государевых. И никто же бы тебе за то не обидил, ни встрешнай, ни папиришнай. А ежели кто онаго обидит, тот приимит от великаго государя гнев». «Голубицы» – это гаубицы. Похоже, что в конце манифеста губы Почиталина шептали «аминь!».

И всё ж Ванюшка чувствовал потребность в творческом росте. В октябре 1773 года, уже под Оренбургом, Максим Шигаев добыл переплетённые в книгу правительственные указы. Максим и Ванюшка заперлись в избе и неделю упражнялись в составлении манифестов, «выбирая лутчия речи». Их творческий дуэт Пугачёв усилил крестьянином Петровым из Белорецкого завода: Пугачёв подивился, как складно написана жалоба Петрова. Три грамотея открыли секрет императрицы: надо апеллировать к опыту Петра Великого. Теперь воззвания Ванюшки разили слушателей наповал.

Пугачёв прикажет возить его манифесты, держа над головой, а подавать на острие пики или на штыке. Когда после оренбургского разгрома Ванюшка попадёт в плен, его осудят на каторгу пожизненно, хотя он не держал ни ружья, ни сабли: Екатерина хорошо разбиралась в литературе и беспощадно разбиралась с литераторами. «Бунтовщиком хуже Пугачёва» она назовёт Александра Радищева, автора «Путешествия из Петербурга в Москву».

Ванюшка строчил самозванцу указы, которые дворяне читали с хохотом, а простые мужики, «возникнув из мрака неведения», крестились и вставали на смертный бой. Не случись пугачёвского бунта, быть бы Ванюшке Почиталину великим народным поэтом.

Манифесты Пугачёва стали первой информационной войной в истории России. За чтение манифеста полагался кнут, за переписку и передачу – каторга. Палачи публично сжигали манифесты у позорных столбов. Засекречены были и копии для суда над мятежниками, и даже разрешения на копирование. После боёв солдаты обшаривали карманы убитых бунтовщиков в поисках не денег, а бумаг, где написана «вся правда».

Для идеологической победы власть не сумела найти аргументов. 17 октября 1773 года, через месяц после первого манифеста Ванюшки, Сенат издал указ, объявляющий ложными абсолютно все обращения к народу и от лица императора, и от лица императрицы, если обращения зачитаны с рукописного листа. Контроль над печатным станком был признан делом государственной безопасности.

Осень в Оренбурге

5 октября бунт подступил к Оренбургу. Своё войско Пугачёв повёл на штурм города шеренгой, чтобы казалось, будто мятежников много. Но с разбега приступ не удался, Оренбург отразил атаку: «начали из города жестоко картечами бить».

Губернатору Ивану Рейнсдорпу, датчанину, было 43 года. Он возглавлял губернию уже пять лет и зарекомендовал себя хорошим хозяйственником, но не знал особенностей пограничной службы и не доверял казакам. Свою карьеру Рейнсдорп сделал честно: выслужился из секунд-майоров в генерал-майоры и трижды был ранен в боях с пруссаками. Напрасно его потом обвинят в трусости. Скорее, он оказался служакой и тугодумом. Никакие артикулы не объясняли Рейнсдорпу, уже генерал-поручику, что делать, когда 2000 мятежников беспардонно берут в осаду крепость с гарнизоном из 1200 обученных солдат и офицеров, да ещё с 70-ю пушками. Как сражаться-то, если противник, вопреки всей военной науке, не ходит строем?

Оренбург старается удержать историческую память в своей структуре. «Лучевая» планировка центра осталась от крепости, заречная роща превратилась в парк, а в районе Форштадт в геометрии хайтека закодировано воспоминание о военной дисциплине

Коли мятежники не разумеют, что так воевать нельзя, значит, они – дикие животные. И генерал Рейнсдорп приказал насторожить вокруг города капканы. Казаки собрали их и написали Рейнсдорпу яростное письмо, в котором сообщили, что генерал «из бляди зделан». Тогда Иван Рейнсдорп предпочёл просто засесть за надёжными куртинами крепости и терпеливо ждать: пускай от начальства прибудет кто-нибудь поумней, чем он, и победит врагов, как положено по правилам войны.

Крепость Оренбурга лежала на плоской вершине большого холма над Яиком. Вершину опоясывал пятивёрстный насыпной вал высотой в два человеческих роста. На равных расстояниях его разрывали 12 выступов-бастионов. С дощатых барбетов в бревенчатые амбразуры глядели пушки. В город вели четверо ворот: Водяные, Сакмарские, Чернореченские и Орские. Крепость сроют в 1864 году.

Все улицы внутри крепости пересекались под прямым углом. Роль цитадели играл кирпичный Гостиный двор, в котором наружные стены были с бойницами. Город был забит народом, бежавшим от бунта. Пугачёвцы встали на виду. С куртин крепости сквозь промозглую морось офицеры смотрели, как на поле за рвом бунтовщики пируют, джигитуют и милуются с казачками форштадта – жилого предместья.

7 октября офицеры потребовали от Рейнсдорпа действий. Вскоре под треск барабана из крепости вышла колонна солдат и двинулась на стан пугачёвцев. Но орда мятежников вмиг обратилась в войско: по солдатской колонне картечью ударили пушки и разметали строй. На толпу солдат понеслась гикающая конная лава. Служивые кинулись обратно к воротам. Атака осаждённых не удалась. На вечернем военном совете у губернатора 11 участников из 12 проголосовали за оборону без всяких вылазок и рейдов.

Теперь очередь была за осаждающими. В версте от крепости над рекой Сакмарой стояла покатая гора Ак-Тюбе. В XIV веке на ней располагалась одна из непрочных ногайских столиц, где правил хан Басман. Потом оренбургские казаки соорудили здесь «маяк»: вышку с помостом. Если дозорный видел на горизонте пыль степной орды, он зажигал сигнальный огонь. Теперь на ханское кладбище мятежники закатили пушки и расставили их меж могильных камней, покрытых арабской вязью. 22 октября Маячная гора обрушила на Оренбург поток ядер. Но дожди залили городские пожары.

