Матильда Даль Роальд

Арифметика

Матильде так хотелось, чтобы у неё были добрые, любящие, понимающие, честные и умные родители! Но поскольку они таковыми не являлись, ей приходилось как-то приспосабливаться, что было совсем непросто. Однако придуманная ею игра, когда она изобретала всевозможные наказания для отца или матери, которые грубо с ней обращались, делала жизнь девочки более или менее сносной.

Поскольку Матильда была всего лишь ребёнком, её единственным преимуществом по сравнению с остальными членами семьи были её блестящие умственные способности. По уровню интеллекта она могла дать им всем большую фору. Но, как любой пятилетней девочке в любой семье, ей приходилось делать то, что говорили взрослые, даже если их указания были по-ослиному глупыми. Так, её заставляли ужинать в гостиной и смотреть этот дурацкий ящик, держа поднос на коленях. Всю неделю ей приходилось оставаться одной в пустом доме, пока родители и брат были заняты, а когда ей говорили, чтобы она заткнулась, ей приходилось молчать.

Поэтому проделки, которые Матильда изобретала, чтобы наказать своих нерадивых родителей за грубость и невнимание к ней, были для неё единственной отдушиной, которая помогала ей держаться. Самое же замечательное заключалось в том, что эти проделки срабатывали, — во всяком случае, на некоторое время. Отец, к примеру, приняв дозу чудодейственного средства Матильды, на несколько дней приутих, став менее самоуверенным и заносчивым. История с попугаем охладила пыл обоих родителей, и больше недели они вполне сносно с ней обращались. Но, увы, так не могло продолжаться вечно. Очередная сцена произошла однажды вечером в гостиной. Мистер Вормвуд только что вернулся с работы, Матильда с братом тихо сидели на диване в ожидании ужина, который их мать, как обычно, приносила на подносах. Телевизор ещё не работал.

На мистере Вормвуде, как всегда, был вызывающий клетчатый костюм и жёлтый галстук. Его оранжево-зелёный пиджак в крупную клетку был настолько ярким, что рябило в глазах. Он выглядел так же нелепо, как второсортный букмекер, вырядившийся на свадьбу дочери.

В тот вечер отец был явно доволен собой. Потирая руки, он уселся в кресло и, обращаясь к сыну, громко сказал:

— Ну, мой мальчик, сегодня у твоего папы был необыкновенно удачный день: он стал гораздо богаче, чем был утром. Он продал ни много ни мало пять машин и с каждой получил неплохую прибыль. Немного опилок, электродрель, чтобы уменьшить пробег, немного краски, парочка ещё кое-каких маленьких секретов — и эти идиоты готовы раскошелиться. — Он выудил из кармана клочок бумаги и внимательно изучил его. — Слушай, мой мальчик, — сказал он сыну, не обращая никакого внимания на дочь. — Поскольку ты со временем войдёшь в моё дело, ты должен уметь подсчитывать прибыль, полученную за день. Принеси-ка блокнот и карандаш, давай поглядим, на что ты способен.

Майкл послушно вышел из комнаты и вернулся с письменными принадлежностями.

— Запиши-ка вот эти числа, — сказал мистер Вормвуд, глядя в свою бумажку. — Машину номер один я купил за двести семьдесят восемь фунтов, а продал я её за тысячу четыреста двадцать пять. Записал?

Десятилетний Майкл медленно и старательно записал в блокнот обе суммы.

— Машина номер два, — продолжал отец, — обошлась мне в сто восемнадцать фунтов, а продал я её за семьсот шестьдесят фунтов. Записал?

— Да, папа, — сказал сын, — записал.

— Машина номер три стоила мне сто одиннадцать фунтов, а продана за девятьсот девяносто девять фунтов и пятьдесят пенсов.

— Повтори ещё раз, — попросил мальчик. — За сколько ты её продал?

— За девятьсот девяносто девять фунтов и пятьдесят пенсов, — ответил отец. — Кстати, это ещё одна моя маленькая хитрость, чтобы надуть клиента. Никогда не назначай большую круглую цену, всегда проси чуть-чуть меньше. Никогда не говори «тысяча фунтов», говори всегда «девятьсот девяносто девять фунтов и пятьдесят пенсов». Кажется, что намного меньше, а на самом деле всё не так. Правда, ловко придумано?

