Ты у меня под кожей Резник Юлия

Глава 25

Ринат

Мой супермозг сбоит. В голове вообще никаких мыслей. Она легкая и пустая. И, наверное, поэтому слова, произнесенные доктором, прокатываются в ней эхом.

— Беременность. Обычная беременность. Ничего смертельного.

— Это полный бред! — Сашка вскакивает с кушетки и в тот же миг начинает крениться в бок. Выхожу из оцепенения. В последний момент подхватываю ее под руку.

— Не так резко, девочка, — произношу, задыхаясь.

— Я хочу отсюда уйти! Прямо сейчас… — повторят Сашка, с остервенением поправляя на себе одежду.

— А я бы вам категорически не советовала этого делать. Беременность поздняя, матка в тонусе. Вы абсолютно истощены.

— Не слушай её! Это… это шарлатанка какая-то! Пожалуйста, давай уйдем, — на белом, будто неживом лице Сашки — ни кровинки. А из красок разве что черные круги под глазами. Она в панике. Дикой. Захлёстывающей. Той панике, что не поддается контролю и оборачивается истерикой. А ведь я и сам не то чтобы кремень. Прямо сейчас — нет… Прижимаю ладонью Сашкину голову к своей груди. Глажу по волосам. Облизываю пересохшие губы и заставляю себя собраться:

— Вы уверены?

— Молодой человек, я врач с сорокалетним стажем. Конечно, я уверена! — раздражается врачиха и дергает головой, отчего башня из волос на ее голове начинает смешно покачиваться из стороны в сторону.

— Мы просто полагали, что у Саши бесплодие, и…

— И новость о беременности стала для вас неожиданностью.

— Полной неожиданностью, — сиплю я, а Сашка на моей груди всхлипывает и начинает мелко-мелко дрожать.

— Что ж… Это все объясняет. Нет, я, конечно, могу пригласить другого специалиста, и он подтвердит мои слова, но уверяю вас, в этом нет совершенно никакой необходимости. Только лишний раз отрывать занятых людей от дела.

Дверь в кабинет открывается.

— Алла Яковлевна, тут Орлов… Ну, зав травмой, вас спрашивает.

— Пусть проходит. Это же…

— Мой брат.

— Ну, вот он вам и подтвердит то, что я втолковать пытаюсь, — Алла Яковлевна встает из-за стола. — Михал Ильич, голубчик, я тут вашим родным весть о скором прибавлении принесла, а они не верят. Представляете?

Миша вскидывает брови и дергает подбородком, мол, что так? Тебя поздравлять, или…

— Не представляю, — бормочет.

— Ну вот, сами полюбуйтесь, — поворачивает к старшему монитор, на котором застыло изображение, — видите?

Мишка подходит поближе. Наклоняется к экрану, ладонями упирается в стол. Саша замирает в моих руках, медленно выныривает из своего укрытия и впивается в него напряженным взглядом.

— Полюбовался. Красота! Вас таки точно можно поздравить.

— Саш… Ты слышишь? Слышишь, что он говорит?

Она резко дергает головой. Обхватывает плечи ладонями, ведет вверх. Трет лицо в каком-то странном и до ужаса беззащитном жесте.

— Так я могу оформлять вас?

— В стационар? — настороженно уточняет Миша.

— Тут истощение, гипертонус и все прелести беременности в сорок.

— Как сорок? — недоверчиво округляет глаза тот, будто сейчас возраст моей избранницы — самое важное. Я отмахиваюсь. Обхватываю щеки Сашки ладонями.

— Девочка, тебе нужно лечь в больницу. Мы же не хотим, чтобы с малышом что-то случилось, правда?

Мало что может выбить меня из равновесия больше, чем новости о скором отцовстве. Если честно, я уже почти смирился с мыслью, что никого у нас с Сашкой не будет. И даже стал находить плюсы в таком положении дел. Например, то, что мне ни с кем не придется ее делить и бороться за внимание. А тут… Просто нокаут.

— Но как… Этого не может быть! Мне сказали, что…

— Что не может, да. Я помню. Значит, они ошиблись.

Сашка тупо кивает, но я не думаю, что она на самом деле осознает и принимает до конца то, что сейчас узнала.

— Значит, мне нужно остаться здесь? В больнице?