Гора Маяк в Оренбурге, заросшая и застроенная гаражами

Степи седели от инея. На Яике вдоль берегов заблестел ледяной припай. Белое небо проседало над Оренбургом от тяжести грядущих снегов. Надо было брать Оренбург – отбивать зимние квартиры.

2 ноября от горы Маяк к валам крепости по белым пятнам изморози, как по солончакам, двинулись чёрные толпы бунтовщиков с пушками. Они отбомбили вал, с криками посыпались в ров и полезли вверх на куртины, размахивая саблями. Гарнизон Оренбурга встретил их в штыки. И ещё вдруг ожил левый, «бухарский» берег Яика, где кудрявилась заречная роща, и загрохотал артиллерией. Там с ночи в ломких зарослях прятались орудия и закоченевшие егеря. Мятежников на скатах крепостных валов начало косить картечью, и они кубарем покатились обратно в ров. Оренбург устоял. С Общего Сырта к Яику плыли синие тучи зимы.

Из грязи в князи

К блокированному Оренбургу с разных сторон спешили войска государыни. Ближе всех оказался корпус генерал-майора Всилия Кара.

Из губернской Казани Кар вывел две тысячи солдат и ещё по пути собирал ополченцев. Он прошёл по Закамской линии крепостей до фельдшанца Кичуй, потом через Бугульму направился к верховьям речки Салмыш, вдоль которой и пролегала дорога на Оренбург. Бравый генерал беспокоился лишь о том, чтобы разбойники до его прихода не разбежались кто куда, как крысы из горящего амбара.

Но разбойники и не думали разбегаться. Навстречу генералу Кару Пугачёв направил казачий отряд Андрея Овчинникова и Ваньки Зарубина по прозвищу Чика. «Чика» – значит: «головорез».

После поражения от «регулярщиков» Ваньку бросили под кнут на Меновом дворе Оренбурга. Казак – не мужик, такого не стерпит. Оскорбление отсекло Чике прежнюю жизнь. Домой он не вернулся, ушёл на Узени, где и встретил Пугачёва, который говорил, что он царь. Он, понятно, врал, потому Ванька Чика и поверил ему: передал спасённое знамя погубленного бунта.

По дороге Чика и Овчинников встретили отряд атамана Хлопуши, который вёл под Оренбург полк и вёз пушки с Авзянских заводов. В ту эпоху пушка на поле боя по значению равнялась современному танку. Хлопуша щедро поделился пушками с казаками и дал в придачу авзянских бунтовщиков – умелых канониров.

Ноябрьская дорога, растоптанная войском до водяной черноты, длинными изгибами лежала на покатых белых склонах холмов. В лощине вяло журчал ещё не замёрзший Салмыш. Медное солнце остыло, как вчерашний самовар. Солдаты и казаки сошлись друг с другом 9 ноября на околице деревеньки Юзеевой.

Сражения XVIII века заключались в перестроениях войск. Это было важно, потому что ружья били метко лишь на сотню саженей, а перезаряжать их нужно было слишком долго: один «плутонг» – взвод – стрелял, три других возились с перезарядкой. Артикул предписывал солдатам ходить колонной, атаковать шеренгой и шагом. Запрещалось под картечью рассыпать строй, а при ружейной стрельбе стрелкам нельзя было даже поворачиваться боком. Барабанщики передавали команды офицеров треском барабанов как азбукой Морзе. Но балет под барабаны срабатывал в бою только тогда, когда и противник вёл себя подобным образом.

На ровных снежных лугах речки Салмыш генерал Кар выстроил свой безупречный парад, словно играл в солдатиков, а бунтовщики и не подумали ответить тем же. На окрестных высотах раззявили зевла авзянские пушки. Артиллеристы Кара отстреливались, но заводские канониры метко лупили по вражеским батареям, и разбитые пушки солдат валились набок, словно убитые кони. А потом на солдат со всех сторон дьяволами налетели бешеные казаки с опущенными пиками.

Река Салмыш у деревни Юзеево

Генерал Кар этого не ожидал. Он начал размеренно отводить свой корпус в деревню, но ядра бунтовщиков безжалостно взрыли Юзееву: расшвыривали бревёшки домишек, разбрасывали снопы камыша с кровель, распахивали улочки. И тогда войско побежало, бросив обоз.

Через три дня потрясённый Кар привёл свой разгромленный и помороженный корпус в Бугульму, как попало сдал солдат генералу Фердинанду Фрейману и самовольно уехал в Москву. Государыня была в бешенстве. Василия Кара вышибли из армии, не видя в нём впредь «прочности». Оставшиеся три десятилетия жизни покрытый позором генерал проведёт в мрачном затворничестве в своих имениях.

А в глазах Пугачёва Зарубин и Овчинников стали великими полководцами. Меньшими силами они разбили корпус российской армии, а российская армия была тогда лучшей в мире. Ванька Чика и Андрюха почикали усатого енерала с медалями, привезли обоз и пленных, – ай да казаки, ай да молодцы, любо!

Андрея Овчинникова Емельян Иваныч оставит при себе, а Ваньку Зарубина отправит на другой фронт. Пугачёв будет руководить бунтом от Яика до Волги, а Чика – от Камы до Тобола. Он станет фигурой, равновеликой Пугачёву.

Из князи в грязи

В бою у деревни Юзеевой под ноги казакам бросил свою шпагу подпоручик Михаил Шванвич. Его бы закололи в горячке, но сдавшиеся солдаты схватили казаков за пики: пощадите ихнее благородие! Добрый человек молодой офицер!

