Вилы Иванов Алексей
Когда пленного Пугачёва привезут в Симбирск в клетке, Рычков-старший прорвётся мимо охраны к «злодею», чтобы спросить с него за сына. Но в итоге оба они, академик и бунтовщик, словно царь Приам и герой Ахилл, титаны троянской войны, только расплачутся друг у друга на плече. Жизнь несправедлива ко всем, что уж тут поделать.
Оренбург был заметён буранами и окружён бунтовщиками, и в голодающем городе старый степной академик бросил вызов самому Господу Богу. Доктор Фауст хотел бессмертия и связался с дьяволом. А Рычков отверг приговор Всевышнего добывать себе пропитание «в поте лица своего».
Заброшенная церковь в селе Спасское, где похоронен Рычков
На кровле его дома-лаборатории лежал толстый сугроб, а Рычков варил в тигле, травил кислотами, соединял с экстрактами бересту и щепки, солому и кости. С крепостных валов грохотали пушки, картечь неслась по улицам, а Рычков, не отвлекаясь, дерзал сделать несъедобное съедобным. Ведь питаются этой натурой другие живые твари – коровы, птицы, жуки. Если опыт удастся, Оренбург будет спасён. Да что там Оренбург! Всё человечество спасётся, когда перестанет молить небеса: «хлеб наш насущный даждь нам днесь…»
Ничего у Рычкова не получилось. Но этого и поныне не получилось ни у кого. Однако в давно чужом окошке давно спасённого Оренбурга вечно горит лучина голодного академика.
В 1777 году Петра Рычкова назначат Главным начальником горных заводов Урала. В дороге от Оренбурга до Екатеринбурга старичок Рычков простудится и умрёт. Его отпоют Общий Сырт, река Яик и сказочный зверь бабра, отродие тигра.
«Узкая дверка»
Посреди Великой Степи, где путь открыт на все четыре стороны, устье Яика оказалось той узкой дверкой, в которую толкались и хозяева, и захватчики этих просторов. Здесь наводили свои порядки хан Джучи и эмир Тамерлан, стояли ногайский город Сарайчик и генуэзский город Лаэта.
Яицкие «лыцари» в скитах на острове Камынь недолго делили одиночество с жёлтыми камышовыми тиграми, что драли тюленей по каменистым отмелям Хвалынского моря. В 1640 году в полусотне вёрст от руин Сарайчика появился ярославский купец Гурий Назаров с тремя сыновьями. Гурий выпросил у сарачинов разрешение восстановить учуг через Яик. Городок подле учуга назвали Гурьевым.
Яицкие казаки разъярились, потому что Гурий перехватил рыбный ход вверх по Яику. Атаманы трижды водили свои станицы в поход на Гурьев городок и сжигали учуг Назаровых. А Гурий, богатевший на осетрах и стерляди, бросил к ногам астраханского воеводы мешок с золотом, и в 1647 году в устье Яика началась большая стройка. На острове яицкой дельты вырос каменный кремль с восемью шатровыми башнями, зубчатыми стенами и двумя десятками пушек. Кошель купца Гурия Назарова обязал казённый гарнизон из астраханских стрельцов охранять частные учуги сыновей Гурия.
Надёжный кремль приглянулся потом Степану Разину. В 1667 году Разин взял его приступом, порубил стрельцов и зазимовал в Гурьеве. Весной царское войско вошло в город и осадило кремль, но разбойники огнём пушек проложили себе путь от крепости к пристани, сели на струги, распустили паруса и сквозь «узкую дверку» яицкого устья усвистали через Хвалынское море грабить богатых толстопузых персов.
В 1689 году Назаровы разорились, и казна забрала себе их городок вместе с учугами. Жизнь в городке была шаткой и буйной. То сарачины нападали, то казахи, то яицкие казаки, а порой и царские воеводы, потому что Гурьев жил сам по себе, забыв о московском подданстве. По городку взад-вперёд катались бунты. При царе Петре князь Шереметев приводил вольный Гурьев к присяге, а князь Бекович собирал здесь войско для похода на Хиву. Но Каспий, море Хвалынское, не оскудевал рыбой, и российская держава желала владеть «узкой дверкой» Гурьева-городка.
Наконец дочь Петра императрица Елизавета всё-таки отдала Гурьев яицким казакам. Казаки выстроили «транжементы» от Яицкого городка до Гурьева, сожгли гурьевские учуги и с наслаждением снесли ветхий каменный кремль: ненавистную память о стрельцах, отнявших у них щедрый промысел.
Поднимая бунт, на случай разгрома Пугачёв предусмотрел и отступление мятежных казаков в Персию – по Яику и через море. Но из «узкой дверки» надо было убрать царскую стражу – гарнизон Гурьева.
Пугачёв дважды посылал на Гурьев своих атаманов, но всё без толку. В январе 1774 года на Гурьёв пошёл сам Андрей Овчинников. Комендант Гурьева прапорщик Иван Мякишин поднял в ружьё полуроту солдат и казачью сотню. Гарнизон стойко оборонялся, даже гурьевский поп Димитрий палил по супостатам из пушки. Но Мякишина свалила пуля, а бунтовщики прорвались за укрепления.
Яик-Урал удивителен. Летом, в межень, он мелкий и узкий, а весной, в половодье, по объёму воды он превышает Волгу. Он блуждает по степи, теряя свои притоки, и выпускает из себя странные реки-«оттоки», умирающие в песках
Офицеров и казачьих командиров повесили. Повесили и отца Димитрия. Трижды верёвка обрывалась, и Димитрий падал на землю, но всякий раз сам снова вставал под виселицу, не желая помилования, только выправлял из петли и раскладывал на груди свою бороду.
Атаманом Гурьева Овчинников назначил казака Евдокима Струняшева, который бунтовал ещё в 1772 году. Струняшев стерёг «узкую дверку» для Пугачёва, но Емельян ею так и не воспользовался. В мае 1774 года к мятежному городку подступила пришедшая из Астрахани команда подполковника Кандаурова. Гурьев капитулировал. Царский суд решил оставить городок и Струняшева без наказания. Ни к чему сеять новые обиды у защитников столь важного места.
Сейчас море отошло от Гурьева на тридцать вёрст. А Россия – ещё дальше. В 1991 году Гурьев и Уральск, бывший Яицкий городок, были отданы Казахстану. Гурьев-городок стал городом Атырау, что означает «дельта реки». «Узкую дверку» яицкого устья Россия беспамятно уступила соседу.
Разгром
На косых плоскостях Общего Сырта крутились мартовские бураны. От Волги по всем дорогам вглубь степей двигались войска государыни, выбивая мятежников из крепостей в снега. Пугачёву следовало бы громить генералов на Сырте поодиночке, но казаки держали Пугачёва между Оренбургом и Яицким городком.
Пугачёв попробовал остановить врага у деревни Пронкиной под Сорочинской крепостью, но был разбит и откатился. Все царицыны генералы сошлись в Сорочинской крепости, соединив свои силы. Эту армию возглавил и повёл на Оренбург молодой князь Пётр Голицын. Под его командованием было 6500 бойцов и 25 пушек.
Отступивший Пугачёв решил встретить Голицына в Татищевой крепости. Здесь собралось 9000 бунтовщиков с 36 пушками. Пугачёв сам шагами промерил вокруг крепости секторы обстрела и воткнул в сугробы колышки – ориентиры для артиллерии.
Пушка пугачёвцев из музея города Златоуст
22 марта колонны Голицына домаршировали до Татищевой. Казалось, что «транжемент» стоит пустой. Разведчиков Голицына в воротах крепости мирно встречала баба с хлебом-солью. Но разведчики заметили мятежников, которые прятались за куртинами и углами цейхгаузов. Разведчики метнулись прочь. Ловушка Пугачёва была раскрыта.
Голицын отреагировал мгновенно. Его лыжники-егеря по сугробам потащили пушки на окрестные высоты. Колонна генерала Павла Мансурова повернула к илецким воротам Татищевой крепости, а колонна генерала Фердинанда Фреймана – к оренбургским. Голицын взял Татищеву в клещи. С холмов загрохотали пушки. Мятежники сбились в «транжементе» в кучу, и ядра валили их целыми рядами. Из ворот крепости на колонны Голицына бросилась крестьянская пехота – и вся повисла на солдатских штыках. Казачья конница увязла в сугробах вокруг Татищевой, и её секла картечь.
