Остров Проклятых Лихэйн Деннис

8

Тедди прошел до конца перехода и, высунув голову из-под крыши, подставил лицо под дождь. Секунду назад в этой пелене блеснул ее силуэт и тут же растворился, стоило Тедди к нему прикоснуться.

В то утро она не хотела, чтобы он уходил на работу. В последний год своей жизни она стала необъяснимо капризной, склонной к бессоннице, награждавшей ее тремором и дурманом. После того как прозвенел будильник, она пощекотала его и предложила закрыть ставни, дабы отгородиться от внешнего мира и не вылезать из постели. Обнимая Тедди, она стискивала его чересчур крепко и чересчур долго, ее косточки впивались ему в шею.

Она к нему прильнула, когда он принимал душ, но он уже спешил, уже опаздывал и ко всему прочему, как частенько бывало в последнее время, страдал от похмелья. В мозгу одновременно помутнело и покалывало. Ее прижавшееся тело казалось наждачной бумагой. А струя душа — градом шарикоподшипников.

— Останься, — просила она. — Один денек. Что от этого изменится?

Он вымучил улыбку и осторожно убрал ее с дороги, чтобы взять кусок мыла.

— Детка, я не могу.

— Почему? — Ее рука оказалась у него между ног. — Дай мне мыло. Я тебя помою. — Ее ладошка скользнула под мошонку, зубки покусывали его грудь.

Он не стал ее отпихивать. Просто взял за плечи и тихонько отодвинул от себя.

— Ну все, — сказал он. — Мне правда надо идти.

Она рассмеялась и снова попробовала к нему прижаться, но в ее глазах светилось отчаянное желание. Быть счастливой. Быть не одной. И вернуть старые времена, когда он еще не работал так много, не пил так много, и все это изменилось, когда однажды она проснулась и увидела, что мир слишком ярок, слишком громок, слишком холоден.

— Ладно, ладно. — Она немного отстранилась, чтобы он мог видеть ее лицо, так как от горячих струй, барабанивших по его плечам, вокруг нее клубился пар. — Я уступаю. Не целый день, милый. Не целый день. Один час. Ты опоздаешь на один час.

— Я уже…

— Один час, — повторила она, гладя его мыльной ладонью. — Один час, а потом можешь идти. Я хочу, чтобы ты в меня вошел. — Она привстала на цыпочки, чтобы поцеловать его.

Он чмокнул ее в губы и сказал:

— Детка, я не могу. — И повернулся к струе воды.

— А вдруг они опять тебя пошлют? — спросила она.

— Куда?

— Воевать.

— Эти пигмеи? Детка, война закончится раньше, чем я успею зашнуровать ботинки.

— Не знаю, — сказала она. — Зачем мы вообще туда полезли? Сам посуди…

— Затем, что Корейская народная армия получила оружие не из воздуха, детка. Они получили его от Сталина. Мы должны показать, что усвоили урок Мюнхена. Мы должны были остановить Гитлера еще тогда, а теперь мы остановим Сталина и Мао. В Корее.

— И ты полетишь.

— Если меня призовут? А куда я денусь. Но не призовут, детка.

— Почем ты знаешь?

Он молча намыливал голову шампунем.

— Ты когда-нибудь задумывался, почему они нас так ненавидят? Коммунисты? — спросила она. — Почему они не оставят нас в покое? Скоро мир взлетит на воздух, а ради чего, спрашивается?

— Не взлетит.

— Взлетит. Почитай газеты…

— А ты не читай.

Он промыл волосы, она прижалась лицом к его спине, ее руки гуляли внизу его живота.

— Я вспомнила, как в первый раз увидела тебя в «Роще». Ты был в форме.

Вот чего Тедди не выносил. Экскурсы в Прошлое. Она не могла принять настоящее, принять их такими, какие они есть, с бородавками и всем прочим, и поэтому петлистыми дорожками возвращалась назад, чтобы согреть душу.

— Ты был такой красивый. Линда Кокс сказала: «Я первая его увидела». И знаешь, что я ей на это ответила?

— Детка, я опаздываю.

— Вот этого я ей точно не говорила. Я сказала: «Линда, может, ты его и первая увидела, зато я его увижу последняя». Вблизи ты ей показался злюкой. А я ей: «Дорогая, ты его глаза видела? В них нет ни капли злости».

Тедди выключил воду, развернулся и увидел, что его жена успела выпачкаться. Здесь и там островки мыльной пены.

— Может, снова включить?

Она помотала головой.

Обернув чресла полотенцем, он брился над раковиной, а Долорес, прислонясь к стене, наблюдала за ним, и мыльная пена высыхала на ее теле белыми островками.

— Почему бы тебе не вытереться и не надеть халат? — спросил он.