— Очень, — ответил Майкл. — Ты просто гений, папа.

— Машина номер четыре стоила восемьдесят шесть фунтов — просто старое корыто, а продана за шестьсот девяносто девять фунтов и пятьдесят пенсов.

— Не так быстро, — сказал сын, записывая числа. — Готово.

— Машина номер пять стоила шестьсот тридцать семь фунтов, продана за тысячу шестьсот сорок девять фунтов и пятьдесят пенсов. Всё записал?

— Да, папочка, — ответил мальчик, усердно выводя числа в блокноте.

— Очень хорошо, — сказал отец. — Теперь посчитай прибыль, которую я получил за каждую из пяти машин, а потом сложи общую прибыль. Тогда ты сможешь сказать, сколько заработал сегодня твой изобретательный папочка.

— У-у! Тут много считать, — сказал мальчик.

— Да уж, придётся попотеть, — ответил отец. — Но когда занимаешься бизнесом вроде моего, нужно быть докой в арифметике. Вот у меня голова — что твой компьютер. Мне понадобилось меньше десяти минут, чтобы всё это посчитать.

— Ты хочешь сказать, что сосчитал всё в уме? — спросил Майкл, вытаращив глаза.

— Ну, не совсем так, — сказал мистер Вормвуд. — Никто не может посчитать такое в уме, но у меня получилось довольно быстро. Когда закончишь подсчёт, скажи, какая, по-твоему, у меня сегодня прибыль. Я записал общую сумму на бумажке и скажу тебе, правильно ли ты посчитал.

— Папа, ты заработал сегодня ровно четыре тысячи триста три фунта и пятьдесят пенсов, — тихо произнесла Матильда.

— Не лезь, — осёк её отец. — Мы с твоим братом заняты финансовыми вопросами.

— Но, папа…

— Заткнись! — сказал мистер Вормвуд. — Перестань гадать, а лучше пойди поучись.

— Посмотри на свой ответ, — не успокаивалась Матильда. — Если я правильно посчитала, то должно получиться четыре тысячи триста три фунта и пятьдесят пенсов. У тебя так же?

Отец уставился в свою бумажку и замер от удивления, сразу притихнув. Повисла тишина. Потом он сказал:

— Повтори ещё раз.

— Четыре тысячи триста три фунта и пятьдесят пенсов, — сказала Матильда.

Опять наступила тишина. Отец густо покраснел.

— Я уверена, что я права, — произнесла девочка.

— Ты… маленькая обманщица! — взревел отец, тыча в неё пальцем. — Ты подсмотрела в моей бумажке! Ты видела, что там написано!

— Папочка, я ведь сижу совсем в другом конце комнаты, — сказала Матильда. — Как же я могла подсмотреть?

— Не пудри мне мозги! — кричал отец. — Конечно, ты подсмотрела! Ты должна была подсмотреть! Никто на свете не может вот так с ходу дать правильный ответ, особенно девчонка! Ты маленькая мошенница, вот кто ты! Мошенница и плутовка!

В этот момент в комнату вошла мать с огромным подносом, на котором стояли четыре порции ужина. На сей раз это была рыба с жареной картошкой. Эту замороженную еду миссис Вормвуд обычно покупала на обратном пути, когда возвращалась домой после игры в «Бинго». Казалось, эта игра так изматывала миссис Вормвуд физически и морально, что у неё не оставалось сил приготовить нормальную еду. Поэтому на ужин они ели, как правило, разогретую рыбу и картошку.

— А что это ты так раскраснелся, Гарри? — спросила она, ставя поднос на кофейный столик.

— Твоя дочь — мошенница и обманщица! — ответил отец, забирая свою порцию и ставя её себе на колени. — Включи телевизор, и чтоб все заткнулись.