Вскоре желторотого дворянчика поставили пред огненными очами Емельяна Пугачёва. «Поцелуй злодею ручку!» – шептали юному Шванвичу, как пушкинский Савельич шептал юному Петруше Гринёву. Шванвич поцеловал.

Он был не первым дворянином, который принёс присягу Пугачёву. Несколько дворян уже служили самозванцу. Пугачёв хотел иметь не только казачьи полки, но и солдатские, профессиональные. Под Оренбургом у него скопилось много взятых в плен солдат – им были нужны офицеры. 18-летний Шванвич приглянулся Емельяну более прочих: он не морщил нос и не поучал. Потом следователь запишет слова Пугачёва о Шванвиче: «умеет говорить многими языками и может способной быть к установленной в то время злодейской коллегии».

У мятежников Шванвич быстро сделал карьеру. Пугачёв назначил его командиром всех своих солдатских полков, где служба строилась по армейскому образцу, а не по казачьему. Юнец проявил стальную выдержку, и никто не узнал, какие бури бушевали в его душе. Шванвич не сошёлся ни с кем: казачьи атаманы ему были не ровня, а с другими дворянами ему, видимо, было невыносимо стыдно.

Шванвич ощущал всю низость своего служения самозванцу Петру Фёдорычу, ведь по дворцовой легенде императора Петра III ремнём ружья задушил его отец, гвардии поручик Александр Шванвич. Убийство царя организовал граф Алексей Орлов. Потом Александр Шванвич вызвал Орлова на дуэль, ранил, и за это был сослан в гарнизон захолустного Оренбурга.

В бессильной злобе юный Шванвич сочинил про Пугачёва издевательскую байку. Будто бы, обложив Оренбург, Пугачёв зашёл в Георгиевскую церковь предместья Форштадт. Храм был полон народа. Протолкавшись сквозь толпу, Пугачёв бесцеремонно впёрся в алтарь, уселся на престол и нагло заявил: «Давненько не сидел я на престоле!» Русский человек XVIII века не путал церковный престол и царский. Шванвич пытался выдать Пугачёва за дикаря, но Пугачёв не был «грядущим хамом».

Пушкин от души похохотал над этой сказкой, но не включил её в «Историю Пугачёва», хотя щедро включал другие предания. Чутьё к правде было для Пушкина важнее «красного словца». Это чутьё к правде приведёт к тому, что Пушкин ради чести пожертвует жизнью. А вот Шванвич – не смог.

Дом казачьего офицера в Степной крепости

Когда дела мятежников пойдут плохо, офицеры, что служили самозванцу, затеют заговор. Их выдадут. Пугачёв прикажет вздёрнуть изменников на виселице. Но Шванвича среди них не будет. Он благоразумно уклонится от заговора. С хладнокровием самурая он дождётся решительного разгрома бунтовщиков князем Голицыным под Татищевой крепостью, сбежит в суматохе общей паники и сдастся правительственным войскам.

Это спасёт ему жизнь, но не честь. По приговору Сената и самой государыни Михаила Шванвича лишат дворянства и навечно сошлют в Сибирь. Он молча доживёт свой век и умрёт в Туруханске в 1802 году. А вот его отец поручик Александр Мартынович после суда над сыном подаст прошение о возвращении на службу, хотя ему исполнится 50 лет, и до смерти, замаливая сыновий грех, будет служить командиром батальона в Кронштадте.

В советское время о Шванвиче говорили неохотно, с намёком, что Шванвич – прогрессивный дворянин, которому не хватило духа идти до конца, почти что декабрист. Пушкин сочувствовал Шванвичу: в «Истории Пугачёва» он писал о молодом подпоручике с тактом человека, который тоже может оказаться слабым. Но в «Капитанской дочке» Пушкин не уступил жалости. Да, судьба несчастного Шванвича породила историю Петруши Гринёва, но сам Шванвич стал прототипом не Гринёва, а подлеца Швабрина. Потому что никуда в жизни не деться от простого и беспощадного правила: береги честь смолоду.

Бёрды: казачья Москва

В начале ноября войско Пугачёва, подгоняемое первой метелью, отошло от Оренбурга на пять вёрст и обосновалось в Бёрдской слободе. Здесь тоже был «транжемент» с бастионами и пушками. В то время река Сакмара текла прямо под крепостным валом. Ныне эта слобода – скромная окраина Оренбурга, а на полгода бунта Бёрды стали самым жутким селением России: чистилищем для дворян.

Чистилище заработало 14 ноября. В Оренбург прорывался корпус полковника Петра Чернышёва. Комендант Симбирска, Чернышёв вёл 1100 солдат при 15 пушках. Он совсем чуть-чуть не добрался до цели. Под Оренбургом к нему явился казак Подуров и пообещал указать корпусу дорогу, свободную от бунтовщиков. Полковник поверил, ведь перед ним был оренбургский старшина, а не яицкий.

Памятный знак в Бёрдах на месте «золотой избы» Пугачёва

Подуров завёл корпус в засаду под горой Маяк. Мятежники рухнули солдатам на головы. Весь корпус угодил в плен. Полковника Чернышёва схватили «в сером кафтане, сидящего на козлах» – он успел переодеться в ямщика, но его опознали по белым дворянским рукам. Мглистым вечером на площади в Бёрдах мятежники повесили Чернышёва и 30 его офицеров.

В Бёрдах мятежники расстарались для самозванца: избу казака Ситникова оклеили золотой бумагой, взятой в ограбленном бухарском караване, и на гвоздик подцепили портрет царевича Павла. Под ним время от времени Пугачёв плакал от горькой отеческой кручины. Стерегли «золотую избу» особые «гвардионцы» с топориком и булавой – ряженые из русских сказок. Российская элита не вывела народ из мифа – и получила Бёрды с «гвардионцами» и виселицами.