— Уже ничего не осталось, — отозвалась она.

— Еще как осталось. Вся как будто в белых пиявках.

— Это не мыльная пена.

— А что ж тогда?

— «Кокосовая роща». Забыл? Сгорела до основания, у тебя на глазах.

— Да, детка, я слышал.

— У тебя на глазах, — выпевала она, чтобы как-то развеять атмосферу. — У тебя на глазах.

У нее всегда был прелестный голос. Когда он вернулся с войны, они раскошелились на одну ночь в отеле «Паркер хаус» и, после того как занялись любовью, он впервые услышал, как она поет. Мотивчик «Buffalo Girls»^[6] проникал из ванной вместе с паром, просачивавшимся из-под двери.

— Эй, — окликнула она его после паузы.

— Что? — Он поймал в зеркале отражение ее левого бока с практически высохшей мыльной пеной. Чем-то это его не устраивало, что-то здесь было не так, хотя он не мог понять, что именно.

— У тебя кто-нибудь есть?

— Что?

— Другая женщина?

— Что за бред? Я работаю, Долорес.

— Я трогаю твой хуй…

— Не произноси этого слова. Мать честная.

— …а у тебя даже не встает.

— Долорес. — Он развернулся к ней. — Ты говорила о бомбах. О конце света.

Она пожала плечами, словно эти слова не имели никакого отношения к их разговору. Она уперла стопу в стенку и пальцем вытерла с ляжки капли воды.

— Ты меня больше не ебешь.

— Долорес, я серьезно. Не произноси таких слов в этом доме.

— Из чего следует, что ты ебешь другую.

— Никого я не ебу, и перестань употреблять это слово, слышишь!

— Какое слово? — Она положила ладонь на темный лобок. — Ебать?

— Да. — Он упреждающе поднял одну руку, а второй продолжил бриться.

— Значит, это плохое слово?

— Ты сама знаешь. — Он вел лезвием вверх по горлу, подскребывая напененную щетину.

— А какое тогда хорошее?

— А? — Он обмакнул бритву и слегка встряхнул.

— Какое слово, если говорить о моей анатомии, не заставит тебя показывать мне кулак?

— Я не показывал тебе кулак.

— Только что.

Покончив с горлом, он вытер лезвие салфеткой и приготовился брить левую щеку от виска.

— Нет, детка. Ничего подобного. — Он поймал в зеркале ее левый глаз.

— Что тут скажешь? — Она провела одной рукой по верхним волосам, а другой по нижним. — То есть ее можно лизать, ее можно целовать, ее можно трахать. Можно смотреть, как из нее выходит новорожденный. Но нельзя ее называть?

— Долорес…

— Пизда.

Дернувшееся лезвие вошло под кожу чуть не до кости. У него мгновенно расширились зрачки, а левую половину лица охватил пожар. А когда в открытую рану попал крем для бритья, его мозг прошили десятки игл, и кровь, смешавшись с белой пеной, хлынула в раковину.

Она протянула ему полотенце, но он ее оттолкнул, всасывая воздух сквозь стиснутые зубы и чувствуя, как боль застилает глаза и выжигает мозг. Ему хотелось расплакаться. Не от боли. Не от похмелья. А оттого, что он не понимал, что происходит с его женой, с той девушкой, с которой он когда-то танцевал в «Кокосовой роще». Он не понимал, куда катится она и куда катится этот мир с его маленькими грязными войнами и вспышками пламенной ненависти, с его шпионами в Вашингтоне и Голливуде, противогазами в школах и бомбоубежищами в подвалах домов. И все это было как-то связано между собой — его жена, этот мир, его алкоголизм, его участие в войне с искренней верой в то, что она положит всему этому конец…

Он истекал кровью, а за его спиной Долорес все повторяла «прости, прости, прости», и он взял из ее рук полотенце, когда она протянула его во второй раз, но при этом избегая физического контакта и не глядя на нее. Он слышал, что ее голос дрожит, он догадывался, что по ее лицу текут слезы, и ненавидел этот мир, такой же бессмысленный и непотребный, как и все в нем.

В газетной заметке были процитированы его последние слова, сказанные жене, — о том, что он ее любит.

Вранье.

А на самом деле?

Держась одной рукой за дверную ручку, а другой прижимая к щеке третье полотенце, в ответ на ищущие глаза жены он произнес:

— Господи, Долорес, да соберись ты уже, в конце концов. У тебя есть обязательства. Подумай о них хотя бы иногда, о'кей? И приведи свои дурацкие мозги в порядок.

Это было последнее, что она от него услышала. Он закрыл за собой дверь, спустился по лестнице и остановился на последней ступеньке. Может, вернуться? Вернуться и сказать правильные слова. Ну, если не правильные, то хотя бы помягче.