Андрей Овчинников крикнул Пугачёву убегать в Бёрды, «чтоб не попасся в руки» Голицыну. Сам Овчинников отступит в Илецкий городок, а Емельян пущай забирает тех, кто хочет сражаться, и прорывается к нему на илецкий плацдарм. С малым отрядом Пугачёв проломил строй солдат генерала Фреймана и помчался к Бёрдам. За снежными холмами угасал гром погибающей Татищевой крепости.
Овчинников дрался в «транжементе», «докудова все заряды не выстрелял», а потом, «падши на коней, пробился прямо сквозь каманду Голицына». Гренадеры и гусары князя уложили в Татищевой крепости полторы тысячи бунтовщиков, и почти две тысячи попали в плен ранеными.
А Бёрды раздирало паникой. Здесь Пугачёв оставил атаманом Максима Шигаева, но Шигаев заметался и не смог усмирить буйную толпу в двадцать тысяч человек. Пугачёв приказал вылить на улицу всё вино, швырнуть в толпу деньги казны и распустить всех с богом – но переколоть тех, кто побежит в Оренбург.
С двумя тысячами конных казаков Пугачёв рванулся в Илецкий городок по тылам князя Голицына. Но в этих тылах Переволоцкая крепость разослала по дорогам аванпосты егерей, и Пугачёв не решился на схватку.
Он отступил в Каргалу. Гостеприимный Муса уже исчез, успев сдать врагам атамана Хлопушу. Порубив местных татар, Пугачёв оставил в слободе заслон и отступил ещё дальше – к Сакмарскому городку. На середине дороги от слободы к городку, у мельницы на речке Каргалке, Пугачёв приказал занять оборону. Здесь мятежники наморозили валы из речного льда и зарядили последние пушки.
Голицын смял заслон в Каргале и ударил по рубежу у мельницы. Ядра покрошили ледяные валы. В атаку ринулись гусары. Бунтовщики не выдержали. Восемь вёрст Сакмарской дороги гусары на всём скаку рубились с казаками и вместе вкатились в Сакмарский городок. По кровавым следам, хрипя, бежали батальоны. Солдаты похватали выбитых из сёдел атамана Подурова, поэта Ванюшку, старика Дубовского, судью Витошнова. От товарищей оттеснили Максима Шигаева, он бросился в Илецк и по пути угодил в плен.
За победу над бунтом Голицын заплатит жизнью. Его, победителя, на балу представят Екатерине. «Как он хорош! Настоящая куколка!» – лукаво скажет государыня о молодом князе. В мужчинах Екатерина разбиралась не хуже, чем Пугачёв – в лошадях. Тёмная туча найдёт на чело Григория Потёмкина, фаворита государыни. И вскоре родственник Потёмкина вызовет князя Петра Голицына на дуэль и сразит ударом шпаги.
Пугачёв сумел вырваться из бойни в Сакмарском городке. Он укрылся в деревне Ташла под заснеженным хребтом Накас. С ним было всего пять сотен казаков. А Оренбург праздновал освобождение после шестимесячной осады. За «славное и неувядаемое знамение верности» государыня на два года освободила город от налогов, а губернатор Рейнсдорп был награждён орденом Александра Невского. Иван Рейнсдорп и дальше останется губернатором и на своём посту умрёт в Оренбурге в 1781 году.
Сила слова
Генерал Деколонг вёл из Тобольска сибирские войска освобождать Оренбург, но на пути от Тобола к Яику застрял в Челябе. Пугачёвский полковник Иван Грязнов пропустил отряд Деколонга в ворота крепости – и обложил крепость осадой.
Главным трибуном полковника Грязнова был Григорий Туманов, мелкий служащий Воскресенского завода. Громовые послания Туманова на башкирских стрелах перелетали через стены крепости. «Думаите, что Челябинск славной по России город – отстоица? Не думайте, предел от бога положен!» – предупреждал Туманов защитников Челябы по-русски и на языке тюрки.
Генерал Деколонг не выдержал угроз канцеляриста. Сибирское войско зарядило мушкеты и двинулось на Грязнова, который стоял в деревне Першиной. 20 пушек мятежников злобно облаяли генерала, но солдаты в ярости раскатали Першину по брёвнышку. Генерал Деколонг вроде бы победил, но понял, что на самом деле проиграл: через такие свирепые деревни ему ни за что не пробиться в Оренбург.
А с севера генерала на помощь призывал погибающий Екатеринбург. Генерал поколебался, выбирая между Оренбургом и Екатеринбургом, и отправил на север две роты. Ослабив свой гарнизон, Деколонг уже не смог бы удержать Челябу: спасение Екатеринбурга стоило Деколонгу, который шёл спасать Оренбург, генеральской чести.
8 февраля башенные ворота Челябы раскрылись. Под барабанный марш, распустив знамёна, из крепости угрюмой колонной вышло войско Деколонга с ружьями наперевес и пушками наготове. Генерал решил отступить назад в Сибирь. Вслед за солдатами, нервно сжимая сабли, нестройно шагали 464 жителя Челябы: купцы и чиновники. Повстанцы молча пропустили эту колонну и кинулись в оставленную крепость. Челяба оказалась главной победой бунта – единственным крупным административным центром, который мятежники сумели взять.
Вскоре Пугачёв призвал Ивана Грязнова к себе, и, уходя, командиром Челябы Грязнов назначил Григория Туманова – не вояку, а писаря и переводчика. Туманов оказался силён не только словом, но и делом. Он знал языки и умел убеждать: под его рукой башкиры и русские не ссорились, а воевали сообща.
В начале мокрого апреля с горных заводов на Челябу двинулась команда секунд-майора Дмитрия Гагрина. Туманов направил отряды на перехват майора. На войско Гагрина обрушились летучие всадники – башкиры и казаки. Нападения следовали через каждые 10–15 вёрст. Гагрин выстраивал свою команду в каре и отбивался огнём. Но всё равно он увязал в атаках бунтовщиков сильнее, чем в подтаивающих колеях большака.
9 апреля у деревни Разлепихи грянула битва за Челябу. Пушки повстанцев картечью истребили эскадрон гусар. Гагрин еле прорвался в деревню. А наутро её заблокировало войско Туманова. В атаку понеслись две тысячи конных башкир. С холма 20 пушек били по каре секунд-майора прямой наводкой. Гагрин указал саблей на батарею врага, и егеря по снежному склону полезли в штыковую. Переколов канониров, егеря повернули пушки и ударили по мятежникам. Войско Туманова рассыпалось. По трупам бунтовщиков солдаты прорвалась на околицу Челябы. Туманов приказал оставить крепость и уходить.
Першино и Разлепиха, яростные деревни, сейчас уже поглощены гигантским Челябинском. Лощины стали улицами города, и по ним едут троллейбусы, а на полях и холмах громоздятся жилые комплексы и заводы. Новая индустриальная Челяба тяжеловесно надстраивает кряжистый классицизм плоскостями хай-тека. Но в старом казачьем бору посреди мегаполиса по-прежнему щебечут птицы, а река Миасс отражает угловатую глыбу музея, возведённого по образцу крепости – в память о былой Челябе.
Кувандыкские горы похожи на марсианский ландшафт… Только в пейзаже подлинного места события можно ощутить, насколько реальная история ярче и причудливее тех выхолощенных картин, что составляют содержание учебников
Кувандыкские горы
Своих уцелевших бойцов Туманов привёл к Пугачёву, а сам через месяц угодил в плен. Летом казачий конвой повёз Туманова на суд и казнь в Оренбург. Дорога вела вдоль Яика. За Орской крепостью из марсианских лабиринтов Кувандыкских гор вылетели конные казахи и порубили конвой. Казахи не забыли толмача, который переводил им манифесты самозванца, и сделали для Григория то, чего не сделали для Емельяна: спасли толмача, а не Пугача. След коня Григория Туманова затерялся в балках Айтуарской степи вольного Казахстана.