Нынешние Бёрды – скромный посёлок на окраине Оренбурга, тихий, одноэтажный и зелёный. Трудно вообразить, что зимой 1773 года в этой станице мятежники открыли ворота в ад

Пугачёв решил брать Оренбург осадой: не мытьём, так катаньем. Город со всех сторон стерегли разъезды конных башкир. А в Бёрдах несли караул казачьи пикеты – правда, пароля не было: пропускали всех, кто называл себя магическим словом «казак».

Пугачёв учредил «Государственную военную коллегию». Она ведала всеми делами бунта: боевыми действиями, порядком на станах и жалованьем казаков, если удавалось разжиться звонкой монетой. Войско составили два десятка полков: яицкий, илецкий, оренбургский, татарский, башкирский, калмыцкий, рабочий и другие. Походную канцелярию – главный штаб – возглавил Овчинников.

В Бёрдах Андрей Овчинников привёл к Емельяну «ворона» – яицкого казака Афанасия Перфильева, посланного убить Пугачёва самим графом Алексеем Орловым. Друг Андрюха убедил друга Афоню перейти на сторону друга Емели. Перфильев станет полковником и дойдёт с Емельяном до последней битвы, а потом будет скитаться по степи и попадёт в плен. Его казнят вместе с Пугачёвым.

У «коллегии» Пугачёва был и суд, которым правил старый казак Витошнов. Он сам и его сын-есаул оказались у Пугачёва не по своей воле: в Яицком городке бунтовщики за узду утянули их коней к Чагану. Витошнов присягнул самозванцу, а сын – нет, и его казнили. И теперь суд Витошнова не знал пощады. Каждый день в Бёрдах вешали и вешали врагов – офицеров, солдат, казаков, мужиков и баб. Овраги вокруг слободы были завалены трупами. После оренбургского разгрома Витошнов будет схвачен властями, но сразу умрёт в тюрьме, не дожидаясь неизбежного четвертования.

Жизнь мятежников в Бёрдах наладилась, но Пугачёву всё было не по душе, и каждый вечер в «золотой избе» бушевали попойки. Лучины задыхались в угаре, пролитая брага текла по столам, атаманы сидели подле «царя» в шапках и пели тягучие бурлацкие песни. Это походило на чёрную мессу еретиков или на вой тоскующих смертников.

Через 60 лет в эту избу, наклонившись под притолокой, войдёт Пушкин. В Бёрдах Владимир Даль соберёт ему стариков. Червонцы растопят недоверчивость «лыцарей», и седые казаки расскажут о мятеже. Пушкин заслушается историями старой казачки Ирины Бунтовой, которая сама 13-летней девочкой видела все ужасы самозванца. Двужильная старуха Бунтова переживёт и Пушкина тоже – умрёт в 1854 году от холеры, которую остановит лишь Табынская Богоматерь.

Домик в Бёрдах на месте избы старухи Бунтовой

А наутро старики спохватятся. Кто же им платил? Чернявый, ногти длинные… Завязав пушкинские червонцы в платок, перепуганные «лыцари» посеменят к начальству, отдадут деньги и покаются, что согрешили, потому как приезжал к ним «должно быть антихрист». А кому ещё любо знать о Пугаче, сатанаиле, которого 10 декабря далёкого 1773 года отлучили от церкви и предали анафеме?

Невольники чести

Оренбург звал на помощь, и помощь спешила со всех сторон. Пока пугачёвцы громили корпус полковника Чернышёва западнее Оренбурга, с востока, смяв пикеты Ваньки Чики, в город прорвался отряд бригадира Алексея Корфа: 2500 солдат и 22 пушки. Пугачёв так разозлился, что едва не повесил Чику-Зарубина.

Корф пришёл из Верхнеозёрной крепости – главной на дистанции Оренбург – Орск. Крепость стояла у Маячной горы чуть в стороне от Яика. Здесь собирались правительственные команды из Челябинска, Орска и Тобольска. Пугачёв не мог не ударить по Верхнеозёрной. 18 ноября из-под Оренбурга выдвинулись два полка: три тысячи бунтовщиков. Их вели атаманы с прозвищами Хлопуша и Шара – один каторжник, другой пастух.

В покатых оренбургских степях высятся казачьи горы-маяки, вроде Маячной горы у верхнеозёрной крепости. Горизонталь степи бессмысленна без вертикалей этих гор, как пространство – ничьё и никакое, если его не держат отвага, присяга и честь

Ещё два месяца назад калмык Шара был в Илецком городке крепостным батраком старшины Андрея Бородина. Бородин бежал в Оренбург. А Шара собрал по степи табун своего хозяина и пригнал Пугачёву 250 коней. Пугачёв произвёл Шару в полковники и назвал Андреем Бородиным. Шара обомлел. Никто доныне не считал его за человека, а тут сам царь Пётр Фёдорыч сделал его сразу казаком!

Шара и Хлопуша прошли вверх по шумной реке Сакмаре, которая бурлила, сопротивляясь ледоставу. Вдоль гребня Гирьяльского хребта Шара и Хлопуша выбрались в широкую долину Яика к Маячной горе и к строптивой крепости Верхнеозёрной.

Маячная гора у крепости Верхнеозёрной

Её комендантом был немолодой француз, военный инженер Отто де Марин. Под его командованием было 800 защитников при 19 пушках. С такими силами настоящий француз отобьётся от сатаны, а не только от бунтовской швали. И де Марин отважно отбивался. Огнём орудий и мушкетов разили четыре бастиона и оба реданта крепости Верхнеозёрной. Мятежники откатились. Это было 23 ноября.

