Остров Проклятых Лихэйн Деннис

— Нет. — Питер мотнул подбородком в сторону Тедди: — Его.

— Интересно, почему? — спросил Тедди.

Тот пожал плечами:

— Больно здоровый. И эта короткая стрижка. Может за себя постоять. Шрамы на костяшках. Мой отец был такой. Без шрамов. Гладкие руки. Но тоже злобный. И мои братья. Они меня часто били.

— Я не буду вас бить, — заверил его Тедди.

— Но вы можете. Разве нет? Вы сильнее. Это делает меня уязвимым. Вот мне и страшно.

— И что вы делали, когда вам становилось страшно?

Держась за лодыжку, Питер раскачивался взад-вперед, прядь волос упала ему на лоб.

— Она была милая. Я не желал ей зла. Но она пугала меня своей большой грудью и тем, как она вертела задом в своем белом платье. Она приходила к нам каждый день. И глядела на меня, как… Знаете, как глядят на ребенка? Вот с такой улыбкой. Притом что она была моего возраста. Ну, не моего, на несколько лет старше, все равно, двадцать с небольшим. У нее уже был огромный сексуальный опыт. По глазам видно. Ей нравилось демонстрировать себя голой. Она не раз делала минет. И тут она просит у меня стакан воды. Мы с ней одни в кухне. Ничего так, да?

Тедди наклонил файл, чтобы Чак мог прочитать заметки Коули:

Больной с куском стекла набросился на сиделку своего отца. После этого женщина находилась в критическом состоянии, шрамы у нее остались на всю жизнь. Больной отрицает свою вину в содеянном.

— А все потому, что она меня напугала, — объяснял Питер. — Она хотела увидеть мою штуковину, чтобы надо мной посмеяться. Сказать, что у меня никогда не будет женщины, и детей не будет, и что я никогда не стану мужчиной. А иначе зачем бы я, правильно? Вы на меня поглядите, да я мухи не обижу. Я тихий. Но если меня напугать… Ох уж этот мозг.

— А что? — спросил его Чак успокаивающим тоном.

— Вы когда-нибудь об этом задумывались?

— О твоем мозге?

— О мозге вообще. Моем, вашем, любом. В сущности, это двигатель. Ну да. Тонко отлаженный мотор. С кучей разных деталей — передачи, болты, пружины. Мы даже не знаем, зачем нужна половина из них. Но если откажет одна… нужна половина из них. Но если откажет одна маленькая деталь, всего одна… Вы задумывались об этом?

— Да как-то нет.

— А вы задумайтесь. Это как с автомобилем. То же самое. Одна передача полетела, один болт треснул, и вся система накрылась. Ну как жить, когда ты это понимаешь? — Он постучал себя пальцем по виску. — Все спрятано здесь, и ты не имеешь к этому доступа и, в сущности, ничего не контролируешь! Это оно контролирует тебя. А если в один прекрасный день оно решит не выходить на работу? — Он подался вперед, и они увидели напрягшиеся жилы на шее. — Тогда считай, что ты в глубокой заднице, правильно?

— Интересный взгляд, — сказал Чак.

Питер снова откинулся на спинку стула, вдруг сделавшись апатичным.

— Это пугает меня больше всего.

Тедди, чьи мигрени награждали его способностью улавливать чужие флюиды, идущие от невозможности контролировать собственные мозговые процессы, готов был в целом признать правоту Питера, однако больше всего сейчас ему хотелось схватить за горло этого маленького засранца, припечатать к печке у задней стены кафетерия и вытряхнуть из него все про несчастную сиделку, которую он порезал.

Ты хоть имя-то ее помнишь, Пит? А как насчет ее страхов? А? Ее страхом был ты. Она честно старалась делать свое дело, чтобы заработать на жизнь. Может, у нее были дети. Может, она откладывала деньги сыну или дочери на колледж, на лучшую долю. Такая скромная мечта.

Но какой-то психопат и маменькин сынок из богатенькой семьи решил иначе. Мечта отменяется. Как и нормальная жизнь для вас, мисс. Отменяется раз и навсегда.