— Угу. Уверен, это ненадолго, — кошусь на докторицу.

— Тут уж как пойдет, — пожимает та пухлыми плечами.

— А как же ты? Я ведь даже ужин не приготовила, и дома не убрано… — тараторит совсем уж глупости и добавляет, запнувшись. — А я как… без тебя?

— Ну, почему сразу без меня?! Куда я денусь? Я буду рядом, Саш, слышишь? Глаз с тебя не спущу.

— Тогда мне, наверное, нужна какая-то одежда. И зубная щетка и… — нет, она все-таки не выдерживает и начинает беззвучно плакать. Господи боже мой.

— Алла Яковлевна, давайте оформлять, — слышу уверенный голос брата. Он берет ситуацию в свои руки, пока мы с Сашкой пытаемся осознать, что произошло. Практически тут же они тактично выходят. И мы остаемся одни.

— Сашка, Саш… Ну, ты чего ревешь? Это же такое счастье. Тебе-то и нервничать нельзя, прекрати.

— Счастье. Да… — всхлипывает. — Счастье.

— Ну, тогда тем более, зачем плакать?

— А если я не сумею выносить, а если…

— Тш-ш-ш! — прикладываю палец к её бескровным губам. — Зачем бы бог дал нам ребенка, если бы планировал его забрать?

Мой вопрос Сашку озадачивает. И даже словно бы отрезвляет. Её взгляд проясняется, страх вытесняет какая-никакая осознанность. Она слабо улыбается и, вновь спрятав лицо у меня на груди, шепчет совсем мне непонятное:

— Если у нас будет ребенок, ты не уйдешь…

И такое в её голосе облегчение, что словами не описать. Оно настораживает меня уже тогда.

— Я и так никуда бы от тебя не ушел. Никогда.

Сашка что-то бормочет, тяжелеет в моих руках, кажется, окончательно дойдя до ручки. К счастью, благодаря Мише, палату нам выделяют довольно быстро. Даже не осмотревшись, укладываю Сашку в кровать. Её обкалывают, ставят капельницу, с трудом находя вену, и ненадолго нас оставляют одних. Я пересаживаюсь из кресла на край Сашкиной койки. Протягиваю руку и осторожно касаюсь рукой низа ее живота. Она такая худенькая, что моя ладонь как раз вмещается между тазовых косточек. Я пытаюсь осознать, что там, под кожей и мышцами, растет мой ребенок. Пытаюсь и… не могу. Мой ребенок — подумать только.

— Значит, ты считаешь, что моя беременность — дар божий?

Моргаю. Я-то думал, Сашка давно вырубилась. А она — нет.

— А как иначе, с твоим-то диагнозом?

— Я не знаю. С богом у нас сложились не самые лучшие отношения.

— Может быть, я вас помирил?

Сашка открывает глаза. Некоторое время смотрит на меня с непонятным выражением на лице, а потом запрокидывает голову и смеется. Я впервые за много-много дней слышу ее смех-колокольчик.

— Ты всегда был о себе крайне высокого мнения, Василек.

— Неправда. Я был очень скромным парнем.

— И это тоже, — задумчиво кивает головой Сашка и теперь уж точно проваливается в сон.

Целую ее в запавшую щеку. Ни жив ни мертв выхожу из палаты и с удивлением замечаю сидящего на стуле в коридоре брата.

— Ты почему еще здесь?

— Подумал, что тебе может понадобиться моя поддержка. На случай, если хочется нажраться, а не с кем.

Усмехаюсь. Прислоняюсь к стене, откидываю голову. И только в этот момент ощущаю, как же я замахался.

— Очень хочется. Но не могу.

— Что так?

— Да как обычно. Надо быть в форме.

Со дня на день произойдет передача данных, но мы до сих пор не знаем, через кого. По-хорошему, мне вообще следует заняться работой. Я так и планировал сделать. Но Сашка смешала все карты.

— Давай хоть домой тебя подброшу. Ты что-то совсем никакой.

— Это можно, — не стал я отрицать очевидное.

На стоянку спускаемся в тишине. Я ценю то, что Миша не задает мне лишних вопросов. Сейчас мне не хочется говорить. Потом я с головой уйду в работу и отсеку от себя любые эмоции. Но пока… Пока я могу насладиться своим тихим счастьем.