Шара и Хлопуша написали Пугачёву донесение. 26 ноября сам Пётр Фёдорыч с войском пожаловал к «транжементу» француза. Пугачёв хотел мести. В Верхнеозёрной крепости под защитой де Марина осталась жена бригадира Корфа, который привёл подкрепление в блокированный Оренбург, и Пугачёв задумал казнить эту бабу: пускай бригадир Корф пожалеет, что ушёл из своего «транжемента».

Калмыку Шаре было стыдно, что государь наградил его честью, а он подвёл. Шара с саблей в руке первым кинулся на бастион, чтобы государь увидел его преданность. В схватке у пушек штык канонира ударил Шаре в грудь. Обливаясь кровью, Шара упал на доски барбета. Де Марин отбил и второй штурм.

Пугачёв хмуро поглядел на неприступные куртины дерзкого француза и решил плюнуть на крепость Верхнеозёрную. Утром войско мятежников молча потекло в распадок горы Верблюжки, а вечером оно уже налетело на соседнюю крепость – Ильинскую. Туда только что вошла тобольская команда секунд-майора Ефрема Заева. Не сбросив походных ранцев, тобольские солдаты высунули ружья в амбразуры и пальбой отбросили атаку. Пугачёв взбесился.

29 ноября пушки мятежников исколотили Ильинскую крепость ядрами, потом казаки бросились к разрытым укреплениям. Ильинский «транжемент» дрался что было сил. Двести тоболяков упали убитыми на мёрзлую землю валов и бастионов, замертво скатились с откосов в стылые лужи. Казацкая сабля рассекла голову Ефрема Заева. Ильинская крепость пала.

Пугачёву привели взятых в плен офицеров. Среди них был и сын Заева недоросль Иван. Офицеры не могли предать своих погибших солдат, а сын не мог предать отца. Дворяне перекрестились и сказали, что Пугачёв – вор и самозванец. Их повесили.

А потом мятежники ушли. Верхнеозёрная до весны стояла под ударами из-под Оренбурга, но де Марин удержал крепость, как и требовала честь офицера и дворянина. В его крепости в плену умер от ран отважный калмык Шара, что за два месяца тоже прошёл свой путь чести. А в Оренбурге от голода умер хозяин Шары илецкий старшина Андрей Бородин.

После бунта французский офицер Отто де Марин купит себе сельцо возле Степной крепости и станет мирным русским помещиком Демариным. Память о нём и ныне хранит большое село Демарино в Челябинской области. Если бы все помещики державы оказались такие, как Демарин, в России не стряслась бы пугачёвщина.

Оборона Челябинска

Поход Пугачёва на Верхнеозёрную крепость принёс повстанцам совсем другую победу: победу над Челябинской крепостью.

В Гирьяльском редуте, на пути к твердыне де Марина, пугачёвцы окружили отряд исетских казаков из Челябы, которые шли на помощь Оренбургу. Челябинцы подумали и сдались: подняли пики и повязали своих атаманов. Снежные вихри с хребта Гирьял засвистели вокруг новых виселичных столбов. А Челяба осталась без пушек и почти без войска – с одним лишь малым гарнизоном.

Челябинский воевода Алексей Верёвкин схватился за голову. Его крепость – центр огромной Исетской провинции. 50 тыщ рублей лежало в сундуках провинциальной канцелярии, и в гостином дворе – ещё на 150 тыщ товара. Кто будет защищать казну и добро?

Верёвкин боялся не Пугачёва, а Чику-Зарубина, который атаковал Уфу. Для охраны Челябы от Чики Верёвкин послал казаков в Чебаркульскую крепость и в Кундравинскую слободу. Но казаки переметнулись к Зарубину. А Чике заниматься Челябой было недосуг. На Челябу Чика отправил полковника Ивана Грязнова.

Грязнов прошёл через Урал, как рыбацкий бредень: загребал всех, кто мог и хотел воевать. В слободах он набрал мужицкую пехоту, в башкирских аулах – конницу, на горных заводах – канониров с пушками.

Купцы, что укрылись в Челябе, упали Верёвкину в ноги: придумай хоть что-нибудь! И воевода на свой страх и риск принялся тормозить в Челябе все отряды, что проходили мимо на выручку Оренбургу. Так у Верёвкина появилась артиллерийская команда и рота тобольских рекрутов отважного поручика Федота Пушкарёва.

Но заговор зрел и в самой Челябе. Атаман Уржумцев и хорунжий Невзоров за углом воеводской канцелярии шептали исетским казакам, что им, «бедным родственникам», надо брать сторону яицких братьев. Увидев, что крепость копит силы для обороны, зачинщики ударили в набат. Молниеносным броском мятежные казаки захватили орудия и взяли в плен воеводу Верёвкина. Но Пушкарёв поднял своих рекрутов в ружьё. На площади у бревенчатой ратуши пушкари и пушкарёвцы сшиблись с казаками, отбили пушки и освободили воеводу. Улочки Челябы насквозь прожгла картечь. Мятежные казаки бросились вон из крепости. Атаман Уржумцев и ещё 67 бунтовщиков попали в плен.

Хорунжий Наум Невзоров привёл уцелевших казаков в войско Ивана Грязнова, который уже подходил к Челябе. А в крепости обезумевший воевода Верёвкин вешал бунтовщиков и целый день без передышки пытал Уржумцева, пока атаман не умер в луже крови.

8 января 1774 года войско Грязнова с марша атаковало крепость Челябу, но тобольские рекруты поручика Федота Пушкарёва отбили штурм. Обмётанные инеем бревенчатые стены Челябы тарахтели с раскатов беглой ружейной пальбой. Двухъярусные башни из-под нахлобученных тесовых шатров громыхали орудийными залпами. Над шатрами в сизом небе зимы топырили крылья деревянные двуглавые орлы.