Тедди разглядывал сидевшего напротив него Питера Брина, и его так и подмывало врезать этой гниде в лицо так, чтобы врачи потом не смогли собрать всех косточек у него в носу. Так врезать, чтобы этот звук застрял у него в голове до конца дней.

Вместо этого он закрыл файл со словами:

— Вы ведь были прошлой ночью на групповой терапии вместе с Рейчел Соландо?

— Да, сэр.

— Вы видели, как она ушла наверх к себе в палату?

— Нет. Сначала ушли мужчины. Она еще сидела вместе с Бриджет Кирнс и Леонорой Грант и этой сестрой.

— Сестрой?

Питер кивнул:

— Рыжей. Иногда она мне нравится. Вроде как настоящая. А иногда, сами знаете…

— Нет. — Тедди старался говорить таким же ровным голосом, как его напарник. — Не знаю.

— Вы же ее видели, да?

— Да. Как ее фамилия? Запамятовал.

— Ей фамилия ни к чему, — отмахнулся Питер. — Зачем такой фамилия? Грязная Девка — вот ее фамилия.

— Погодите, Питер, — остановил его Чак. — Вы же сказали, что она вам нравится.

— Когда я это сказал?

— Минуту назад.

— Не-е. Она дешевка. Подстилка.

— Тогда еще один вопрос.

— Дрянь, дрянь, дрянь.

— Питер…

Он поднял глаза на Тедди.

— Я могу задать вам вопрос?

— Ладно.

— В тот вечер, на групповой терапии, произошло что-нибудь необычное?

— Она не проронила ни слова. Сидела как мышь. Между прочим, она убила своих детей. Троих. Представляете? Кто на такое способен? Я вам скажу: только больные на всю голову.

— Люди сталкиваются с проблемами, — заметил ему Чак. — Иногда очень серьезными. Почему мы и называем их больными людьми. Им нужна помощь.

— Им нужен газ, — возразил Питер.

— Простите?

— Газ, — повторил Питер, обращаясь к Тедди. — В газовую камеру слабоумных. Убийц. Утопила своих детей? В газовую камеру сучку.

За столом воцарилось молчание. Питер светился, как будто он открыл им глаза на окружающий мир. Но вот он погладил столешницу и встал.

— Рад был с вами познакомиться, ребята. Еще увидимся…

Тедди принялся водить карандашом по обложке файла. Питер остановился и посмотрел на него.

— Питер? — сказал Тедди.

— Да?

— Я…

— Вы не могли бы перестать?

Тедди выводил по картону свои инициалы широкими замедленными движениями.

— Я тут подумал…

— Пожалуйста, вы можете…

Тедди поднял глаза, продолжая корябать по картону.

— Что?

— …так не делать?

— Как? — Тедди опустил глаза и, оторвав карандаш от картонки, вопросительно поднял брови, глядя на Питера.

— Да. Так. Спасибо.

Тедди бросил карандаш поверх файла.

— Так лучше?

— Спасибо.

— Вам знаком пациент по имени Эндрю Лэддис?

— Нет.

— Нет? Здесь нет такого?

Питер пожал плечами:

— По крайней мере, в корпусе А. Может, он в С? Мы с ними не пересекаемся. Они там все законченные психи.

— Ну что ж, спасибо тебе, Питер. — С этими словами Тедди взял карандаш и продолжил выводить каракули.

После Питера Брина пришел черед Леоноры Грант. Леонора полагала, что она Мэри Пикфорд, Чак — Дуглас Фэрбенкс, а Тедди — Чарли Чаплин. А кафетерий представлялся ей офисом «Юнайтед артистс» на бульваре Сансет, куда они пришли обсудить предложение государственных ценных бумаг. Она беспрерывно поглаживала руку Чака и спрашивала, кто ведет протокол.

В конце концов санитары вынуждены были оторвать ее от Чака, Леонора же напоследок воскликнула:

— Adieu, mon cheri. Adieu.^[5]

Дойдя до середины кафетерия, она вырвалась из клещей санитаров, снова подбежала к ним и схватила Чака за руку со словами:

— Не забудь покормить кота.

— О'кей, — пообещал тот, глядя ей в глаза.

Следующим привели Артура Туми, который настаивал на том, чтобы его называли Джо. Групповую терапию он в общем-то проспал. Джо, как выяснилось, был нарколептиком. Он и сейчас два раза уснул, причем второй раз практически с концами.

Тедди ощущал атмосферу больницы всеми фибрами души. От всего этого мороз подирал по коже, и, сочувствуя больным, за исключением Брина, он отказывался понимать, как можно работать в таком заведении.

Трей привел к ним миниатюрную блондинку с лицом похожим на кулон. Ее глаза излучали ясность. Не ту, которая может обнаружиться и во взгляде безумца, а нормальную будничную ясность умной женщины, живущей в безумном мире. Она улыбнулась им, а когда садилась, слегка помахала каждому рукой.

Тедди сверился с заметками Коули. Бриджет Кирнс.

— Мне отсюда не выйти, — сказала она после затянувшейся паузы. Ее отличал тихий уверенный голос и то, что она гасила сигареты, докуривая их до середины. А чуть больше десяти лет назад она зарубила мужа топором. — Может, и не надо, — добавила она.

— Почему? — удивился Чак. — Вы уж простите, что я это говорю, мисс Кирнс…

— Миссис.

— Простите, миссис Кирнс, но вы производите на меня впечатление, гм, нормального человека.

Она откинулась на спинку стула с непринужденностью, которой мог бы позавидовать любой в этом заведении, и тихо рассмеялась.

— Наверно. Но я такой не была, когда сюда поступила. Спасибо, хоть фотографий моих не делали. Мне был поставлен диагноз «маниакально-депрессивный психоз», который я под сомнение не ставлю. У меня бывают черные полосы. Как, вероятно, у каждого. Разница в том, что большинство женщин не зарубили своих мужей топором. Мне говорят, что я до сих пор не изжила глубокий, неразрешенный конфликт с моим отцом, и с этим я тоже согласна. Сомневаюсь, что если бы я вышла отсюда, то снова кого-нибудь убила бы, но гарантии никто не даст. — Она направила в их сторону кончик зажженной сигареты. — Мне кажется, когда муж тебя избивает и трахает через одну посторонних женщин, и при этом помощи ждать не от кого, то можно понять, если ты его в конце концов зарубишь топором.

Она встретилась взглядом с Тедди, и что-то в ее зрачках — слегка прикрытая беспечность школьницы, что ли, — заставило его рассмеяться.

— Что такое? — спросила она, подхватывая его смех.

— Может, вам действительно не надо выходить отсюда.

— Вы так говорите, потому что вы мужчина.

— Тут вы правы.

— Тогда я вас не виню.

После Питера Брина смех был отдушиной, хотя с моей стороны, подумал Тедди, пожалуй, присутствует легкий флирт. И с кем! С душевнобольной, бросающейся на людей с топором. Видишь, Долорес, до чего я докатился. Но особых угрызений совести он не испытывал. После двух долгих черных лет траура разве он не заслужил права на безобидную словесную дуэль.

— Что я буду делать, если выйду отсюда? — спросила Бриджет. — Я себе не представляю, что творится в этом мире. Говорят, появились бомбы. Бомбы, способные превращать целые города в груды пепла. А еще телевизоры. Их ведь так называют, да? Поговаривают, что у нас в каждом корпусе скоро появятся, и мы сможем смотреть пьесы. Не уверена, что мне это понравится. Голоса в ящике. Лица в ящике. Я и так каждый день слышу достаточно голосов и вижу достаточно лиц. Лишний шум мне ни к чему.

— Вы можете что-нибудь нам рассказать о Рейчел Соландо? — спросил Чак.

Она молчала. Словно вдруг споткнулась. Тедди пристально наблюдал за движением ее зрачков. Она как будто рылась у себя в мозгу в поисках нужного файла. Он поспешил черкнуть «ложь» у себя в блокноте и накрыл рукой страничку.

Теперь она говорила взвешенно и как бы заученно:

— Рейчел довольно приятная. Но закрытая. Она любит поговорить о дожде, но в основном она молчит. Она считает, что ее дети живы. Что она по-прежнему живет в Беркшире, а мы все — ее соседи, почтальоны, разносчики, молочницы. С ней трудно сойтись.

Она сказала это с опущенной головой и, даже закончив, не подняла глаз на Тедди. Она разглядывала столешницу, а потом закурила очередную сигарету.

Размышляя над услышанным, Тедди понял, что ее описание мании Рейчел почти слово в слово совпадает с тем, что им вчера говорил Коули.

— Давно она здесь?

— Что?

— Рейчел. Давно она с вами в корпусе В?

— Три года? Что-то около этого. Я теряю счет дням. Это неудивительно в таком месте.

— А до этого где она была? — спросил Тедди.

— Кажется, в корпусе С. Потом ее вроде перевели к нам.

— Но вы в этом не уверены?

— Нет. Я… я же говорю, здесь теряешь счет дням.

— Ясно. Когда вы ее последний раз видели, не заметили чего-нибудь необычного?

— Нет.

— На группе.

— Что?

— Вы ее там последний раз видели, — напомнил Тедди. — На групповой терапии. Позавчера.

— Да-да. — Она несколько раз кивнула, смахнув пепел с края пепельницы. — На группе.

— И вы все потом отправились по своим палатам?

— С мистером Гантоном, да.

— Как вел себя доктор Шин в тот вечер?

Она подняла глаза, на ее лице была написана растерянность, возможно, даже страх.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Доктор Шин был на группе в тот вечер?

Она посмотрела на Чака, потом на Тедди, закусила верхнюю губу.

— Да. Был.

— Какой он?

— Доктор Шин?

Тедди кивнул.

— Нормальный. Он милый. Красивый.

— Красивый?

— Да. Как говорила моя матушка, есть на что посмотреть.

— Он с вами флиртовал?

— Нет.

— Делал сексуальные намеки?

— Нет-нет, что вы. Доктор Шин хороший.

— А в тот вечер?

— В тот вечер? — Она подумала. — Все как обычно. Мы разговаривали про, м-м-м, про то, как подавлять гнев. Рейчел жаловалась на дождь. Потом доктор Шин ушел, нашу группу разделили, мистер Гантон развел нас по палатам, и мы легли спать, и все.

Тедди под словом «ложь» написал «натаскали» и закрыл блокнот.

— Все?

— Да. А утром Рейчел не оказалось на месте.

— Утром?

— Да. Утром, проснувшись, я узнала, что она совершила побег.

— А как же ночью, около полуночи? Разве вы не слышали?

— Не слышала чего? — Она не до конца затушила сигарету и развеяла рукой струйку дыма.

— Суматоху. Когда ее не обнаружили у себя.

— Нет, я…

— Выкрики, шум, топот ног, сигнал тревоги.

— Я решила, что это сон.

— Сон?

Она быстро кивнула:

— Ну да. Ночной кошмар. — Она повернулась к Чаку: — Можно мне стакан воды?

— Разумеется.

Чак встал и, осмотревшись, заметил возле железного чана с водой стопку пластиковых стаканов. Тут же один из санитаров привстал со стула:

— Пристав?

— Я за водой. Все в порядке.

Чак подошел к автомату, взял стаканчик, подумал несколько секунд, из какого краника течет молоко, а из какого вода.

И в тот момент, когда он поднял патрубок в виде железной подковки, Бриджет Кирнс схватила со стола блокнот и ручку и, на миг встретившись глазами с Тедди, что-то написала на чистой странице, после чего закрыла блокнот и вернула его вместе с ручкой владельцу.

В глазах у Тедди застыл знак вопроса, но она уже опустила взгляд, праздно поглаживая сигаретную пачку.

Вернулся Чак с водой и занял свое место. Они смотрели, как Бриджет осушила полстакана.

— Спасибо, — сказала она. — У вас есть еще вопросы? А то я немного устала.

— Вы встречались с пациентом по имени Эндрю Лэддис? — спросил ее Тедди.

На ее лице ничего не отразилось. Ровным счетом. Оно превратилось в гипсовую маску. Ее ладони, казалось, давили на столешницу, словно она опасалась, что в противном случае стол взмоет к потолку.

Тедди готов был поклясться, что она сейчас заплачет, хотя и не понимал причины.

— Нет, — сказала она. — Не слышала о таком.

— Думаешь, ее натаскали? — спросил Чак.

— А ты так не думаешь?

— Какая-то нарочитость в этом чувствовалась, пожалуй.

На этот раз защищенные от дождя, они шли по крытому переходу, соединявшему «Эшклиф» с корпусом В.

— Какая-то? Она употребляла те же слова, что и Коули. Когда речь зашла о теме последней групповой терапии, она задумалась, а потом сказала: «Как подавлять гнев?» Словно не была уверена. Словно она пришла на экзамен после ночи зубрежки.

— И как это понимать?

— Спроси что-нибудь полегче. Пока у меня одни вопросы, и каждые полчаса их становится больше.

— Да уж, — согласился Чак. — Слушай, вот тебе еще один: кто такой этот Эндрю Лэддис?

— Что, уловил? — Тедди закурил сигаретку из тех, что он выиграл в покер.

— Ты всех больных про него спрашивал.

— Кена и Леонору Грант не спрашивал.

— Они бы не смогли тебе сказать, на каком они свете.

— Тоже верно.

— Мы как-никак партнеры, босс.

Тедди привалился спиной к каменной стене, Чак последовал его примеру. Повернув голову, Тедди пристально посмотрел в глаза напарнику:

— Мы едва знакомы.

— Значит, ты мне не доверяешь?

— Я тебе доверяю, Чак. Правда. Но я тут нарушаю кое-какие правила. Я сам попросил, чтобы меня послали на это дело. Как только в головной офис поступил сигнал.

— И что?

— А то, что мои мотивы не совсем беспристрастные.

Чак кивнул, закурил и на несколько секунд задумался, переваривая услышанное.

— Моя девушка Джулия, Джулия Такетоми, такая же американка, как и я. Совсем не говорит по-японски. Блин, ее родители родились в этой стране. И вдруг она оказывается в лагере для интернированных… — Он помотал головой, выкинул недокуренную сигарету под дождь и задрал рубашку над правым бедром. — Вот, взгляни. Еще один шрам.

Тедди опустил глаза. Рубец был длинный, багрово-темный, как желе, и толстый, как его большой палец.

— Тоже получен не на войне. Это я уже был в приставах. Дом в Такоме. Когда я туда вошел, этот парень, за которым мы гонялись, полоснул меня саблей. Веришь, нет? Гребаной саблей. Я три недели провалялся в госпитале, пока они сшивали мои внутренности. Я все отдал этой службе, Тедди. Этой стране. И после всего меня погнали из моего родного округа только потому, что я запал на американку с раскосыми глазами! — Он снова заправил рубашку в брюки. — Да пошли они все куда подальше.

— Знай я тебя чуть получше, — сказал Тедди после короткой паузы, — я бы побился об заклад, что ты по-настоящему любишь эту женщину.

— Умереть за нее готов, — сказал Чак. — И не пожалею.

Тедди кивнул со знанием дела. Самое чистое из известных ему чувств.

— Не упусти эту веревочку, парень.

— Ладно, Тедди. В этом все и дело. Но ты должен мне сказать, что нас сюда привело. И что за фрукт этот Эндрю Лэддис.

Тедди бросил окурок на каменный пол и раздавил его каблуком.

Долорес, подумал он про себя, я должен ему рассказать. В одиночку у меня ничего не выйдет.

После всех моих прегрешений — пьянства, этих отлучек, когда я надолго оставлял тебя одну, случаев, когда я тебя подводил, когда разбивал твое сердце, — это, может, мой последний шанс искупить свою вину.