Вся королевская рать
9 апреля 1774 года на Авзяно-Петровском заводе, лёжа в постели, Емельян Пугачёв встретил очередную свою любовницу-«невесту», и не последнюю. В этот же день в Бугульме генерал-аншеф Александр Бибиков, считавший, что Пугачёву конец, лёжа в постели, встретил свою смерть.
Три с половиной месяца назад боевой генерал Бибиков был назначен главнокомандующим всех войск, собранных против Пугачёва. Бибикову было 44 года. Императрица не побоялась вручить ему целую армию: артиллерийские команды и 11 пехотных, гренадерских, гусарских и казачьих полков. С такой силой можно было совершить государственный переворот и свергнуть саму Екатерину.
В декабре 1773 года Бибиков прибыл в Казань принимать полки и собирать ополчение. Бравый генерал решил, что победы Пугачёва объясняются трусостью его противников. «Скареды и срамцы здешние гарнизоны, сидят, как сурки, только рапорты страшные присылают», – гремел Бибиков в донесениях из Казани.
Генералу легко было метать молнии. Он привёз сундуки денег, чтобы платить ополченцам зарплату. Дворяне, почуяв доход, кинулись записываться в войско и толпами гнали своих крестьян в рекруты. Сама государыня, желая вдохновить подданных, объявила себя казанской помещицей и тоже выставила ополченцев.
Через полгода Пугачёв в клочья разметает всю эту дворянскую кодлу, но пока воинские команды «зачистили» Поволжье. В одну из команд вступил офицер Гаврила Державин. Ему было 29 лет. Родился он в Казани, а потому счёл своим долгом повоевать с мятежниками. Ко времени бунта офицер Державин уже был автором пары напечатанных стихов, а спустя годы он станет великим поэтом-классицистом и восхитится дарованием юного лицеиста Саши Пушкина.
Изучая молодость мэтра, Пушкин узнает, что Державин быстро понял, в чём же причина бунта. Державин написал казанскому губернатору смелое письмо: это вы, сударь, виноваты в мятеже, а не мужики. Но и мужиков Державин не щадил: разгонял саблей, карал кнутом, а порою и вешал «из поэтического любопытства». Переход от державинского любопытства к пушкинскому состраданию – путь сквозь буран, из которого русская литература вышла великой.
Памятник Державину в Казани
Бибиков скоординировал действия полков и направления ударов. Воинские команды пошагали на Самару, Кунгур, Уфу и Челябу. Главные силы Голицына двинулись на Оренбург. Свой штаб Бибиков перенёс в большую татарскую слободу Бугульму, где сходились дороги из Оренбурга, Уфы и Казани. Здесь генерал Бибиков и подцепил холеру.
Мятежников разбили повсюду. В сырой постели Бибиков сгорал от болезни, но был уверен, что главное дело он сделал. И он ошибался. В одном из писем он написал: «Пугачёв – чучела, которою воры яицкие казаки играют». А Пугачёв не был «чучелой». И даже холеру Бибикова народ истолковал в пользу Пугачёва: генерал признал в нём истинного царя Петра и с горя выпил яд «ис пуговицы».
Бибиков не понял характер пугачёвщины. Он думал, что бунт – перемещение массы народного гнева. А пугачёвщина по природе была близка к волне: перенос движения без переноса массы. Гнев имелся всюду, его не стоило переносить. Не хватало импульса. Им оказалась идея Пугачёва о новой России на казачий лад.
По приказу Бибикова князь Голицын освободил энергию Пугачёва от вязкой материи яицкого казачества. Пугачёв больше не станет играть в казачьего вожака, как на Яике. Он начнёт всё решать сам, как хан своего улуса. Но для улуса он сохранит казачьи порядки: выборность атаманов на круге и станичные избы в мятежных селениях. Импульс Пугачёва, очищенный и отточенный Голицыным, вонзится в новую материю, и пугачёвщина забушует яростнее прежнего.
На Яике импульс Пугачёва породил казачий бунт. Яицкие казаки бились против оренбургских. Голицын утихомирил здесь стихию – «уложил воду ровно». Но волна-то уже укатилась дальше: на Урале крестьяне выходили биться против рабочих, башкиры выходили биться против государства.
После смерти Бибикова гасить бунт государыня назначила генерала Фёдора Щербатова. Генерал закончит позором, отставкой и опалой. «Вся королевская рать» так и не сможет поймать волну.
Емельян и Мартемьян
Пугачёв уходил с Яика, но он ещё вернётся сюда – пленный. Из Яицкого городка в Москву Пугачёва будет сопровождать конвой старшины Мартемьяна Бородина. Потом, уже в Петербурге, Бородин удостоится высочайшей аудиенции, и его назначат атаманом Яицкого войска. И сразу после этого Бородин умрёт. Внезапная кончина атамана, да ещё в далёкой столице, породит жуткое предание о проклятии Пугачёва.
Будто бы в Яицком городке во дворе тюрьмы конвой Бородина перед долгой дорогой выпивал «на посошок», а рядом на телеге стояла клетка, в которой сидел Пугачёв. Пугачёв попросил налить чарку и ему. Бородин отказал. И тогда Пугачёв напророчил: не увидеть ему, Мартемьяну, смерти Емельяна; всё будет наоборот.
Яицкие казаки уважали Бородина. А он отрёкся от товарищей, переметнулся к «регулярщикам» и в бунт командовал обороной Оренбурга на самом опасном участке. Пугачёв призывал Бородина уйти от Рейнсдорпа, но Бородин не ушёл.
И вот в Зимнем дворце, уже после казни Пугачёва, государыня ласково расспрашивала Мартемьяна про бунт. Бородин рассказывал. И вдруг из-за трона, давясь от смеха, выбежал живой Пугачёв в красной рубахе. «Дак я ж и вправду ейный муж! – сказал он, утирая слёзы. – Дурак ты, Мартемьян!» Тут Бородин и грянулся на паркет с разрывом сердца.
Какая логика у этого странного предания? Логика такая. На Яике самозванец был нужен для того, чтобы яицкие казаки решили свою проблему с «регулярством». Если бы у казаков Яика была подлинная элита, выражающая их интересы, она бы решила вопрос мирно, в переговорах. Но элита предала яицкое казачество, как предал его Бородин, и вместо элиты появился «набеглый царь». Емельян заменил Мартемьяна.
Россия состоит из разных миров – столичного и провинциальных. Россия – супружество столицы-«царицы» и провинции-«царя». Если у провинции нет настоящей своей элиты, подлинного «царя», значит, «царица» замужем за самозванцем. И этот мезальянс всегда кровавый.
На яицкий бунт столица ответила не исправлением ошибки, а репрессией: ударом по идентичности. Вековое название «Яик» было велено забыть, а реку отныне именовать Урал. Яицкий городок стал городом Уральском. Идентичность сопротивлялась асимметрично: казаки шли под кнут, но не соглашались называть Пугачёва «казачишкой». Ладно, пускай вор и разбойник, но всё равно «казак»!
Яику была нужна своя элита – такая, как академик Рычков. И государство начало её создавать. В 1824 году в Оренбурге открыли казачье училище, которое потом преобразовали в кадетский корпус. Его назвали в честь губернатора Ивана Неплюева. Здесь готовили казачьих офицеров для Великой Степи – именно для неё. «Неплюевцы» и стали элитой, которая в империи мирно оберегала казачью идентичность Яика.
Памятник казачеству в Оренбурге
Выпускником и преподавателем неплюевского кадетского корпуса был Александр Дутов, последний Верховный казачий атаман России. Человек чести, в Гражданскую войну он спас Оренбург от большевицкого разгрома – отказался вести уличные бои, когда на город надвигались красные бронепоезда, и увёл свою армию в Верхнеуральск. А там атамана Дутова предали новые Мартемьяны. Дутов с верными полками отступил в Китай и унёс с собой казачью святыню – икону Богоматери Табынской.
В 1921 году в китайском городке Суйдун атамана застрелил басмач, завербованный ЧК. Чтобы доказать чекистам свой подвиг, убийца, подождав несколько дней, ночью разрыл могилу Дутова и отрезал мёртвому атаману голову. Убитый, а потом обезглавленный Дутов неудержимо рифмуется с Пугачёвым, обезглавленным, а потом живым.