Помягче. Вот было бы хорошо.

По переходу к ним приближалась женщина: со шрамом на шее цвета лакрицы, в кандалах на запястьях и щиколотках, справа и слева по санитару. Она со счастливым видом махала локтями, как крыльями, и крякала по-утиному.

— Что она натворила? — спросил Чак.

— Старушка Мэгги? — уточнил санитар. — Здесь ее называют Мэгги-Суфле. Да вот, ведем в водолечебницу. За ней нужен глаз да глаз.

Мэгги остановилась перед приставами, санитары предприняли вялую попытку продолжить движение, но она отпихнула их локтями и заняла твердую позицию. Один из санитаров закатил глаза к небу и со вздохом изрек:

— Сейчас начнет проповедовать, готовьтесь.

Мэгги сверлила их своими зрачками, а ее набок склоненная головка ходила туда-сюда, как у черепашки, что-то вынюхивающей перед собой.

— Я есмь путь, — возглашала она. — Я есмь свет. И я не буду печь ваши гребаные пироги. Ясно?

— Ясно, — подтвердил Чак.

— Как скажете, — согласился Тедди. — Никаких пирогов.

— Вы как были здесь, так и пребудете. — Она понюхала воздух. — Ваше будущее и ваше прошлое совершают цикл, как Луна вокруг Земли.

— Да, мэм.

Она подалась вперед и обнюхала их. Сначала Тедди, потом Чака.

— Они скрытничают. Тайнами устлана дорога в ад.

— И пирогами, — сказал Чак.

Она улыбнулась ему, и на миг почудилось, будто в ее зрачках наступило просветление.

— Смейтесь, — сказала она Чаку. — Это полезно для души. Смейтесь.

— О'кей, мэм, — согласился он. — Я стараюсь.

Она тронула его нос согнутым пальцем.

— Я хочу вас таким запомнить. Смеющимся.

Тут она развернулась и пошла дальше. Санитары быстро пристроились по бокам, и вскоре они исчезли за боковой дверью, ведущей в больницу.

— Веселая девушка, — сказал Чак.

— Такую можно и с мамой познакомить.

— Чтобы она ее убила и сплавила в сортир во дворе. — Чак закурил. — Значит, Лэддис…

— Убил мою жену.

— Ты это говорил.

— Он был поджигателем.

— Это ты тоже говорил.

— А еще занимался техобслуживанием нашего дома. Поцапался с домовладельцем, и тот его уволил. На тот момент известно было только то, что это поджог. Кто-то щелкнул зажигалкой. Лэддис был в списке подозреваемых, но нашли его не сразу, а когда нашли, у него обнаружилось алиби. Лично у меня он тогда не вызывал подозрений.

— И что тебя заставило изменить свое мнение?

— Год назад открываю газету, и вот он собственной персоной. Спалил школу, где работал. Та же история: его уволили, позже он вернулся, пробрался в подвал и устроил там поджог, предварительно раскочегарив бойлерный котел, чтобы тот взорвался. Почерк один к одному. Детей в школе не было, только работавшая допоздна директриса. Которая и сгорела. Лэддиса судили, он заявил, что слышал голоса и все такое, и в результате оказался в психушке города Шаттака в Оклахоме. Позднее там что-то произошло — не знаю, что именно, — но полгода назад его перевели сюда.

— Но здесь его никто не видел.

— Ни в А, ни в В.

— То есть он может быть в корпусе С.

— Да.

— Если не умер.

— Тоже вариант. Лишний повод поискать кладбище.

— Предположим, он жив.

— О'кей…

— Если ты его найдешь, Тедди, что ты с ним сделаешь?

— Не знаю.

— Не надо ля-ля, босс.

Зацокали каблучки. Две медсестры шли по переходу, прижимаясь к стене, чтобы не угодить под дождь.

— Мальчики, вы же мокрые, — сказала одна из них.

— Везде? — спросил Чак, и та, что держалась ближе к стене, миниатюрная брюнеточка, засмеялась.

Когда они уже прошли, брюнетка обернулась:

— Вы всегда так заигрываете, приставы?

— Это зависит… — ответил Чак.

— От?

— Качества обслуживания персонала.

Медсестры притормозили, и, когда до них дошел смысл сказанного, брюнеточка прыснула в плечо подруги, и так они обе, хихикая, скрылись за дверью.

Боже, как Тедди завидовал Чаку. Его способности верить в то, что говорит. Этим примитивным заигрываниям. Этой солдатской привычке с ходу жонглировать словами. А больше всего — какому-то воздушному шарму.

С шармом у Тедди всегда были проблемы. После войны они только усугубились. После Долорес от шарма не осталось и следа.

Шарм был роскошью для тех, кто все еще верил в справедливость миропорядка. В чистоту помыслов и штакетник вокруг участка.