— Так, когда свадьба? — интересуется Миша, когда притормаживает у моего дома.

— Скоро. Как только я доведу до конца дело, над которым бьюсь.

Следующие дни я работаю на пределе человеческих сил. Бесконечные совещания, сводки, переговоры… Шифровки. Ради этого дерьма мне приходится идти на огромные жертвы. Я знаю, как нужен Саше, но не могу быть с ней. Всё какими-то урывками. Неудивительно, что она будто отдаляется от меня с каждым днем. Становится все печальнее. И это, пожалуй, хуже всего. Лучше бы она злилась, как любая нормальная женщина. А она… Она не злится, нет. Она замыкается в себе. И оттого, что я понятия не имею, о чем она там себе думает, я просто схожу с ума.

Где-то через неделю я вырываюсь к ней лишь под утро. Посещения сейчас, конечно, запрещены. Но по блату меня пропускают в любое время дня и ночи. Киваю постовой медсестре, плетусь через длинный коридор. Сашкина палата находится в тупике. Толкаю дверь. Свет выключен, зато фонари на улице горят так ярко, что он и не нужен. Без сил опускаюсь в кресло. Лбом упираюсь в край матраса. Удобного, ортопедического.

— Пришел? — Сашка сонно моргает. Сон смягчает её черты. Разбивает маску настороженности, которая к ней будто приклеилась. И я вижу ее прежней — до боли родной. А потом она стряхивает сон ладонями, и все возвращается. — Который час?

— Почти пять. Извини, что разбудил. Не мог вырваться раньше.

— Ну, конечно.

Черт! Она ведь понимает, чем я занимаюсь, так к чему этот сарказм в ее голосе?

— Саша, я знаю, что уделяю тебе преступно мало времени сейчас, но ты же дочь военного. И понимаешь, что бывают такие времена, когда… черт! Ну не могу я иначе. Как бы ни хотел.

— Ладно.

— Нет! Не ладно! Я же вижу, что ни черта не ладно! Ты мне можешь сказать, что происходит?

— Все хорошо. Правда… Я просто слегка волнуюсь, и мне… немного одиноко и страшно.

— И чего же ты боишься? Потерять маленького? Так ведь опасность миновала…

— Я, наверное, все-таки совсем пропащая, но, знаешь, я боюсь совсем не этого.

— А чего?

Она смотрит, будто не решаясь сказать, а потом все же тихо шепчет:

— Я боюсь, что он — то единственное, ради чего ты еще приходишь.

Веду рукой ото лба к макушке. Молчу, потому что, если начну говорить, не сдержусь. А она все-таки беременная. Сашка осторожно выбирается из постели.

— Ты единственная женщина, с которой я когда-либо хотел быть. Я не знаю, что мне еще нужно сделать, чтобы ты мне поверила.

— Не трахать других баб, пока я…

— Я никого не трахаю! — рычу я.

— Ну, конечно. А с той певичкой ты просто… — Сашка осекается на полуслове, вдруг осознав, что ляпнула. Но уже поздно! Чертовски поздно. Я ее услышал. Сигнал поступил в мозг.

— О какой певичке ты толкуешь?

— Это неважно, — тут же идет на попятный Сашка.

— Нет, важно! Откуда ты это узнала? — сощуриваюсь.

— Добрые люди просветили.

— И ты поверила? После всего… ты просто взяла и поверила чертовым сплетням?

— Нет, — шепчет она, опускает взгляд в пол и головой качает. — Нет. Я поверила своим глазам.

— Что это означает? Что ты хочешь мне этим сказать?

— Ничего! Я вообще ничего не хочу… Только чтобы ты остался… Со мной. — Губы Сашки начинают подозрительно дрожать, лицо кривится. Мое сердце рвется к ней. Но в то же время в голове звенит тревожный колокольчик. Я чувствую — вот оно! Подсказка, которую я искал так долго.

— Саша! Посмотри на меня! Это очень важно… Я не спал ни с кем, кроме тебя, клянусь. Ли — это мое прикрытие. Вспомни, кто я… Ну?! Или ты думаешь, я могу свободно перемещаться по миру, не вызывая подозрения? 

Сашка опускает взгляд, но тут же его вскидывает. Теперь у нее не только губы дрожат, у нее дрожит подбородок, дрожат руки, тело дрожит. И вся она будто соткана из этой дрожи.

— Как ты вообще могла поверить… — тут уж мне не хватает дыхания. Замолкая, жадно хватаю воздух. А пока прихожу в себя, Сашка сгребает телефон с прикроватной тумбочки, пробегается по экрану пальцами и сует мне под нос фото…

— Откуда оно у тебя?

—  От Жданова. Он сначала наговорил мне всякого. Я не поверила. И тогда он это прислал…

Колесики в моей голове начинают крутиться с бешеной скоростью. Тут и личное, и рабочее — все сплетается. Я судорожно вспоминаю расположение гостей в посольстве, где кто стоял, кто мог сделать это фото. То, что Жданов по уши в дерьме, я уже не сомневаюсь, но через кого он ведет передачу данных?

— Саша, ты сейчас должна вспомнить! Говорил ли он тебе когда-нибудь о каких-то своих контактах или связях в ***?

— Я не помню… Ты же знаешь Жданова, он постоянно чем-то хвастается, а впрочем, подожди… Кажется, у меня есть одна идея!

Глава 26

Саша

Я не знаю мужчину, которого люблю. Думала, что знаю, но… ни черта. В следующую за нашим разговором неделю он открывается мне с совершенно неожиданной стороны. Он кажется таким отстраненным, холодным и жестким, что на ум приходит только одна мысль — все, я его потеряла. По глупости своей… потеряла. Из-за готовности поверить в худшее, тогда как он сделал, кажется, все, чтобы я в нем не сомневалась.

Ринат больше не смеется. Не гладит меня по животику. Приходит предельно собранный, по-армейски скупо справляется о здоровье, садится в кресло у моей постели, достает лептоп и сидит так — когда полчаса, когда минут сорок, погруженный в работу. А потом уходит, сославшись на дела. И самое страшное, что я понимаю — он меня не наказывает таким демонстративным равнодушием и не стремится задеть. Он просто не может иначе, дойдя до предела. Он просто устал бороться со мной. За нас бороться, понимаете?

Ну почему? Почему я такая дура?

— Меня завтра выписывают.

Орлов хмурит брови, захлопывает крышку Мака и ничего не выражающим голосом интересуется:

— В котором часу?

— Не знаю. Наверное, после утреннего осмотра.

— Черт, — он проводит рукой по волосам, — завтра не самый лучший день.

— Почему? Ты будешь занят?

— Более чем.

— Это случится завтра, да? Ну, передача данных? — впиваюсь в него напряженным взглядом, который на Рината не производит никакого впечатления. Он оставляет мой вопрос без внимания и даже не поднимает глаз. А впрочем, чего я хотела? Глупо было надеяться на ответ. Просто я так волнуюсь, как все пройдет… Так безумно волнуюсь! Я слишком долго зацикливалась на себе, забывая, как опасна его работа. А теперь, кажется, только об этом и думаю. Что, если его ранят в ходе операции или убьют? Господи, как я тогда буду жить? Для чего? Мою грудь обручем сковывает леденящий страх. Я сажусь на кровати, беру его за руку.

— Ринат… — облизываю губы.

— Не надо сейчас, Саша. Что бы это ни было, давай поговорим об этом, когда все закончится.

— Но…

— Ты же понимаешь, что мне нужно быть предельно собранным?

Я замолкаю. Потому что понимаю, да. Одно дело — вычислить шпионов, а другое — поймать их за руку. Не факт, что все пройдет как надо. Далеко не факт. И хоть мне неизвестны подробности дела, общее представление о происходящем я все же имею. Нетрудно догадаться, что Жданов вляпался в дерьмо. Скорее всего, он готовится слить данные разработки секретного вооружения арабам. Не знаю, кто еще задействован в схеме, но я в курсе, что основное звено — его школьный друг Дмитрий Быков, занимающий должность первого секретаря в том самом посольстве, где были сделаны фото Рината с певичкой. Взявшись изображать из себя Отелло, Жданов здорово сглупил. Но как же часто именно такие глупости приводят к краху самых изощренных и продуманных схем.

— Конечно. Извини.

— Я заскочу за тобой в десять. Нормально?

— Это необязательно, Ринат. Если ты занят…

— Я отвезу тебя домой, а потом займусь делами. Прием все равно вечером.

Прием… Значит, передача данных будет проходить на этом самом приеме? Так! Стоп… Домой?

— К себе?

— Что?

— К себе домой или…

Нет, я даже думать не хочу, что все между нами кончено. От этой мысли у меня все сводит внутри. Ну, почему он не хочет обсудить наши отношения прямо сейчас? Я бы рассказала, как много он для меня значит. Я бы смогла его убедить дать мне второй шанс. Я бы сумела…

Паника нарастает приливной волной. Я невольно касаюсь ладонью живота. Наши взгляды с Ринатом встречаются, и… впервые я вижу что-то кроме равнодушия в его глазах. И это чувство — разочарование. Он игнорирует мой вопрос и, даже не попрощавшись, идет к двери.

— Подожди! Подожди, не уходи так. Я… люблю тебя.

Он замирает, сжав пальцы на дверной ручке. Низко-низко опускает голову. Поворачивается в полупрофиль, кивает и идет прочь.

Время до утра тянется жвачкой.

Ринат приезжает ровно к назначенному сроку. Кажется, еще более замкнутый, чем всегда. Я иду за ним совершенно потерянная. А потом доходит — ведь я впервые вижу его, что называется, «в деле». Он не отстранён, он собран. Ментально он вообще сейчас не со мной. И это… настоящий шок. Я будто прикасаюсь к чему-то высшему. Кому-то… То, что я сейчас ощущаю — не что иное, как благоговение.

— Да, забыл сказать. Сегодня у тебя будет компания. Мама и Ариша с Машкой.

— Они уже в курсе, что я…

— В курсе. И очень счастливы по этому поводу.

— А папе я так и не сказала.

— Ничего. Скоро у тебя появится такая возможность. Его выпустят со дня на день.

— Спасибо. Вообще за все спасибо. Я… — осекаюсь, вспомнив о просьбе Рината не углубляться в это сейчас.

В квартиру поднимаемся молча. А там — настоящий праздник. Ариша с Лидией Сергеевной расстарались. И, кажется, даже Ринат немного обалдел от размаха. От розово-голубых гелиевых шаров, вьющихся под потолком, и задора, с которым нас встречали.

— Розово-голубые — потому что мы не знаем, кто будет — мальчик или девочка! — улыбается Ариша и крепко-крепко меня обнимает. — А вы?

— Что?

— А вы еще не знаете?

— О, нет… — оборачиваюсь к Ринату. Я ведь даже не спросила, кого бы он хотел больше. А теперь вообще не уверена, что он рад ребенку. Что, если я его отвратила от этой мысли своим идиотским недоверием?

— Будет хорошо, если родится девочка! Подружка для нашей хулиганки. Правда, Ринат?

— Я бы предпочел парня, — невесело улыбается тот. — С парнями меньше проблем.

Я ежусь, понимая, на что он намекает.

— Да что ты? — смеется Лидия Сергеевна. — Я воспитала троих и готова с тобой поспорить.

— Поспорим в другой раз. Мне нужно ехать.

 Он уходит, и только устроившись за столом в кухне, я понимаю, что даже не поцеловала его на прощание. Все же Орлов намного дальновидней меня. Не зря ведь организовал мне компанию. Без которой я бы просто сошла с ума в тот вечер. Он все-все предусмотрел. Когда Ариша с Лидией Сергеевной засобирались домой, их сменила Наташа. По факту я ни на секунду не оставалась одна, иначе… Нет! Об этом думать я не хочу.

— Может, выключим новости? У меня от них начинается мигрень.

— Нет! — резко одергиваю я подругу. — Извини… Я жду кое-какой репортаж.

Громкий шпионский скандал наверняка будет освещен в прессе. И пока Ринат не выходит на связь — это моя единственная возможность узнать хоть что-то.

— Ну, как знаешь. Тебе вообще-то уже давно пора спать. Не забывай о ребенке!

— Не забуду, — шепчу и сворачиваюсь в калачик на диване, устроив голову на коленях Наташи.

— Все будет хорошо. Слышишь, горе луковое?

— Будет!

Если только он даст мне шанс. Я больше не налажаю. Ни за что. Никогда. И никогда… Никогда! Никогда… не стану в нем сомневаться. Но, главное, я не стану сомневаться в себе.