Три дня подряд Грязнов бросал свои отряды на приступ. В одну из ночей хорунжий Невзоров отправился к крепости уговаривать бывших товарищей сдаться и открыть ворота. Ворота открылись – Невзоров вошёл, ожидая покорности, – и его повязали; наутро его повесили. Челяба не желала капитулировать. А к ней сквозь бунтующую провинцию шагало сибирское войско генерала Деколонга.

Лифляндскому шляхтичу Ивану Деколонгу было 57 лет. За долгую службу он воевал с немцами, поляками и горцами, но талантов не проявил. Зато был честен, спокоен и разумен. И сибирский губернатор Денис Чичерин направил войска генерала Деколонга спасать оренбургского губернатора Ивана Рейнсдорпа.

12 января Грязнов отвёл свою армию в крепость Чебаркуль, а Деколонг вступил в Челябинскую крепость. Воевода Верёвкин снял с виселицы тело Невзорова, и «тот скверный труп с надлежащей народу публикацией» провезли в дровнях через всю крепость, полосуя кнутами, а потом бросили в ров без погребения. Воспрянувшие духом защитники Челябы уверовали, что генерал Деколонг спас их крепость. Но получилось наоборот.

Подполковник-грубиян

Весь декабрь 1773 года Пугачёв провёл под Оренбургом. Бунт забуксовал: Оренбург держался стойко. Досаждало и то, что на задворках мятежа огрызался Яицкий городок, где в «транжементе» прямо в центре городка засел непокорный подполковник Иван Симонов с двухтысячным гарнизоном и 22 пушками. Пугачёв понимал, что может повести казаков на Москву, даже если Оренбург не покорится, но казаки никуда не уйдут с Яика, пока не покорён Яицкий городок.

В декабре пугачёвский атаман Михаил Толкачёв собрал по крепостям Нижне-Яицкой линии пушки и казаков и попробовал выкурить Симонова, но тот отбился. Ярким Рождеством 1774 года государь Пётр Фёдорыч оставил Оренбург и явился в Яицкий городок личной венценосной персоной.

На «транжементах» Пугачёв научился ломать русскую дворянскую честь. Ему противостояли только датское солдафонство Рейнсдорпа и французская дерзость де Марина. Но русский офицер Иван Симонов, грубиян и пьяница, уже наплевал на дворянскую честь, когда 19 сентября, в самом начале бунта, не вышел на бой к Чагану. С таким противником Пугачёв ничего не мог сделать.

Дом «царского тестя» казака Кузнецова в Уральске

Симонов без всякого благоговения приказал стащить припасы и порох в подвал Михайло-Архангельского собора. На колокольне установил батарею, и храм поздравил паству не рождественским благовестом, а канонадой. Своим солдатам Симонов посоветовал жрать конину. Калёными ядрами он выжег в городке вокруг своего «транжемента» 255 казачьих домов с усадьбами, чтобы супротивник не подполз к обороне тайком.

Пугачёв послал Симонову приказ «выйти из кремля» и, не надеясь на сдачу гарнизона, распорядился рыть подкоп под батарею. Казаки взялись за лопаты. Через две недели подкоп был готов. 20 января подземный взрыв подбросил пушки «транжемента», словно лодки на волне. Пугачёв поднял над головой саблю и повёл казаков в атаку на куртины.

На колокольне хрипло орал небритый, похмельный подполковник в съехавшем набок парике. Колокольня, словно артиллерийская башня крейсера, извергала залпы. Солдаты стреляли из ружей, бежали, кричали, кидались в штыковые. Казаки под пулями забирались на бастионы – и скатывались обратно. «Транжемент» отбился.

Раздосадованный Пугачёв бросился в сани и на неделю уехал из Яицкого городка. Сапёры мятежников лихорадочно рыли новый подкоп – теперь уже под колокольню. В промёрзших землянках «транжемента» солдаты на кострах топили в котелках снег и варили сапоги. Грязный, нечёсаный Симонов, отогревая дыханием чернила на пере, писал донесения, не надеясь, что они будут донесены.

Пугачёв отметил своё возвращение гульбой – напоказ голодающим защитникам. «Транжемент» несколько раз гавкнул пушками. А 19 февраля новый взрыв потряс берег Чагана. Вороны, что отъелись на мертвечине, повалились с колокольни замертво. Однако Симонов уже знал от перебежчика, что мятежники рванут колокольню. Всю ночь солдаты выносили из подвала собора припасы и снимали пушки с верхотуры. Пустая колокольня от взрыва треснула, но не рухнула. Мятежники взвились на куртины, рассчитывая увидеть ужас и разрушения, а их встретили дружным огнём. Симонов опять отбился.

Мрачный Пугачёв уехал, и в третий раз вернулся только 8 марта. Дела шли плохо, и ему хотелось хоть какой-нибудь победы. Но ничего не изменилось. Грубиян Симонов встретил Пугачёва вылазкой голодных солдат. Вымещая гнев, Пугачёв сам рубил атакующих саблей.

Михайло-Архангельский собор в Уральске, который взрывали пугачёвцы

14 марта со стороны Чагана в «транжемент» прилетел бумажный змей с письмом Пугачёва. Симонов прочитал послание и спокойно отметил в гарнизонном журнале: самозванец «угрожал зверояростию своею проклятою злобою». Вместо ответа «транжемент» бахнул из пушки. Пугачёв молча принял это и утром уехал.

«Транжемент» простоит в осаде ещё месяц, до подхода войск генерала Павла Мансурова. Осенью того же года Пугачёв снова увидит треснувшую колокольню Михайло-Архангельского собора: Пугачёва привезут в Яицкий городок связанного. А грубиян Симонов после пугачёвщины станет обер-комендантом губернского Белгорода и бригадиром.