Тёплые южные реки России, и Яик в их числе, были казачьей державой. Казаки – носители идентичности этого региона. Советская власть «расказачила» их – лишила огромную провинцию самой себя. Без казаков даже пушкинский гений не смог удержать местную идентичность. Забыв о «Капитанской дочке», которая навсегда закрепила название «Оренбург», с 1938 по 1957 годы город назывался Чкаловым, хотя великий лётчик не только никогда здесь не жил и не бывал, но и в здешнем небе не пролетал.
Над багровыми ярами Яика давно уже отгремели канонады бунта, но, как и в старину, в России попрание идентичности чревато бедой.
Часть вторая. «…Всякими вольностями…». Крестьяне против рабочих
Арабской вязью
Тюрки, дети Великой Степи, не испугались Великого Леса.
Больше тысячелетия назад из южных степей они двинулись на север, в тайгу Сибири. В XI веке на реке Ишим появилось первое сибирское государство тюрков – Ишимское ханство. Его подданных впервые назвали сибирскими татарами.
Ишим – приток гигантского Иртыша, который берёт начало на Монгольском Алтае. В своём движении на запад монголы не миновали Иртыш. На его берегах белели ханские юрты великого Джучи. При Джучи Ишимское ханство разрослось до Тюменского, столицей его был город Чинги-Тура на месте нынешней Тюмени. Когда же удар Тимура на куски развалил Золотую Орду – бывший улус Джучи, Тюменское ханство отползло к северу и превратилось в Сибирское ханство со столицей в городке Искер.
Средневековый сибирский воин в бронированном тулупе. Реконструкция из музея в Ханты-Мансийске
При Тимуре сюда, в дикие леса Иртыша, обращать татар лицом к Мекке пришёл проповедник Багауддин, а с ним 366 бухарских шейхов и войско. Татары дрались с яростью язычников. Триста шейхов легло в могильные ямы под священные шестигранные срубы-астаны, однако в 1395 году Сибирское ханство стало мусульманским.
Азиатские походы Тимура оборвали караванные нитки Великого Шёлкового пути. А шелка Китая были мировой валютой наравне с золотом и пряностями. Чем же тогда Азии торговать с Европой? И шелкам подобрали замену: меха Сибири. В один миг всеми подзабытое Сибирское ханство превратилось в пушной Кувейт эпохи Возрождения.
На ханскую кошму Сибири тотчас отыскались претенденты: Москва и Бухара. Бухара оказалась проворней. Из Арка, бухарской цитадели, гремя копытами по кирпичам пандуса, выехало конное войско. Его вёл решительный хан Кучум, прямой наследник Чингисхана, до этого тихо живший при бухарском хане Абдаллахе II. Бухарцы Кучума пролетели через пустыни и степи и прорубились сквозь тайгу. На берегу Иртыша они разметали батыров сибирского владыки Едигера. Бухарский чингизид Кучум в городке Искер сел на белый войлок Сибирского ханства, а пушной трафик из Сибири потёк в Бухару. Вот так вышло, что предыстория горных заводов Урала была написана арабской вязью.
Но Руси пушнина была нужна позарез. На русских землях не было ни единого месторождения золота. Всё золото, что лежало в сундуках царя и бояр, привозили из иных государств в обмен на пушнину. А без золота экономика державы умирала. Хитрый царь Иван Грозный задумал отбить Сибирь у татар. Скудной русской казны на войну изначально не хватало. И Грозный поступил с византийским лукавством. Он принялся дарить восточные земли Руси новгородским солепромышленникам Строгановым.
За двадцать лет на реке Каме у Строгановых выросла целая империя с крепостями, монастырями, солеварнями и крепостным людом: первый промышленный холдинг в истории России. Однако Грозный ещё и превратил вотчины Строгановых в подобие Ост-Индских компаний, до которых Европа додумалась только через сорок лет. Царь даровал купцам право изготовлять порох, держать войско, крестить инородцев и захватывать чужие земли. Наконец, в 1574 году Грозный «подарил» Строгановым Сибирь. Это была провокация на войну.
Царь не зря откармливал купцов. Война разразилась, когда Кучум попытался разрушить строгановские форпосты. Строгановы развязали кошели, а звон золота приманил ватаги казаков с Волги и Яика. Это было в 1579 году. Одну из ватаг привёл атаман Ермак. Он стал лидером разбойной дружины, которая получила от Строгановых вполне разбойный заказ: разгромить Кучума, конкурента Строгановых. И грянула великая эпопея «Сибирского взятия».
Восемь сотен казаков Ермака от Камы перевалили Уральский хребет и прорвались к Иртышу, а здесь разбили и прогнали войско Кучума, взяли его столицу, городок Искер. Три года казаки держали Искер, осаждённый Кучумом, отбивали штурмы, бросались в контратаки, ходили в походы, принимали присягу лесных народов – и гибли, гибли, гибли. Но Сибирь сделалась русской.
Чтобы взять её, Ермак получил деньги купцов, но отдал Сибирь не купцам, а царю, а потом защищал, сколько было сил. Вольный казак, он отказался от воли ради своего дела. Это на века определило главную ценность уральских рабочих: своё дело. Ермак станет образцом, идеалом, атлантом горнозаводского Урала.
Уральские атланты
До ухода к Строгановым Ермак обретался на Яике. В те годы казаки ещё не разгромили город Сарайчик. Разгром Сарайчика атаманами Нечаем и Мещеряком и разгром Искера атаманом Ермаком – звенья одной цепи. Поэтому яицкие казаки, наследники Нечая и Мещеряка, одновременно уважали и осуждали Ермака: отдав Сибирь царю, он предал казачью вольницу. Усомнившись в «казачестве» Ермака, на Яике считали, что Сибирь Ермак взял не сам, а с помощью чертей. Черти, как известно, охотно превращаются в свист или в бочки, чертей легко возить с собой. Вот в бою против сибирских татар Ермак и выставлял не казаков, а бесов.
Зато на Урале в память о Ермаке накатывали часовни из кондовых брёвен. Отказ Ермака от свободы выразил суть уральских рабочих: жертвовать всем ради своего дела. Разница в оценке поступка Ермака отразила разницу между казаками с их ценностью справедливости и рабочими с их ценностью дела.
На горнозаводском Урале существовал культ труда, работы, своего дела. На неплодородной земле труд был единственным способом выжить и потому для Урала стал «нашим всем»: наказанием, наградой, привычкой, развлечением, смыслом жизни. Ценность труда фиксировали главные герои Урала – Ермак и Симеон Верхотурский
Ермак проторил путь через Урал в Сибирь. Тотчас по этому пути побрели измордованные Смутой крестьяне, что искали хлебные земли без жадных бояр. Потом пошагали отряды стрельцов с воеводами, заскрипели обозы монахов. Урал и Зауралье потихоньку усеялись слободами, острогами и монастырями. Из чащоб на пришельцев смотрели куницы, лисы и соболи.
С татарами Сибири русские переселенцы начали осторожный торг, и не было предела их изумлению: за простой железный котёл татары давали столько пушнины, сколько её в этот котёл и влезало! И тогда русские повсюду принялись рвать кайлами жилистые бока уральских увалов – искали железную руду. При слободах, острогах и монастырях задымили маленькие заводики: рудная яма, глинобитные горны и кузница. Русские ковали котлы, серпы, ножи, подковы – и меняли на меха. Так пушной торг с сибирскими татарами открыл Руси железные потроха Урала. Не зря потом герб Строгановых украсит соболь, а клеймом «старый соболь» своё железо будут метить Демидовы.
С середины XVII века на лесной Урал и в степное Зауралье хлынул поток гонимых раскольников. Они шли, охваченные дивными и грозными мечтами о Беловодье, о городе Веденец, о праведном царстве Опоньском, о блаженных островах Макарийских. Многие беглецы оставались на Урале.
Но видения прекрасного мира порой становились страшной явью. Если стрелецкие отряды находили селения раскольников, жители, не желая сдаваться властям, запирались в храмах и поджигали их изнутри. Это называлось «гарь». В ней принимали «огненную купель», после которой очищенные пламенем души погибших воскресали в многоцветных небесных вертоградах. Первая и самая страшная «гарь» задымила под Ялуторовской слободой в 1679 году, когда в райские кущи вознеслось сразу 1700 человек. Подобных массовых самосожжений на Урале было много. И даже во времена Пугачёва в казематах Тобольского кремля ещё догнивали ересиархи, старцы-расколоучители, изловленные солдатами с огневищами в руках.