Платиновый блондин

У Матильды не было ни малейшего сомнения в том, что отец своей последней мерзкой выходкой заслужил самое серьёзное наказание, и, пока она молча, не обращая внимания на телевизор, ела эту ужасную жареную рыбу с ужасной жареной картошкой, её мозг напряжённо работал, обдумывая разные варианты. К тому времени, когда было пора ложиться спать, у неё созрел очередной план.

На следующее утро, проснувшись пораньше, она отправилась в ванную и закрыла за собой дверь. Как мы уже знаем, миссис Вормвуд красила волосы в платиновый цвет — в костюм именно такого серебристо-сверкающего оттенка любят наряжаться женщины-канатоходцы в цирке. Дважды в год миссис Вормвуд красила волосы в парикмахерской, но раз в месяц или около того она освежала цвет, разводя в тазу некое средство, на котором было обозначено: «Платиновый блондин. Сверхсильная фиксация». Этим же средством она подкрашивала противные коричневые корни волос, которые отрастали с завидным упорством. Пузырёк с этой бурдой под названием «Платиновый блондин. Сверхсильная фиксация» хранился в шкафчике в ванной. На этой же этикетке ниже названия было написано: «Осторожно! Перекись! Хранить в местах, недоступных детям!» Эти слова Матильда перечитала несколько раз с особым удовольствием.

У мистера Вормвуда была копна чёрных волос, которые он расчёсывал на пробор и которыми чрезвычайно гордился.

— Хорошие, здоровые волосы, — любил повторять он, — означают хороший, здоровый мозг под ними.

— Ну, прямо как у Шекспира, — сказала однажды Матильда.

— Как у кого?

— У Шекспира, папочка.

— А он был башковитый?

— Очень, папочка.

— И у него была огромная шевелюра?

— Он был лысым, папочка.

— Если не можешь разговаривать по-человечески, лучше заткнись, — рявкнул отец.

Как бы там ни было, мистер Вормвуд бережно ухаживал за своими волосами и следил, чтобы они выглядели здоровыми и блестящими. Впрочем, может быть, ему только казалось, что они такие. Каждое утро он натирал волосы особым лосьоном под названием «Фиалковый тоник для волос». Склянка с этой зловонной смесью фиолетового цвета всегда стояла на полочке над раковиной, рядом с зубными щётками. Утренний массаж головы мистер Вормвуд проводил ежедневно после бритья. Массаж проводился очень энергично и сопровождался громким ворчанием с придыханием и возгласами: «А-а-а, хорошо! Вот так! Это то, что нужно!» Матильда слышала их даже в своей спальне, которая находилась в другом конце коридора.

Итак, рано утром Матильда, закрывшись в ванной, открутила крышечку отцовского лосьона и вылила три четверти в раковину. Затем она взяла мамино средство для волос и смешала его с оставшимся в склянке отцовским тоником, хорошенько встряхнула, так, чтобы смесь стала равномерно-фиолетового цвета и ни капельки не отличалась от настоящего лосьона. Затем она поставила бутылочку с «лосьоном» на её законное место на полке над раковиной, а мамино средство вернула в стенной шкафчик.

За завтраком Матильда тихо сидела в столовой и ела кукурузные хлопья. Её брат сидел напротив, спиной к двери, и жевал хлеб, намазанный арахисовым маслом вперемешку с клубничным джемом. Мать в это время была на кухне и готовила мистеру Вормвуду завтрак, который обычно состоял из яичницы с тостом, трёх сосисок, трёх ломтиков бекона и нескольких жареных помидоров.

В этот момент в столовую с шумом вошёл мистер Вормвуд. Он не мог спокойно входить в комнату, особенно во время завтрака. Ему хотелось, чтобы его появление сопровождалось шумом и суетой, словно своим приходом он возвещал: «Это я! Я пришёл, собственной персоной. Я хозяин, добытчик, и только благодаря мне вам так хорошо живётся. Так что уважьте меня».

На этот раз он вошёл широким шагом, похлопал сына по спине и громко сказал:

— Ну, мой мальчик, у твоего отца такое предчувствие, что и сегодня его ждёт удача, что он заработает кучу денег. У меня в гараже есть несколько красавиц, которых я собираюсь впарить очередным идиотам. Где мой завтрак?