— Знаешь, — сказал он Чаку, — в то последнее утро она заговорила со мной про пожар в «Кокосовой роще».

— Да?

— Там мы познакомились. В «Роще». Она пришла туда с богатенькой подружкой, а меня пустили, потому что военнослужащим полагалась скидка. Это было перед самой отправкой на фронт. Я всю ночь с ней танцевал. Даже фокстрот.

У Чака вытянулась шея и выкатились глаза.

— Ты и фокстрот? Я пытаюсь себе это представить, но…

— Э, приятель, видел бы ты в ту ночь мою будущую жену! Она бы поманила тебя пальцем, и ты бы прыгал вокруг нее кузнечиком.

— Короче, вы с ней познакомились в клубе «Кокосовая роща».

Тедди кивнул:

— А потом он сгорел, пока я был в… Италии? Точно, в Италии… она посчитала это, как сказать, чуть ли не знаковым событием. Она страшно боялась пожара.

— И от пожара погибла, — тихо промолвил Чак.

— Невероятно, да? — Тедди вдруг увидел, как она стояла в то утро в ванной комнате, прижав стопу к стене, совершенно голая, с засохшими пятнами белой мыльной пены на теле.

— Тедди?

Он вскинул лицо. Чак развел руки в стороны.

— Ты можешь на меня рассчитывать. Что бы ни случилось. Хочешь найти Лэддиса и убить его? Зекински.

— Зекински. — Тедди улыбнулся. — Забыл, когда последний раз слышал это…

— Только одно, босс. Я должен знать, чего ждать. Нет, серьезно. Мы должны разгрести эту помойку, чтоб комар носа не подточил, иначе новые «Кефоверские слушания»^[7] нам обеспечены. В наши дни приглядывают со всех сторон. За каждым. Двадцать четыре часа в сутки. Мир съеживается с каждой минутой. — Чак откинул назад густые волосы, упавшие ему на лоб. — Я думаю, ты много чего знаешь про это место. Я думаю, ты знаешь много такого, о чем не говоришь мне. Я думаю, ты приехал сюда, чтобы устроить маленькую заварушку.

Тедди приложил руку к груди.

— Я не шучу, босс.

— Мы мокрые, — сказал Тедди.

— И какой отсюда вывод?

— Вывод такой. Не вымокнуть ли нам еще сильнее?

Они вышли за ворота и взяли курс вдоль берега. Дождь шел стеной. На скалы обрушивались волны размером с дом и, разбившись, уступали место новым.

— Я не хочу его убивать. — Тедди пытался перекричать вселенский грохот.

— Нет?

— Нет.

— Верится с трудом.

Тедди пожал плечами.

— Если бы это была моя жена? — сказал Чак. — Я бы его убил два раза подряд.

— Я устал от убийств. — сказал Тедди. — На фронте я сбился со счета. Не веришь, Чак? Я говорю правду.

— И все же. Твоя жена, Тедди.

Они дошли до россыпи острых черных валунов, за которыми поднимались деревья, и свернули в глубь острова.

— Послушай, — сказал Тедди, когда они выбрались на небольшое плато, окруженное густыми кронами, частично спасавшими от дождя. — Для меня по-прежнему работа на первом месте. Мы выясним, что произошло с Рейчел Соландо. Если по ходу дела я обнаружу Лэддиса — тем лучше. Тогда я ему скажу: я знаю, что ты убил мою жену. А еще скажу, что буду ждать на материке, когда его выпустят. Скажу, что, пока я жив, свободой он не надышится.

— И это все? — спросил Чак.

— Все.

Чак рукавом вытер лицо, откинул со лба прядь волос.

— Я тебе не верю. Не верю, и все.

Взгляд Тедди был устремлен в обход сбившихся в круг деревьев к навершию больницы «Эшклиф», к ее недремлющим слуховым окнам.

— Неужели, по-твоему, Коули не понимает, что тебя сюда привело?

— Меня сюда привела Рейчел Соландо.

— Тедди, блин, если этот тип, убивший твою жену, был переведен сюда, то…

— Он не был осужден за это. Так что нет ничего, что нас связывало бы. Ничего.

Чак присел на камень посреди поляны и опустил голову, по которой лупил дождь.

— Остается кладбище. Почему бы нам его не найти, раз уж мы здесь? Если увидим там плиту с именем Лэддиса, это будет означать, что полдела сделано.

Тедди перевел взгляд на кружок мрачно чернеющих деревьев.

— Отлично.

Чак встал.

— Кстати, что она тебе сказала?

— Кто?

— Пациентка. — Чак, вспомнив имя, прищелкнул пальцами. — Бриджет. Она послала меня за водой. И что-то тебе сказала, я знаю.

— Ничего.