В дремучих урманах Урала раскольники выжили только благодаря каторжной работе. Ни бог и ни царь не спасли бы пришельцев в снежной непролазной тайге, на неплодородных берегах студёных рек – только неистовая, пожирающая душу работа. И раскольники сделали труд смыслом жизни, культом, мерой всех вещей.
Реконструкция острога в городе Ялуторовске
В те же годы близ города Верхотурья жил мужик Семён, портной на отхожем промысле. Но странный портной: он не брал плату за свою работу. Он ходил по земле туда-сюда и как-то незаметно помер, а спустя годы из земли всплыл его гроб с нетленными мощами. Так был явлен святой Симеон Верхотурский. Он не совершал миссионерских или молитвенных подвигов, он явил чистый и ясный идеал труда. И потому стал главным святым горнозаводского Урала. Святой Симеон и былинный витязь Ермак – два атланта, которые держали небо Урала.
«Дело» Ермака, «работа» раскольников, «труд» Симеона – три названия одной и той же ценности, которая для рабочих была превыше всего. Когда пугачёвские казаки покусятся на эту ценность горнозаводских рабочих, казачий бунт превратится в гражданскую войну.
«Злодейское литьё»
Мужицкие заводики при слободах могли обеспечить крестьян котлами и гвоздями, серпами и топорами, но никак не смогли бы обеспечить державу пушками и ружьями. Для этого требовались большие горные заводы.
В ту эпоху мощные силовые агрегаты работали на водобойных колёсах. Людской натуги или конной тяги не хватало, чтобы качать огромные меха печей или поднимать тяжёлые хвостовые молоты. Неизбежно приходилось сооружать пруд и строить завод под его плотиной, где на водосбросах вращались колёса, приводившие в движение заводские механизмы.
Пруд должен был сохранять воду на год заводской работы, под него подыскивали уёмистую долину реки. Плотину возводили между гористых береговых склонов. А ещё для завода требовался лес, потому что доменные печи работали на древесном угле. Разумеется, требовались рудники. В центральной России сложно было найти зону, которая удовлетворила бы всем требованиям водобойной промышленности. Либо руда бедная, либо пруд мелкий, либо леса редкие. Пётр I пробовал строить заводы вокруг Тулы – они получались слабосильные. Пробовал в Карелии – иссякала руда. И взор государя обратился на Урал, где слободские мужики уже разведали сотни рудных ям, а лесов, рек и гор было вдосталь.
Пётр собирался воевать со Швецией, ему нужна была артиллерия. И в самом конце XVII века царские дьяки и мастера заложили на Урале два первых настоящих больших завода. Один из них – Невьянский – встал на месте мужицкого заводика Невьянской слободы, а другой – Каменский – встал на месте заводика Далматовского монастыря. Пушки – вот главная продукция Урала.
Невьянский завод долго не мог встать на крыло, а Каменский оперялся быстро. В это время на хмурых ветрах Балтики Пётр осаждал шведскую крепость Нарва. Но к крепости ринулся король Карл XII. Бывалые шведские вояки так ударили по новобранцам Петра, что русские полки раскатились по ижорским болотам. Зимний дождик капал на стволы брошенных пушек. Под низкими бастионами Нарвы лежала вся артиллерия России за двести лет.
Пётр в бешенстве выпучил глаза. На Каменском заводе доменные печи раздули кирпичные груди. И завод всего за один год выпек императору новую артиллерию. Ещё через год каменские пушки с рёвом прогрызли нарвский бастион Хонор, и русские гренадеры ворвались в крепость Нарву.
Взятие Нарвы – триумф русского оружия, а русское оружие – это Каменский завод. И вместо победного салюта на Урале загрохотали копры, вколачивая сваи новых плотин. Каменск оправдал промышленное будущее Урала. В XVIII веке заводы строились один за другим: каждые два года по три новых предприятия. Через 70 лет, ко времени пугачёвщины, на Урале дымила сотня горных заводов. С тех пор и доныне Урал – самая индустриализованная зона планеты Земля.
Провиантские склады Каменского завода. 1829 год
В бунт на Каменский завод въедет конница пугачёвского атамана Чира. Самозванцу Петру Фёдорычу, как императору Петру Алексеичу, тоже будут нужны пушки, чтобы штурмовать крепость, только теперь – каменную твердыню Далматовского монастыря. Мятежники примутся раздувать остывшие домны остановленного Каменска.
Не единожды на разных захваченных заводах пугачёвцы пытались изготовить себе пушки. Иногда у них получалось, и эти орудия власть потом называла «злодейским литьём». Впрочем, пушка – машина смерти, и «злодейским литьём» можно назвать всю продукцию заводов Урала.
Но чаще вместо пушек у мятежников выходили какие-то косые чугунные дубины. Почему? Ведь на заводах работали мастера уже третьего поколения. Дело в том, что в пугачёвщину опытные литейщики с опалёнными бородами угрюмо отсиживались по своим избам, а на месте профессионалов у доменных печей самоуверенно орудовали восставшие крестьяне. Рабочие не приняли Пугача.
Иго работы
Строителями заводов были бессловесные рекруты и каторжники. Часто власти направляли на стройки изловленных раскольников. Потом многие староверы оставались при доменных печах и превращались в мастеровых. Так на горные заводы пробирался раскольничий культ работы.
Но мастеровых было немного. Жили они вполне сносно, не грызли от голода деревянные ложки: начальство ценило профессионалов. Однако заводам требовалась уйма внезаводской работы: ломать руду, рубить лес, выжигать уголь, возить грузы. Кто будет этим заниматься? Квалифицированные рабочие? Нецелесообразно. Значит, крестьяне.
С самого рождения горных заводов на Урале появилась система «приписки». К каждому заводу начальство приписывало несколько десятков деревень, жители которых вместо барщины должны были отработать для завода определённое количество дней. То есть, пахарь бросал поле, чтобы полгода махать топором на лесосеке или кайлом в руднике. Свои тощие пашни Уралу были не нужны.
Старинный хвостовой молот в «Демидов-парке» Нижнего Тагила
Заводы XVIII века решали проблемы за счёт крестьян, как индустриализация XX века решала проблемы за счёт коллективизации села. И на горнозаводском рабочем Урале острее всего стоял «крестьянский вопрос». Кто будет сеять и жать? Откуда взяться урожаю, если хозяина угнали на завод? И что хозяин будет есть, когда вернётся в свою избу к пустым сусекам? Из-за приписки деревня начинала люто ненавидеть завод.
Первый же опыт приписки дал первый же крестьянский бунт. В 1703 году в городе Кунгур воевода послал местных крестьян копать руду на речку Бым. Мужики похватали вилы, оседлали лошадёнок с копытами, расшлёпанными в бороздах, и по дремучим травам июля помчались на город. Бревенчатый кремль Кунгура поспешно затворил ворота. Из башен по смутьянам ударили пищали. Но мужики не отступили, поклявшись всех приказных «убить до смерти». Две недели Кунгур стоял в осаде. Сотник пытался вывести городовых казаков на схватку в поле, но лапотники дрались как черти. Крестьянин Ершов косой подсёк ноги двух казачьих коней, зарезал одного казака, поранил другого – и упал под ударом сабли. Казаки убежали обратно в кремль и сидели там, пока из Верхотурья гонец не привёз в Кунгур бумагу, которая отменила все крестьянские работы для заводов.
Но такое было исключением. Власть подготовилась основательнее и наглухо загнала крестьян в ярмо приписки. Десятки тысяч уральских мужиков оказались в рабстве у доменных печей и заводских управителей.
Власть понимала, что миром всё это не кончится. В 1762 году император Пётр III манифестом отменил приписку. А государыня Екатерина отменила Петра III, и приписка вернулась в прежнем виде. Однако крестьяне запомнили доброго царя. Бумагу с манифестом мужики прятали в красном углу за иконами. Когда появится Пугачёв, воскресший Пётр Фёдорыч, крестьяне поднимутся ему на подмогу.