— Уже несу, моё сокровище! — крикнула из кухни миссис Вормвуд.

Матильда наклонилась ниже над своей тарелкой: она не отважилась поднять глаза. Во-первых, она вовсе не была уверена в том, что увидит именно то, что ей хотелось. Во-вторых, если бы даже она увидела то, что рассчитывала увидеть, она опасалась, что лицо может её выдать. Брат смотрел в окно поверх её головы и запихивал в рот очередной кусок хлеба с ореховым маслом и клубничным джемом.

В тот момент, когда отец направлялся на своё место во главе стола, мать принесла из кухни огромную тарелку, доверху наполненную яичницей, сосисками, беконом и жареными помидорами. Увидев мужа, миссис Вормвуд замерла как истукан, а потом завопила так, что у самой чуть не лопнули барабанные перепонки. Тарелка с грохотом шлёпнулась на пол и вместе с завтраком разлетелась в разные стороны. Все подпрыгнули от неожиданности, включая и самого мистера Вормвуда.

— Что это с тобой, женщина?! — воскликнул он. — Посмотри, что ты сделала с ковром!

— Твои волосы! — ужаснулась миссис Вормвуд, тыча указательным пальцем в мужа. — Посмотри на свои волосы! Что ты с ними сделал?

— Господи, да что с ними такого? — удивился тот.

— Во, чума! Пап, правда, где это тебя так угораздило? — закричал Майкл.

В столовой поднялся настоящий гвалт.

Матильда хранила молчание. Она просто сидела и восхищалась произведённым эффектом. Шевелюра мистера Вормвуда была теперь грязно-серого цвета — именно такого цвета становится костюм циркового канатоходца, если его не стирать целый сезон.

— Ты… ты… ты выкрасился! Зачем ты это сделал? — вопила миссис Вормвуд. — Это же ужас! Просто кошмар! Ты похож на придурка!

— Что за чушь вы несёте? — вскричал отец, хватаясь за волосы обеими руками. — Ничего я не выкрасился! Что значит «выкрасился»? Что за идиотские шутки?!

Лицо его сделалось бледно-зелёным, как кислые яблоки.

— Ты выкрасился в такой же цвет, что и мама, — пригляделся Майкл. — Только твои волосы погрязнее!

— Конечно, ты их выкрасил! — продолжала кричать мать. — Не могли же они сами перекраситься! С чего это вдруг ты надумал? Покрасоваться решил? Ты похож на сумасшедшую старуху!

— Дай мне зеркало! — не выдержал отец. — И хватит орать! Зеркало неси!

Мамина сумочка лежала на стуле у противоположного конца стола. Она достала из неё пудреницу, внутри которой на крышке было маленькое круглое зеркальце, и, открыв её, протянула мужу. Тот схватил пудреницу и принялся разглядывать себя, не замечая, что просыпал почти всю пудру на свой драгоценный твидовый пиджак.

— Осторожнее! — зашипела мать. — Посмотри, что ты наделал! Это же моя лучшая пудра.

— Караул! — завопил отец, уставившись в зеркальце. — Что это со мной?! Кошмар! Я не могу идти на работу в таком виде! Как же это произошло? — Он поочерёдно оглядел сначала жену, затем сына, потом Матильду. — Как это могло случиться?

— Мне кажется, папочка, — тихо сказала Матильда, — что ты просто перепутал флаконы и взял мамину краску для волос вместо своего тоника.

— Точно, именно так всё и было! — воскликнула мать. — Правда, Гарри, какой же ты болван! Ну почему ты сначала не прочитал инструкцию? Моё средство ужасно сильное, достаточно одной столовой ложки на таз воды, а ты небось весь флакон на голову вылил. У тебя, не дай бог, все волосы теперь выпадут. Кстати, тебе голову не жжёт, дорогой?

— Ты хочешь сказать, что я облысею? — вскричал муж.

— Боюсь, что да, — сказала мать. — Перекись — очень сильное химическое вещество. Им даже иногда дезинфицируют туалеты, только тогда оно называется как-то по-другому.