Атаманская дочка

Казаки желали сами верховодить бунтом, но Пугачёв набирал собственную силу. Разный мятежный народ, что приходил под Оренбург в Бёрды, не знал, кто в бунте первый, и служил не казакам, а самозванцу – то есть, Пугачёву. Емельяна следовало покрепче привязать к казачьему интересу. Для этого казаки решили женить Пугачёва: будто подменить царский венец брачным.

В жёны Емельяну яицкие хитрецы подобрали молоденькую девку Устинью Кузнецову. Её отец, отставной казак Пётр Михалыч, бунтовал в 1772 году и многим важным людям Яика приходился роднёй. Такой не предаст и проследит за новым зятем. Пётр Михалыч согласился с планом.

Емельян не был парнем, который женится по указке батюшки, но сейчас замысел казаков пришёлся ему по руке. К Оренбургу приближались войска князя Голицына, и Емельян тоже хотел породниться с казаками, чтобы те не выдали его князю, спасая свои головы. Пугачёв приехал в Яицкий городок брать «транжемент», а в доме Петра Михалыча ему приготовили смотрины Устиньи и сразу устроили сватовство.

Здесь неизвестно, кто кого переиграл: казаки – Пугачёва, или наоборот. На венчании не супруги клялись в верности друг другу, а вся свадьба клялась в верности бунту. Мрачный получился праздник. По степям свистела пурга, рвала на клочья дымы из печных труб. Пьяный городок пел и плясал – воистину, «последний раз гуляем». А посреди городка молча вздымались обледеневшие валы осаждённой крепости. Там люди умирали от голода, а здесь брага текла по усам.

Крепость Корела

Низкую горницу освещали церковные свечи, а собор стоял за куртиной, и с коренастой колокольни чугунная пушка целилась в снежную крышу кузнецовского дома. Вместо венчального благовеста – картечный визг. Губы невесты холодны, как крест, который целуют перед казнью. И весёлые гости тотчас растерзают жениха, если он поступит по-своему или перестанет побеждать.

Невеста сидела, опустив глаза. С какой стороны ни глянь, жених уже был женат. У казака Емельяна была супруга Софья, у царя Петра Фёдорыча – супруга Екатерина. Но Пугачёв объявил, что десять лет живёт с Катеринкой порознь, а по-божески хватает и семи годов, чтобы считаться разведённым. И потом произвёл сестру Устиньи и её подружек во фрейлины и статс-дамы.

Емельян Пугачёв не был подлецом. Он взял от Устиньи то, что ему навязали, но ничего лишнего. Отношения Емельяна с Устиньей, похоже, сложились отчуждённо-сдержанные. Когда в марте Пугачёв ушёл из Яицкого городка отражать атаку князя Голицына, Устинья осталась в отцовском доме. Больше она не увидит супруга: её арестуют в апреле, когда Емельян укроется в Башкирии.

Женитьбу «царя» народ расценил как признание в самозванстве. Простые казаки считали, что до свадьбы Пугачёв «воевал счастливо». Дескать, войска князя Голицына тоже сдались бы ему, как все прочие, но солдаты узнали про женитьбу – и поняли, что Пугачёв не Пётр Фёдорыч: от живой жены не женятся. Капитуляции теперь не жди.

У казаков Устинья будет виновата в разгроме. У мужа Емельяна – в смерти Татьяны Харловой. У государыни Екатерины – в самозванстве. У бога – в обмане венчания. Судьба атаманской дочки окажется не лучше судьбы капитанской дочки. И эта судьба не дозволит Устинье пожаловаться хотя бы одним словечком.

Пугачёвщина разметалась по времени и пространству. Далёкая от Яика Прибалтика помнит мучеников мятежа, и суровая крепость Корела, построенная при Иване Грозном, – тоже участница великого бунта

Власть не пощадит ни «царского тестя», ни «царицу-казачку». Пётр Михалыч умрёт в оренбургской тюрьме, а Устинью сошлют в крепость Кексгольм, в древнюю Корелу. Всю свою безрадостную жизнь Устинья проведёт на холодной Ладоге в одном каземате с Софьей Пугачёвой.

Каземат семьи Пугачёва в крепости Корела

Через много лет после смерти Устиньи по Яику вдруг прошелестит слух, что в Кексгольме Устинья родила от Пугачёва сына. Ребёночка забрала Екатерина и «подарила» его какому-то бездетному королю, чтобы унаследовал престол. Эта наивная сказка – жалкая попытка народа переиграть печальную историю несправедливости по-хорошему.

Осада Оренбурга

Нынешний Оренбург – большой степной город, подпоясанный неширокой тёплой рекой и продутый горячими ветрами. Он весь в пыльной зелени, чуть смуглый от загара, ненавязчиво-многоэтажный, разнообразный лёгкой азиатской пестротой. Он с достоинством изжил в себе травму бунта и ничем не похож на Оренбург образца 1774 года.

Тот город был обширным плоским селением высотой в один этаж. Зимой он был чёрно-белым, как голод и дисциплина. В осаде его держали не столько пугачёвцы, сколько дикие степные снега. Сквозь них можно было пробраться только по наезженным санным трактам, а на трактах дежурили конные разъезды башкир и калмыков, готовых в любой миг свистнуть подмогу из Бёрдов. Караульные солдаты Оренбурга угрюмо вышагивали по валам туда-сюда от бастиона до бастиона и смотрели, как по окоёмам ходят огромные сизые бураны.

Вопреки решению военного совета от 7 октября, губернатор Рейнсдорп несколько раз дозволял своим офицерам вылазки против мятежников, но каждый раз это кончалось плохо. Мятежникам тоже было скучно, и они дрались охотно и с азартом.