Для рабочих труд являлся эквивалентом качества жизни. Если втрое больше наломать руды, то металла выплавишь в три раза больше и получишь тройной заработок. А для крестьян труд был традицией, и увеличение труда не имело смысла. Можно трижды вспахать поле, но с него не снять три урожая
В пугачёвщину на горных заводах бунтовали многие, но сжигали заводы не местные рабочие, а приписные крестьяне. Рабочий не желал разорения своему заводу, как крестьянин не желает гибели своему коню. И кое-где мастеровые выходили на защиту заводов.
Приписные крестьяне были земледельцами, и они вняли призыву земледельцев-казаков. Пугачёвский передел России на казачий лад был ясен и прекрасен для тех, кто кормится от земли. Григорий Туманов, пугачёвский трибун, в Челябинске гремел крестьянским глаголом: «Господь наш Иисус Христос соизволяет своим промыслом избавить от ига работы!» «Иго работы» – это не святое земледелие, а работа для заводов. Приписка.
Мятежный кунгурский июль 1703 года – только начало бешеной столетней борьбы крестьян за право быть крестьянами, за свою идентичность. Пугачёвщина превратила эту борьбу в гражданскую войну. Но крестьянский обух не перешиб ствол заводского молота. «Иго работы» царь снял с мужика только в 1804 году.
Две машины
Нельзя на одном и том же поле одновременно сеять хлеб и копать руду. Царь Пётр это понимал. Чтобы провести индустриализацию в крестьянской империи, ему, императору, надо отгородить заводы, которые он ещё строит, от государства, которое он перестраивает.
Ко времени формирования Сената и коллегий на Урале было около двух десятков горных заводов, казённых и частных, и все они работали вразнобой. Хозяева собачились между собой и с властями, воеводы совали палки в колёса, вымогая мзду, крестьяне грозили дубьём. Не хватало то одного, то другого. Что делать?
Вопросами промышленности ведала Берг-коллегия, одна из знаменитых двенадцати. Для этой коллегии, то есть для заводов и рудников, в 1719 году были составлены два основополагающих документа: Берг-регламент, то есть правила существования промышленности, и Берг-привилегия – список законов, которые можно и должно нарушать, чтобы процветали заводы.
Заводы были выведены из-под власти воевод и приказных, губернаторов и чиновников. Заводы составили особое, собственное государство в государстве, которое отчасти подчинялось Берг-коллегии, а в целом – только Сенату и государю. В общем, для развития дела Пётр поступил с заводами так же, как Иван Грозный со Строгановыми.
Потом, осмотревшись, прагматичные горные командиры сядут за стол, сняв треуголки, и начнут пункт за пунктом детально разрабатывать порядок, который им необходим на Урале. Без такого порядка дело – швах. Нужно своё войско – раз. И для начала горные командиры получат несколько тобольских батальонов. Нужны свои крепостные – два. И к каждому заводу власть припишет крестьянские волости, обрекая тамошних мужиков на голодную смерть. Нужны свои земли – три. И чертёжники примутся красными чернилами обводить на картах заводские вотчины, куда помещиков не пустят ни на шаг. Нужны свои законы – четыре. Наконец, пятое: нужны свои руководители и нужна своя столица.
Столицу заложат на реке Исеть в 1722 году и назовут Екатеринбургом. Это будет не город при заводе, а гармоничный город-завод. Первый, идеальный город-завод в мировом градостроении, индустриальная утопия XVIII века. Здесь разместится управление всеми предприятиями Урала и дом горного начальника: правительство горнозаводской державы.
Горный завод на гравюре XVIII века
Нынешний Екатеринбург, евроазиатский мегаполис, сохранил изначальную идею технического производства. Пруд и плотина несут образ горного завода XVIII века. Классицизм дворцов впитал имперский триумф горнозаводской державы XIX столетия. Нагромождения коробок конструктивистских причуд – пылкая вера XX века в индустриализм, именно она вдохновляла Советский Союз. Наконец, циклопический хайтек в пёстрых отражениях православного кича – самолюбование постиндустриальной цивилизации XXI века. В ткань Екатеринбурга вплетена вся «генетическая цепочка» индустриальных смыслов.
Рациональный XVIII век создавал миры не в порыве вдохновения, а строгим напряжением мысли. Горные инженеры конструировали свою горнозаводскую державу как сложный механизм. Через два десятилетия так же технично и мастеровито генерал Неплюев и академик Рычков изобретут и соберут Оренбургскую губернию и Оренбургское казачье войско. На Урале, словно два гигантских агрегата, заработают два искусственно созданных социума: горнозаводский и казачий.
Они отличались друг от друга способами функционирования: промышленное и земледельческое. Различались целями: делать пушки и стрелять из пушек. Различались принципами: для делающих пушки – «работа превыше всего», для стреляющих из пушек – «справедливость превыше всего».
Пугачёв станет вирусом, который переформатирует программу одной из этих систем. Будто боевой робот, сошедший с ума, оренбургская казачья машина вылезет из оврагов Общего Сырта и пойдёт в бой на уральскую горнозаводскую машину. С громом и лязгом они сшибутся среди хвойных увалов, повалят леса, ножищами расплещут реки, выжгут селения, разметают тучи над горами. Но заводской робот нанесёт казачьему такие увечья, что, оглушённый, казачий титан, шатаясь, ушагает с Урала прочь.
Казнокрад
Первым начальником уральских заводов стал Василий Татищев.
Родовитый русский боярин, он построил свою судьбу по-дворянски. Татищев пошёл в армию в 18 лет простым драгуном. В 23 года он рубился со шведами на полтавском поле и упал, сбитый вражеской пулей. Потом наступило время учёбы. В гулких залах германских университетов Татищев изучал оптику, фортификацию и геологию. В Москве с верхотуры Сухаревой башни вместе с Яковом Брюсом Татищев разглядывал в трубу звёздное небо над луковками храмов. Когда Пётр произвёл Брюса в президенты Берг-коллегии, Брюс отправил Татищева на далёкий Урал строить горные заводы.
Татищев и де Геннин на памятнике в Екатеринбурге похожи на механических кукол XVIII века. Это солдаты эпохи просвещения с её идеальным гуманизмом и реальной бесчеловечностью. Культуру они вбивали плетями и штыками двигали прогресс
Боярская кровь брала своё. Спесивый Татищев не желал слушать безродных купцов вроде Демидовых – подлое сословие должно молчать, когда говорит аристократ. Татищев истово следовал интересам империи: для государства горные заводы важнее всего, и тяжёлый ботфорт заводского командира беспощадно сшибал с пути чужие выгоды. Даром Татищеву это не прошло.
Никита Демидов настрочил донос, что Татищев – казнокрад. В 1722 году конвой снял с боярина шпагу. В столице суд оправдал Татищева, но горным начальником Урала теперь уже был генерал Виллим де Геннин, который умел поладить с Демидовыми. А Татищеву осталась замаранная честь.
Памятник Татищеву и де Геннину в Екатеринбурге
Его отправили посланником в Швецию. Но вместо дворцовых интриг Татищев вникал в устройство шведских заводов. Он смотрел опыты в Академии, читал фолианты в библиотеках, ползал по откосам рудников. Его околдовали чудеса превращения веществ, окаменевшие силы земляных толщ, магия рычагов и зубчатых передач. Если эти тайны натуры помножить на силу империи, России во всём мире не сыщется равной державы.
Татищев вернулся в Россию, и начались его скитания по судьбе. После смерти Петра петровские идеалы дворянства были отброшены, но боярский гонор не позволил Татищеву смириться с этим. Он хотел работать на державу, но державе давно не требовались ретивые работники.
Глупой, толстой и ленивой императрице Анне Иоанновне Татищев предложил учредить парламент – так сказать, «коллективного Петра». Но парламент отнял бы власть у жирующего герцога Бирона, фаворита государыни, невенчанного мужа венценосной жены. Татищев в то время возглавлял Монетный двор. На этом и сыграли его враги. «Казнокрад!» – крикнул Бирон, указывая на Татищева.
Татищева сослали на Урал – снова начальником горных заводов: «Пёкся о заводах? Езжай туда!» Татищев развил на Урале бешеную деятельность. С 1734 по 1737 год он удвоил количество заводов – а хотел учетверить. Урал стал давать такую прибыль, что фаворитов опять повернуло к Татищеву. Бирон, а потом Миних пожелали приватизировать заводы. А Татищев не желал подарков курляндцам. «Казнокрад!» – закричал теперь Миних.