— Что ты сказала? — гаркнул мистер Вормвуд. — Я вам не унитаз и не хочу, чтобы меня дезинфицировали!

— Даже у меня, хотя я и пользуюсь перекисью в разумных количествах, иногда выпадают волосы, поэтому я не представляю, что случится с твоими. И вообще, я удивляюсь, как это ты ещё не облысел!

— И что же мне теперь делать? — завыл отец. — Быстро говори, пока они не начали выпадать.

— На твоём месте, папа, я бы хорошенько помыла их с мылом, — сказала Матильда. — Но тебе надо поторопиться!

— А это вернёт им прежний цвет? — озабоченно спросил отец.

— Конечно же, нет, бестолочь, — усмехнулась мать.

— Ну и как же быть? Не могу же я ходить в таком виде вечно?

— Придётся покрасить тебя в чёрный цвет, — сказала мать. — Только сначала пойди вымой голову, а то нечего будет красить.

— Точно! — сорвался с места отец. — Запиши меня к своему парикмахеру! Скажи, что это срочно! Экстренный случай! Ему придётся вычеркнуть нескольких клиентов из своего списка. Я пошёл мыть голову.

С этими словами он выбежал из комнаты, а миссис Вормвуд, глубоко вздохнув, направилась к телефону, чтобы позвонить в парикмахерскую.

— Иногда папа совершает такие глупые поступки, правда, мамочка? — сказала Матильда.

— Боюсь, мужчины не всегда настолько умны, насколько им самим кажется, — сказала мама, набирая номер. — Ты это поймёшь, когда повзрослеешь, деточка.

Мисс Хани

Матильда довольно поздно пошла в школу. Большинство детей начинают учиться с пяти лет или даже раньше, но родители Матильды не очень-то заботились об образовании своей дочери, поэтому они просто забыли записать её в школу. Ей было пять с половиной лет, когда она впервые перешагнула школьный порог.

Деревенская школа для детей младшего возраста размещалась в мрачном кирпичном здании под названием «Кранчем-холл». В ней училось около двухсот пятидесяти детей в возрасте от пяти до двенадцати лет. Главным учителем, начальником и верховным командующим этого учебного заведения была грозная дама, которую звали мисс Транчбул.

Естественно, Матильду определили в самый младший класс, в котором, кроме неё, оказалось ещё восемнадцать мальчиков и девочек того же возраста. Их учительницу звали мисс Хани, и ей было не больше двадцати трёх — двадцати четырёх лет. У неё было красивое бледное овальное, как у мадонны, лицо, голубые глаза и светлые, цвета мёда, волосы. Она была такая тонкая и хрупкая, что казалось, стоит ей упасть — и она разобьётся на тысячи осколков, точно фарфоровая статуэтка.

Мисс Дженифер Хани была тихим, спокойным человеком, она никогда не повышала голоса, её редко видели улыбающейся, но, без сомнения, она обладала тем редким даром, благодаря которому её обожал буквально каждый ребёнок, вверенный её заботам. Вероятно, она прекрасно понимала все страхи, всё смущение, овладевающее детьми, которых впервые в жизни приводят в класс и которым говорят, что они должны слушаться. Когда мисс Хани обращалась к смущённому новичку, уже успевшему соскучиться по маме, её лицо излучало почти осязаемую теплоту.

Мисс Транчбул, директриса, представляла собой полную противоположность мисс Хани. Это было гигантское, свирепое чудовище, внушавшее священный ужас всем — и ученикам, и учителям. Даже на расстоянии чувствовалась исходившая от неё угроза, а стоило ей подойти ближе — и можно было почти физически ощутить, как она, словно раскалённый докрасна металлический прут, излучает опасный жар.

Когда мисс Транчбул вышагивала — а она никогда не ходила, она маршировала, как солдат на плацу, широким шагом, размахивая руками, — так вот, когда она вышагивала по коридору, было слышно, как она пыхтит, и, если ей на пути попадались дети, она проходила сквозь них, как танк, так что они едва успевали отскакивать от неё в разные стороны.

Слава богу, что такие, как она, редко попадаются нам в жизни, хотя они всё-таки встречаются на свете и всем нам хоть однажды приходилось сталкиваться с подобными субъектами. И если, не дай бог, с вами тоже такое приключится, то следует вести себя так, как будто вы наткнулись на бешеного носорога, — залезайте на первое попавшееся дерево и сидите там, пока он не уберётся прочь.

Нарисовать достойный портрет мисс Транчбул — этого феномена природы — практически невозможно, но я попытаюсь сделать это чуть позже, а пока давайте вернёмся к Матильде и её первому дню в классе мисс Хани.

После обычной переклички, проверив по списку учеников, мисс Хани выдала каждому новенькую рабочую тетрадь.

— Надеюсь, вы все принесли карандаши, — сказала она.

— Да, мисс Хани, — хором ответили дети.

— Хорошо. Сегодня ваш первый день в школе. Это начало пути длиною в одиннадцать лет, который вам придётся преодолеть. Шесть из них вы проведёте здесь, в Кранчем-холле. Директором школы, как вы знаете, является мисс Транчбул. Позвольте мне для вашей же пользы сказать о ней несколько слов. Она требует в школе строжайшей дисциплины, и если вы послушаетесь моего совета, то в её присутствии будете вести себя очень примерно. Никогда не спорьте с ней, не дерзите ей и всегда делайте то, что она велит. А если вы не найдёте с ней общего языка, она сотрёт вас в порошок. И в этом нет ничего смешного, Левиндер, перестань улыбаться. Будьте благоразумными и запомните, что мисс Транчбул обходится очень-очень строго с теми, кто нарушает заведённый в школе порядок. Вы всё поняли?

— Да, мисс Хани, — прилежно ответили восемнадцать тоненьких голосков.

— Я же постараюсь, — продолжала мисс Хани, — помочь вам получить как можно больше знаний, которые, я уверена, пригодятся вам в жизни. Например, мне бы хотелось, чтобы к концу недели вы выучили таблицу умножения на два. А к концу учебного года вы, надеюсь, выучите всю таблицу умножения. Это чрезвычайно поможет вам в будущем. Впрочем, может быть, кто-нибудь из вас уже умеет умножать на два?

Матильда, единственная в классе, подняла руку.

Мисс Хани посмотрела на крошечную девочку с тёмными волосами и круглым серьёзным личиком, сидевшую во втором ряду.

— Замечательно, — сказала она. — Пожалуйста, встань и повтори по памяти, сколько можешь.

Матильда встала и начала отвечать таблицу умножения на два. Добравшись до дважды десять, она не остановилась, а продолжала считать:

— Дважды одиннадцать — двадцать два, дважды двенадцать — двадцать четыре, дважды тринадцать — двадцать шесть, дважды четырнадцать…

— Достаточно, — остановила её мисс Хани. — И как долго ты можешь продолжать?

— Как долго? — переспросила Матильда. — Ну, я не знаю, мисс Хани. Думаю, довольно долго.

Мисс Хани понадобилось несколько секунд, чтобы осознать это неожиданное заявление.

— Значит, — спросила она, — ты можешь сказать мне, сколько будет дважды двадцать восемь?

— Да, мисс Хани.

— И сколько же?

— Пятьдесят шесть, мисс Хани.

— А если взять что-нибудь посложнее, например, четыреста восемьдесят семь умножить на два? Сможешь ответить?

— Думаю, что да, — сказала Матильда.

— Ты уверена?

— Ну да, мисс Хани, совершенно уверена.

— И сколько же будет, если два умножить на четыреста восемьдесят семь?

— Девятьсот семьдесят четыре, — сразу же, не задумываясь, ответила девочка.

Она говорила не рисуясь, спокойно и вежливо.

Мисс Хани смотрела на Матильду в полном изумлении, однако, когда она снова обратилась к ней, голос её был ровным.

— Это, конечно, впечатляет, — сказала она, — но умножать на два гораздо легче, чем перемножать большие числа. Ты знаешь что-нибудь про другие числа?

— Думаю, да, мисс Хани.

— Какие, например?

— Я… я не совсем понимаю, о чём вы говорите, — сказала Матильда.

— Я имею в виду, умеешь ли ты, например, умножать на три?

— Да, мисс Хани.

— А на четыре?

— Да, мисс Хани.

— Скажи, Матильда, может быть, ты знаешь всю таблицу умножения?

— Да, мисс Хани.

— И сколько же будет двенадцатью семь?

— Восемьдесят четыре, — ответила Матильда.

Мисс Хани молча откинулась на спинку стула.

Она была просто потрясена способностями этой маленькой девочки, но старалась не показывать вида. Ей ещё никогда не встречались не то чтобы пятилетние, но даже десятилетние ученики, которым бы так легко давалось умножение.

— Надеюсь, дети, что вы слышали ответы Матильды, — обратилась она к классу. — Матильда очень счастливая девочка. У неё замечательные родители, они научили её умножению. Это мама тебя научила?

— Нет, мисс Хани.

— Тогда, наверное, папа? Он у тебя прирождённый учитель.

— Нет, мисс Хани, — тихо ответила Матильда. — Мой папа не учил меня.

— Ты хочешь сказать, что научилась считать сама?

— Я даже не знаю, — искренне сказала девочка. — Просто мне кажется, что умножать числа совсем не трудно.

Мисс Хани сделала глубокий вдох и потом очень медленно выдохнула. Она снова посмотрела на маленькую девочку с блестящими глазами, такую благоразумную и серьёзную, стоявшую около своей парты.

— Значит, ты считаешь, что умножать одно число на другое несложно, — сказала мисс Хани. — Может быть, ты объяснишь нам поподробнее.

— Пожалуй, я не смогу…

Мисс Хани спокойно ждала. Весь класс молча слушал.

— Вот, например, — нарушила тишину мисс Хани, — если я попрошу тебя умножить четырнадцать на девятнадцать… Нет, это слишком сложно…

— Это будет двести шестьдесят шесть, — тихо произнесла Матильда.

Мисс Хани уставилась на неё, потом схватила карандаш и на бумажке быстро подсчитала ответ.

— Сколько, ты сказала?

— Двести шестьдесят шесть, — повторила девочка.

Мисс Хани положила карандаш, сняла очки и стала протирать их кусочком ткани. Класс по-прежнему тихо сидел, все смотрели на учительницу и ждали, что же будет дальше. Матильда всё ещё стояла рядом с партой.

— Матильда, — сказала мисс Хани, продолжая протирать очки, — постарайся объяснить поподробнее, что именно происходит у тебя в голове, когда ты умножаешь числа. Каким образом тебе удаётся сразу же, почти не задумываясь, вычислить правильный ответ? Вот, скажем, последний пример: четырнадцать умножить на девятнадцать.

— Я… я… я просто умножаю четырнадцать на девятнадцать, и всё, — ответила Матильда. — Я не знаю, как ещё объяснить. Я всегда говорю себе: «Если на это способен обыкновенный карманный калькулятор, то почему я не могу сделать то же самое?»

— Действительно, почему? — в раздумье сказала учительница. — Человеческий мозг — удивительная вещь.

— Мне кажется, он намного лучше калькулятора, — сказала Матильда, — ведь калькулятор — просто железка с кнопками.

— Ты совершенно права, — сказала мисс Хани. — К тому же в нашей школе не разрешается пользоваться калькуляторами. Ты можешь сесть.

Мисс Хани охватила какая-то внутренняя дрожь. Она нисколько не сомневалась, что столкнулась с блестящим математическим умом. Слова вроде «гениальный ребёнок» и «вундеркинд» промелькнули у неё в голове. Она знала, что такие чудеса случаются на свете время от времени, но всего лишь раз или два в столетие. Между прочим, Моцарту было всего лишь пять, когда он начал сочинять музыку, и посмотрите, чем это кончилось.

— Так нечестно, — сказала Левиндер. — Почему она может так считать, а мы нет?

— Не переживай, Левиндер, ты скоро её догонишь, — ответила мисс Хани, зная, что кривит душой.