Главный бой осаждённые решили дать, когда Пугачёв укатил в Яицкий городок. 13 января из Оренбурга, хрустя снегом, вышли три колонны: 1700 солдат и 400 казаков на отощавших лошадях. Канониры тянули 29 заиндевелых пушек. Войско медленно побрело к Бёрдам. Разбойничье гнездо оживилось: наконец-то потеха! Пугачёвские полковники Хлопуша, Максим Шигаев, Тимофей Подуров и Дмитрий Лысов второпях опохмелились и вскочили на коней. Мятежники потащили к оврагу пушки. Казаки шомполами выбивали лёд из стволов ружей и пистолетов.

Оренбургские колонны подошли к оврагу, что отделял Бёрды от Оренбурга. Солдаты глянули вниз и увидели кучи мёрзлых трупов. И тут другой берег оврага взорвался залпом из шестидесяти орудий. Войско словно очутилось в лесу из снежных фонтанов. В овраг полетели оторванные ядрами руки и головы солдат. А едва фонтаны рухнули, во фланг колоннам врезалась конница мятежников.

Восстановленные Водяные ворота Оренбурга

Мятежники на пиках донесли солдат обратно до Оренбурга и бросили за ворота. На растоптанной дороге осталось три сотни убитых и 13 пушек. Валы и бастионы крепости заполошно затрещали ружейной пальбой, не давая мятежникам ворваться в город, но те и не думали, довольные одержанной победой. Больше осаждённые не пытались ударить по Бёрдам: «однакож свалки бальшой не было».

Рейнсдорп решил ждать избавленья извне, но и Пугачёв тоже ждал избавленья извне. Он знал, что его атаманы уже взяли Самару и Челябинск. Под угрозой трепетали Екатеринбург и Тобольск. Чика осаждал Уфу, а Салават – Кунгур. Пугачёвская идея казачьего переустройства России кружила по огромным пространствам, а сам Пугачёв сидел возле Оренбурга, как пёс на цепи. Казаки Яика урезали Пугачёву поле свободы до своего огорода. Пускай тогда генералы разгромят казачий бунт на Яике, зато он, Пугачёв, вырвется на простор.

Взаимное терпение яицких казаков и Пугачёва лопнуло 1 марта. В этот день Пугачёв, Ванюшка Почиталин и атаман Митька Лысов ездили в Каргалу к хлебосольному Мусе и набрались по брови. Лысов, яицкий казак, был с Пугачёвым с самого начала, с Узеней. Но сейчас, как и многим на Яике, ему не нравилось, что в бунте самозванец стал самым главным. И на обратном пути из Каргалы пьяные Лысов и Пугачёв разодрались насмерть. Митька схватил пику и ткнул Емельяна в бок. На счастье Пугачёва, под шубой у него была надета кольчуга. Верный Ванюшка вцепился в пику Митьки, не давая снова ударить Емельяна.

В Бёрдах Пугачёв устроил суд над Лысовым. Суд оказался недолгим: яицкие казаки уговорили Емельяна простить Митьку. Пугачёв вроде как простил. А потом, уже на попойке, мигнул верным людям, и те, круша столы и лавки, повалили Лысова и уволокли из-за стола сразу на виселицу.

Пугачёв поднял руку на своего сподвижника. Это означало, что он больше не будет служить интересам Яика. Он берёт бунт за горло и дальше поведёт туда, куда сам считает нужным. Начиналась весна перемен, последняя весна в жизни Емельяна Пугачёва.

Оренбургский Фауст

В осаждённом Оренбурге летопись обороны добросовестно писал старенький академик Пётр Рычков. Эту летопись потом прочитает Пушкин.

Рычков попал на южный Урал в 22 года. Он был бухгалтером Оренбургской экспедиции. Тихий счетовод, он увидел древние сарматские курганы, яростные атаки батыров, сожжённые карателями аулы, залпы орудий с бастионов новых «транжементов». Рычков остался здесь навсегда.

Он работал с Кириловым, Татищевым, Неплюевым. Когда Иван Неплюев предъявил России Оренбургскую губернию, Пётр Рычков предъявил свой первый серьёзный научный труд: обзор губернии. Никакая другая российская губерния не создавалась с такой описательной базой.

В 1759 году вышло в свет капитальное исследование Рычкова «История Оренбургская», а в 1762 году – «Топография Оренбургская». За эти труды по настоянию Ломоносова Рычкова приняли в Академию наук.

Жизнь Рычкова проходила на степных ветрах. Рычков прокладывал дороги и чертил карты, собирал гербарии и минералы. В зарослях на дне оврагов он видел страшного зверя бабру – «отродие тигра», а на камышовых старицах Яика – лебедей, огромных, как волшебная птица Рух. Их всех потом перебили казаки.

Рычков первым рассказал о нефти Заволжья. Подземное нефтяное море простирается от Волги до Агидели под Татарией и Башкирией. А пугачёвский бунт таинственным образом обошёл это море по кругу.

Памятник академику Рычкову в Оренбурге

Академик Рычков оказался хорошим бизнесменом и чиновником: основал в Оренбуржье три медеплавильных завода и стал управителем конторы соляных дел. Этими делами он управлял так успешно, что бароны Строгановы, главные солеторговцы России, вскоре потеряли барыши и тоже принялись строить заводы.

Рычков был награждён сельцом Спасское под Бугульмой. Здесь он построил завод и возвёл церковь, под алтарём которой его и похоронят.

Младший сын Петра Рычкова Николай продолжит отцовские дела в науке, а старший сын Андрей – в службе. Андрей Рычков будет жить в Симбирске. После того, как пугачёвцы в Бёрдах казнили симбирского коменданта полковника Чернышёва, Андрея назначили новым комендантом. Командовать городом Рычков будет примерно полгода – летом 1774 года он погибнет в бою с мятежниками. Бунт отнимет у академика Петра Ивановича слишком многое: заводы сожгут, поместье разграбят, соляные промыслы разрушат, и ещё вот сына убьют…

Дом, где Рычков жил во время осады Оренбурга