Татищева перевели командиром Оренбургской экспедиции. От его свирепости взвыли башкиры, прокляв боярина. Чужим криком Татищев словно хотел докричаться до трона: дайте мне делать дело чести – служить державе умом и талантом! Но полковник Тевкелев, метивший на должность Татищева, написал донос: «казнокрад». Снова суд – и снова оправдание.
Потом Татищева назначили астраханским губернатором. И тут всё кончилось скандалом. Кому нужен реформатор в тёплой и сытой провинции, где начальству и так хорошо, и ничего возмутительного не происходит? «Казнокрад», – нашептали в Петербурге астраханские чиновники.
Татищев хотел поприща чести – вот по его чести враги и били наветами. А власть уже не знала, куда услать столь неугомонного деятеля. И в 1745 году его отправили в родовое имение под домашний арест.
Через пять лет местного попа ожидало потрясение. Суровый барин твёрдым шагом обошёл заросшее лопухами кладбище, выбрал себе место под могилу и велел соборовать себя. Вернулся домой, отужинал и лёг умирать. Наутро у постели Василия Татищева появился курьер, который привёз орден и указ о полном оправдании. Но Татищев властно отослал орден тем, кто его давал, закрыл глаза и умер. Всех богатств у казнокрада нашли только рукописный том первой «Истории Российской».
Горнозаводская держава
Горнозаводская держава началась с екатеринбургского плацдарма размером в уезд. На нём уместились 4 завода, 18 деревень и две речные пристани. А в пугачёвщину держава накрывала собой уже весь Урал, залезая на территории трёх губерний – Казанской, Оренбургской и Тобольской. Заводов уже было около сотни. Горные генералы, командиры заводов, вели дела подобно индустриальным полководцам.
Обычное государство состоит из правительства, армии, полиции, таможни, суда, почты и других специфических казённых структур. Горнозаводская держава состояла из правительства, рудников, заводов, лесосек, углежжений, солеварен, пристаней, приисков и других специфических горнозаводских структур.
В 1745 году на лесной дороге возле Екатеринбурга раскольник Ерофей Марков поднял булыжник, в глубине которого блеснула искра. Так было найдено первое золото России. Горнозаводская держава становилась не только военным, но и финансовым оплотом империи.
Самое зримое наследие горнозаводской державы – градостроительный тип «горного завода», когда в центре селения – пруд и завод. Европа не знала таких селений, потому что в Европе заводы строили не на прудах, а на каналах. Ныне завода может уже и не быть, но селение по планировке всё равно остаётся горнозаводским – с прудом и главной улицей, идущей по плотине. Пример – Екатеринбург
Не раз горные генералы получали от мужиков грамоты о находке «узорчатых камней». В 1765 году в Мурзинскую слободу вкатились гружёные телеги экспедиции братьев Торторри, итальянских знатоков камня. В горе прямо напротив слободы итальянцы откопали первый природный погреб, полный сказочных аметистов. И началась история уральских самоцветов. По легенде, самое богатое месторождение в сосновых борах Ильменских гор обнаружил казак Прутов. Вместе с жителями крепости Чебаркуль Прутов рыл траншеи, чтобы отражать атаку Пугачёва, и поднял на грязной лопате лучистый топаз. Держава угрюмых заводов обзавелась блистающей фабрикой драгоценностей.
На гравюре XVIII века – типичный горный завод внутри крепости
Но заводы приносили прибыль не меньшую, чем выплавка золота или огранка топазов и рубинов. Понимающие люди умели видеть сияние золота за копотью заводской работы, умели слышать волшебный звон монет в громе молотов и скрипе водобойных колёс. Эти понимающие люди, разумеется, держались возле трона, и скоро с трона прозвучало повеление раздать казённые заводы в частное владение.
В 1739 году началась первая приватизация. Её проводили фавориты русских императриц – сначала Бирон, потом Миних. В руки их компаньонов-курляндцев перешли 18 самых мощных заводов Урала. Но фавориты скоро сверзились с престола, а новоявленные хозяева, забыв о предприятиях, попрыгали в кареты и умчались за кордон. Заводы вернулись в казну.
Русские переделали за немцев всё, как надо. В 1754 году грянула вторая приватизация. Весёлая государыня Елизавета воздушным взмахом платочка распрощалась вообще со всеми заводами Урала, кроме Екатеринбургского и Каменского. Графы и князья кинулись делить добычу. Но управлять предприятиями никто из них не умел. И через несколько лет почти все сиятельные владельцы разорили свои заводы и стыдливо спихнули их профессионалам из подлого сословия – откупщикам, промышленникам и купцам. Они-то и станут биться с Пугачёвым.
До середины XVIII века заводы толпились по среднему Уралу, вдоль пути Ермака. С 1753 года началось наступление на север и на юг. Ямщик Максим Походяшин построил первые предприятия в глухой северной тайге, где раньше стояли только чумы вогулов. А Иван Неплюев, оренбургский губернатор, призвал заводчиков приходить в Башкирию и пообещал, что оренбургские казаки защитят заводы от мятежных башкир.
История не знала таких темпов индустриализации, как в России XVIII века. Россия завалила Европу железом и стала мировым промышленным лидером. Такого в истории России больше не повторится никогда.
Чем был Урал в то время? Гнездом промышленных городков среди огромной аграрной страны. Рабочим отсюда просто некуда было уходить, ведь сеять и пахать они давно разучились. И потому свобода для рабочих стала не важна. И пашни тоже стали не важны. А Пугачёв, который обещал рабочему свободу и пашню, попал не по адресу.
Пугачёвщина была бунтом нации против бесчестной знати. Бунт начался в 1773 году 17 сентября. А 21 октября в Петербурге открылось горное училище, будущий Корпус горных инженеров, а ныне Горный университет. Для промышленного Урала власть сделала то, чего для всей России дерзал сделать бунтовщик: создала кузницу подлинной элиты.
Сын Никиты, внук Никиты
Двести лет у заводчиков Урала был комплекс неполноценности, который назывался «Демидовы». Все хотели их превзойти.
И заводчики, и рабочие Урала как сокровенную мечту об удаче рассказывали сказку про пистолеты царя Петра. Будто бы как-то раз Пётр был в Туле проездом и попросил кузнеца Никиту Демидова починить ему сломанный пистолет. За ночь Никита не только исправил пистолет, но и сделал другой такой же – Пётр даже различить их не смог. Царь полюбил ловкого кузнеца и потом осыпал милостями.
Демидов взлетел в 1702 году, когда Пётр даровал ему целый Невьянский завод. С этого подарка началась частная индустрия Урала. Впрочем, Никита не поверил в Урал и послал туда сына Акинфия. А сын Акинфий оказался промышленным гением. Под его рукой Невьянск наковал Никите капитала на сотни тысяч. Но 15 лет Акинфий никак не мог уломать упрямого батюшку разрешить ему построить на Урале другие заводы. В конце концов уломал – и построил ещё 15 заводов.
В обширном и разветвлённом роду Демидовых никогда не было согласия, а предприятия разных хозяев не составляли единого комплекса. Однажды брат Никита попросил у Акинфия взаймы денег – дескать, помоги, родные ведь люди, – и Акинфий отчеканил: «Моему карману брата нет!» По этому принципу Демидовы и жили.
В посёлке Дугна Калужской области всё как на Урале: пруд, плотина, завод в центре селения, улицы на неудобных косогорах. Дугнинский горный завод – удивительный обломок далёкого Урала, заброшенный чуть ли не под Москву грандиозным взрывом промышленной экспансии Демидовых
Никита Демидов рассорил своих сыновей Акинфия и Никиту. Большие заводы Урала отец завещал Акинфию, а малые заводы Тулы – Никите. Никита Никитич подал на Акинфия в суд и оттягал себе часть уральских заводов. На его тульских предприятиях начал свою деятельность Евдоким Демидов – сын Никиты и внук Никиты. Потом Евдоким вернётся на Урал и купит два Авзянских завода, а ещё построит заводы Кагу и Кухтур.
Следить за уральскими заводами Евдоким определит сына Ивана. В Уфе Иван построит себе богатый дом. В пугачёвщину Иван с ружьём в руках будет стоять в карауле на городской заставе, а после разгрома бунта в уфимском доме Ивана Демидова остановится сам Суворов, который усмирял Башкирию. Все заводы Ивана будут разорены, но Иван не забудет, что чуму крестьянского бунта на Урал занёс его отец Евдоким.
Дом Демидова в Уфе, где жил Суворов
Под Тулой на речке Дугне, что впадает в Оку, у Евдокима дымил Дугнинский завод. К нему было приписано село Ромодановское. Руду заводу в зачёт оброка рыли не только мужики, но и бабы – а в избах мёрли их оставленные детишки. Работников хозяин не кормил: артели ходили в Калугу выпрашивать подаяние. Ромодановское терпело до 1752 года. Когда приказчик объявил, что хозяин всё равно не снял оброк, хотя и обещал, 12 мужиков повесились. Остальные восстали.
Над речкой Дугной загудел набат. Село Ромодановское не забунтовало – оно готовилось к войне. Бабы и девки надевали штаны и рубахи. Отставной ветеран учил товарищев «экзерциции» – боевым порядкам и перестроениям.
К Ромодановскому пошагала команда полковника Олица с полутысячей солдат. На околице села команда сшиблась с крестьянским войском. Осатаневшие мужики и бабы врукопашную повалили тридцать солдат и поранили двести. В траву замертво легла сотня крестьян. Но команда полковника Олица бежала, а сам полковник, связанный, сел в погреб. Крестьянам досталось 250 ружей и 180 шпаг.
На обезумевшее село ринулся отряд бригадира Хомякова. Мужики встретили его на берегу речки и бешеной пальбой отбросили от переправы через Дугну. Хомяков в бессилии сжёг окрестные деревни и ушёл к начальству за приказами, а начальство отправило Хомякова под трибунал.
Против восставшего села Ромодановского власть двинула регулярную армию: два полка генерал-майора Опочинина. Картечь распахала улочки села. Драгуны вышибали ворота и втаптывали в землю заборы. Штыки припёрли бунтарей к бревенчатым стенам изб. А потом началась расправа.
700 ромодановских крестьян, безносых, обритых и заклеймённых, звеня цепями, навсегда убрели на далёкий Урал. Правительственная комиссия расследовала причины бунта, но оставила Евдокима Демидова без порицания, потому что 250 рабочих Дугнинского завода сказали, что Евдоким-Никитичем они премного довольны. А крестьян никто не спросил. Дети тех крестьян на Урале отплатят за отцов и сожгут заводы Евдокима.
Насильно мил
Никита Демидов, брат Евдокима, владел двумя вотчинами: на реке Чусовой – двумя Шайтанскими заводами, на озёрах южного Урала – двумя Кыштымскими. Полцарства своего он бросил к ногам возлюбленной.
Никита Никитич влюбился в красавицу Соню Ширяеву, купеческую дочь из Гороховца. Судьбу Сони решали братья Сергей и Ефим. Никита Никитич с ними договорился: поменял братьям Соню на Шайтанские заводы. Братья были без ума от счастья. Соня убивалась от горя.
Ширяевы явились на Чусовую. Захудалые купцы, они не только вдруг разбогатели, но и вкусили сладость власти над людьми. При Ширяевых ужасы рабства на Шайтанке познали уже не только приписные крестьяне, но и рабочие. Тем, кто не угодил, надевали на шею цепь с ядром или рогатки – ошейник с рогами, на которых висели гирьки: раскачиваясь, гирьки били по лицу и за день превращали его в кровавую кашу. Баб сажали в клетки со спицами. Конторщиков за мелкой бумажкой посылали пешком в Петербург. Ефим Ширяев ходил по заводу с железным прутом, обтянутым кожей, и бил провинившихся: один удар такого прута ломал человеку кости.
В то время самым известным разбойником на Чусовой был Андрей Плотников по прозвищу Рыжанка. Грамотный и хитрый, он выписал себе «пашпорт» и был неуловим: то грабил на Чусовой и Каме без стыда и совести, то работал как простой бурлак. Угроза налёта Рыжанки вышибала у заводчиков холодный пот. Однажды торговый караван с заводов графа Воронцова отбивался от шайки Рыжанки даже из пушек.
Рабочая Шайтанка зачерствела в угрюмом мнении: «довольно будет богомольцев за того, кто убьёт Ширяева». В 1771 году мастеровые собрали денег для разбойника и отыскали Рыжанку среди хмурых утёсов Чусовой. Рыжанка выслушал заводских ходоков, ссыпал рабочие медяки в карман и обещал разобраться с людоедом.
Его шайка нагрянула на Шайтанский завод светлой летней ночью. Рыжанка гирей на цепи вынес двери господского дома и выволок Ефима Ширяева на двор, а потом выстрелил заводчику в лицо из пистолета. Рабочие, что сбежались со всего посёлка, вытаскивали из ширяевского дома ружья, заряжали их и палили в мертвеца. Позже приказчик в письме к Сергею Ширяеву добавит: «да сверх того ещё руками две стрелы с железными копьями во утробу затолкнули до половины».
Свою ярость приписные крестьяне вымещали в бунте, а рабочие наняли киллера. Это объясняется тем, что у рабочих врагом был заводчик, потому на Шайтанке и появился наёмный убийца. А у крестьян врагом был завод, поэтому приписные взрывали доменные печи.
В пугачёвщину рабочие бунтовали вместе с крестьянами до тех пор, пока адресат гнева был общим. Когда гнев бунтовщиков с заводчиков переместился на заводы, рабочие повернули пушки против крестьян.
Шайка Рыжанки обшарила дом Ширяева и ушла в леса. Но ей не удалось загулять надолго: через несколько дней пьяных разбойников на лесной поляне скрутили солдаты. Рыжанку били кнутом в Екатеринбурге, били на Шайтанке, били в Оренбурге, там он и умер.
Застроенная площадь Шайтанского завода, ныне города Первоуральск. Здесь убивали заводчика Ширяева
А у Никиты Никитича Демидова жизнь с Софьей Ширяевой так и не сложилась. Никита Никитич устроил жене домострой с розгами, и Софья трижды убегала от мужа, хотя её супружество было залогом благополучия брата и матушки. Обливаясь слезами, Софья писала государыне: «во всё время замужества жизнь была горестная, что безчеловечный нрав и зверския мужа поступки доводили до того, что должна наконец или сама себя лишить жизни, или быть жертвою его гонения». В 1779 году Екатерина утвердила развод Софьи Ширяевой и Никиты Демидова – вняла мольбам страдалицы.
Вот только мольбам рабочих никто внимать не хотел. И в пугачёвщину с Шайтанских заводов бунтовщики пойдут на штурм Екатеринбурга.
Компанейщики
На южном Урале нашлись заводчики, которые заткнули за пояс Демидовых. Это было «кумпанство» решительных симбирских купцов Ивана Мясникова и трёх братьев Твёрдышевых. Но легенду о своём взлёте компанейщики всё равно придумали по демидовскому образцу.
Будто бы во время похода в Дербент император Пётр остановился в Симбирске и захотел отобедать на зелёном острове посреди Волги. На вёсла в его галеру сели молодые купцы – будущие компанейщики. Пётр разговорился с добрыми молодцами и посоветовал им строить заводы в дикой Башкирии, а для старта отвалил 500 рублей золотом.
Но по-настоящему дело компанейщиков началось вовсе не на галере посреди блещущей Волги. Дело началось с мелкой торговли там и сям, а торговлишка принесла капиталец. Локомотивом «кумпанства» стал Иван Твёрдышев, а Иван Мясников держал казну. Братья Твёрдышевы, Иван, Пётр и Яков, женили товарища на своей сестре Татьяне.
Здесь не было подвоха. Купцы росли на одной улочке и дружили с малолетства, с общих соплей и разбитых в мальчишеских драках носов. И дело они выбрали общее, и одинаково горели им, и Таня любила своего Ваню, а Ваня любил Таню. И всей этому «кумпанству» Таня родила четырёх наследниц, и больше детей ни у кого из компанейщиков не было.
Читать бесплатно другие книги:
