Пастушья корона Пратчетт Терри

Глава 19

МИР

Когда утро перетекло в день, Фигли занялись приготовлениями к празднику, чтобы пить, есть, снова пить и рассказывать истории, которые подчас бывали длиннее рассказчиков.

Явор Заядло поглядел на Тиффани и сказал:

— Ну чё, хозяйка, мы нашенское отвоевали. Залазь в кургане — Джинни бу в щастьях позырить твою лицемордочку.

И Тиффани спустилась в нору. Ей показалось, что внутри стало просторнее, чем когда она была тут в прошлый раз. В огромной пещере вовсю реяли килты — Фигли плясали рил. Они любят плясать, по поводу и без.

Башмаки танцоров грохотали, будто бросая вызов вселенной. Кроме того, разумеется, каждый Фигль жаждал поведать остальным Фиглям, как геройски он проявил себя в бою с эльфами.

А все поголовно юные Фигли спешили поведать Тиффани, карге их холмов, о своих подвигах. Когда они окружили её, Тиффани спросила:

— Как вас зовут, ребята?

Мал Каллум, слегка запинаясь от волнения, сказал:

— Я — Каллум, хозяйка.

— Очень приятно.

— Ах-ха, а это вот мой брат Каллум, хозяйка.

— У вас одно имя на двоих? — удивилась Тиффани. — А разве путаницы из-за этого не бывает?

— Нае, хозяйка. Я бум-бум, хто я, а он бум-бум, хто он, и наш брат Каллум тож.

— Ну и как вам понравилась битва?

— Ах-ха, мы здоровски отдубасили этих чучундр. Большой Человек нам в учёбах спуску не даёт, агась. Он нас и с дубьём обращаться учит, и с копьём, и с топорьём. Ну и с ногсами, ясно дело. Как какой чучундра на землю шмякс — тут мы его башмаксами, башмаксами!

Старики шли строем по улице. Они пели новую песню, которая начиналась на «Ать-два», и с каждой строфой, с каждым шагом спины их распрямлялись, а тела наливались силой.

Женатые расцеловали своих жён (которые уже и позабыть успели, когда в последний раз их старики вели себя так игриво), а потом все направились в пивную, чтобы рассказать друзьям, как это было.

Капитан Усмирил с кружкой пива в руке уселся на камень-указатель возле пивной и провозгласил:

— Соотечественники ланкрцы! Мы, горсточка счастливцев престарелых, сегодня дали хороший отпор поганым эльфам. Говорят, старики всё забывают, но мы не забудем. Нипочём не забудем. Мы считали себя стариками, но сегодня поняли, что мы молоды!

И все выпили по одной. А потом ещё по одной, и ещё, потому что горожане продолжали ставить старикам выпивку, пока те ещё держались на ногах. А когда на ногах не держался уже никто, кто-то крикнул:

— Ну что, ещё по маленькой напоследок?

На следующую ночь, когда луна выкатилась на небо, возвещая, что тьма вступила в свои права, на Меловых холмах появился Джеффри и неподвижно завис в воздухе на своей метле.

— Я так и не поняла, как тебе это удаётся! — крикнула ему Тиффани снизу.

— Сам не знаю, Тиффани! Я думал, все так могут! — ответил он. — А что, разве нет? Давай у всех и спросим, раз уж они все сюда летят!

И в самом деле, к ним в гости спешили ведьмы, а впереди всех летели нянюшка Ягг и Маграт. Пора было снова взглянуть в будущее, благо над этим будущим больше не клубились злые эльфийские чары. Зато в настоящем клубились сплетни и слухи, и ведьмы болтали без умолку, пересказывая друг дружке подробности обеих битв.

Явор Заядло разжёг костёр, чтобы обозначить место посадки, и Тиффани смотрела, как идут на снижение последние гостьи. Им пришлось долго кружить в небе, ожидая, пока освободится посадочная площадка, но никто не зависал на месте неподвижно, как Джеффри, — судя по всему, только он один умел проделывать этот фокус.

— Как бы эти поганцы снова не попытались к нам пролезть, — сказала нянюшка Ягг. — Старине Косматому доверять нельзя. А ведь он, похоже, заигрывал с тобой, Тифф, судя по тому, что ты рассказала.

— Я знаю, — отозвалась Тиффани. — Но мне не понравились его игры. Ведь единственный эльф, который пытался стать хорошим, теперь мёртвый эльф. Знаешь, нянюшка, мы отметили место, где похоронили её. И если эльфы вернутся, мы будем начеку. Мы можем окружить камни здесь, на холмах, железом, как вы сделали с Плясунами в Ланкре. — И она решительно добавила: — Отныне железо живёт и в моей душе. И если они посмеют вернуться, я железно их встречу.

— Ну, — сказала королева Маграт, — мы уже столько раз их прогоняли, что, думаю, Король и правда решил уйти. Вряд ли они вернутся.

— Ладно, тогда я выпью за то, чтоб они не возвращались, — заявила нянюшка.

— Сёстры, раз уж мы все собрались, — начала Тиффани, обращаясь к собравшимся, — давайте поговорим о Джеффри. Мы во многом обязаны ему нашей победой — уверена, все вы знаете, что это именно он сколотил армию из ланкрских стариков. Он умный, сообразительный и неравнодушный. Он умеет слушать. И у него есть своя магия.

— Это верно, — поддержала её нянюшка. — Джеффри всем по душе приходится, кого ни встретит. Он будто каждого понимает. И поверьте мне на слово, даже кое-кто из наших старушенций с лёгким сердцем доверит ему врачевать свои болячки, и недуги, и чего похуже. Когда он рядом, люди успокаиваются. Да вы и сами знаете. Он прямо само спокойствие. Он уходит, а покой-то остаётся. И ещё этот паренёк не просто приободряет людей, он больше делает. После того как Джеффри навестит болящего, тому намного легче становится, будто ему снова есть зачем жить. Такие люди, как Джеффри, они — ну, делают мир лучше, что ли.

— Полностью с тобой согласна! — сказала госпожа Увёртка.

Нянюшка чуть не лишилась дара речи:

— Ты согласна со мной?

— Да, дорогая нянюшка. Согласна.

«Ну наконец-то и тут наступит мир», — подумала Тиффани. И тихонько шепнула вслух:

— Спасибо тебе, Джеффри.

— А теперь я хочу сказать, — начала она громче, чтобы слышали все, — что я не могу управляться с уделом матушки Ветровоск. Я больше не стану спать в её доме. Потому что я — не она.

Нянюшка Ягг ухмыльнулась:

— А я всё думала, дойдёт до этого или нет. Ты ж должна всё делать по-своему, а то как же.

— Мои корни уходят в мел этих холмов, в нём я черпаю силу, — продолжала Тиффани. — А когда я умру, мои кости станут частью холмов, как стали их частью кости матушки Болен.

Среди ведьм пошли шепотки — о матушке Болен к этому времени были наслышаны все.

— И у меня есть отличные собственные башмаки. Я не только не могу спать в матушкиной кровати, я не могу носить её башмаки, потому что тогда мне придётся идти по её стопам.

Нянюшка хихикнула:

— Раз так, я заберу их, когда вернусь в горы, Тифф. Я как раз знаю одну молодую ведьмочку, которой они придутся по ноге.

— Кстати, о юных ведьмах, — сказала Тиффани. — Мисс Тик нашла мне двух многообещающих девочек. Можно, я пошлю их в горы на обучение? В будущем они понадобятся мне на Меловых холмах.

Ведьмы согласно закивали. Ведь так оно и заведено: Нэнси Честни и Бекки Пардон должны провести какое-то время, помогая старшим ведьмам и изучая азы ремесла.

Тиффани набрала полную грудь воздуха:

— И вот что я предлагаю. Пусть теперь Джеффри заботится о домике и уделе матушки Ветровоск вместо меня. — Она произнесла это, глядя в лицо нянюшке, и та подмигнула ей в ответ.

Тогда Тиффани посмотрела на госпожу Увёртку. К её удивлению, госпожа Увёртка важно кивнула:

— Он весьма порядочный юноша, и мы все видели его в деле. Кроме того, раз уж мы живём в эпоху железных дорог, возможно, пора менять традиции. Да, я уверена, что матушкин домик и удел… то есть домик и удел Тиффани будут в надёжных руках. Господин Джеффри, конечно, не ведьма, но он уж точно не какой-нибудь мальчик на побегушках.

Тиффани уже научилась видеть госпожу Увёртку насквозь и не сомневалась, что когда в следующий раз прилетит её навестить, то обнаружит в её доме юного ученика.

— Как ты его называешь, Тифф? — спросила нянюшка Ягг. — Угомон? Ну так что, на том пока и порешим, да?

Но у Маграт тоже было что сказать:

— Веренс услышал о том, как Джеффри помог старикам, — сказала она. — Король решил наградить его. И кажется, я знаю, какая награда порадует Джеффри…

И вот несколько недель спустя лорд Вертлюг с неприятным изумлением наблюдал, как его младший сын гордо едет по длиннющей подъездной дороге в сопровождении герольда[62], а над головами у них реет знамя с королевским гербом Ланкра. Точно такой же герб красовался и на бархатной попоне Мефистофеля.

— Его консулопревосходительство королевский посол Джеффри Вертлюг! — возвестил герольд, протрубив в трубу.

На глаза матери Джеффри навернулись слёзы счастья, а его отец, которого не могло угомонить никакое волшебство, внутренне вскипел, но, стиснув зубы, поклонился своему младшему сыну, которого всю жизнь презирал и унижал. С властью короны не поспоришь.

Однако королевский посол нанёс им визит не просто так. После обычных в таких случаях поклонов, расшаркиваний и преклонений колен Джеффри широко улыбнулся собравшимся и провозгласил:

— Отец, я привёз потрясающие новости! Порой нам, жителям сельских угодий, может показаться, что в больших городах о нас позабыли. Могу заверить вас: это не так! В последнее время наука далеко шагнула в области… птичников! Некоторые молодые люди из Анк-Морпорка — те, чьи родители имеют достаточно власти, чтобы потакать желаниям своих сыновей, — тут Джеффри многозначительно постучал себя по носу, давая понять, что его отец должен знать этих влиятельных господ, — подумали, что, возможно, больше не нужно охотиться на хитрюгу Ренара, чтобы защитить наших кур. — Он ослепительно улыбнулся. — Они изобрели новую модель птичника, полностью лисонепроницаемую! И вы, отец, тот самый землевладелец, счастливец из счастливцев, кого избрали испытать это великолепное изобретение!

Пока лорд Вертлюг лопотал в ответ что-то невнятное, а Хью, брат Джеффри, кричал «Ура!» (потому что ему показалось, что кто-то должен крикнуть «ура»), Джеффри огляделся вокруг. Он увидел лицо матери. Она давно привыкла, что об неё вытирают ноги, и обычно весь вид её говорил о том, что она не будет возражать, если кто-то сделает это вновь. Но теперь она стояла расправив плечи и гордо вскинув голову.

— Гарольд… Наш сын проявил себя как выдающийся человек, и сам король отметил его заслуги. Король обращается с ним как с другом, — с достоинством сказала она. — Не смотри на меня так, Гарольд, только потому, что сегодня я не собираюсь молчать. И королева Ланкрская пригласила меня на чашку чая, — добавила она.

Лорд Вертлюг повернулся, чтобы уйти, и тут раздалось блеяние Мефистофеля. Козлик прыгнул к лорду, тоже развернулся и впечатал маленькие задние копытца аккурат пониже спины его светлости. Послышался громкий звук исходящих из лорда газов, даже глухой стук, с которым лорд упал ничком, не смог до конца заглушить его.

— Когда требуется кого-то уронить лицом в грязь, этому козлику нет равных, — шепнул Джеффри подоспевшему Мактавишу.

Старый младший конюх посмотрел по сторонам.

— И к тому же ваш отец его и пальцем тронуть не может, — подмигнул он. — В такой-то модной попонке! — Он принюхался. — Ну и воняет же от вашего Мефистофеля. Даже ещё хуже, чем на моей памяти.

— Да, — сказал Джеффри. — Зато он умеет лазать по деревьям. И пользоваться уборной. И даже считать. Он очень странное создание. Умеет превращать пасмурный день в ясный. Ты посмотри как-нибудь ему в глаза.

Мактавиш посмотрел — и поспешно отвёл взгляд.

Эпилог

ШЁПОТ ХОЛМОВ

Через два дня после битвы Тиффани взяла на родительской ферме лошадь и отправилась с ней на верхние пастбища. Стоял прекрасный осенний денёк. В прозрачном голубом небе кричали канюки, и видно было далеко-далеко, до самых гор, где стоял Ланкр. Их вершины были белы, несмотря на время года.

Там, куда она пришла, в любую погоду паслось несколько овец. Сейчас это были подросшие ягнята и их матери. Овцы неспешно щипали траву, а молодняк носился друг за другом, вскидывая копытца. Здесь было особенное место для тех, кто знал, будь то овцы или пастухи. И особый знак отмечал его. Место, где под слоем земли и травы в толще мела покоилась матушка Болен.

От её жилища только и осталось, что четыре вросших в землю железных колеса и старенькая пузатая печка с трубой. Но земля — земля эта была священна. Тиффани поднималась сюда всякий раз, когда ей казалось, что мир вот-вот сотрёт её в порошок, и тут, в царстве никогда не утихающего ветра, она понимала — нет такой беды, с которой она бы не справилась.

Вытащив с помощью лошади и крепкой верёвки старые колёса из земли, Тиффани тщательно смазала их и связала вместе. Явор Заядло некоторое время наблюдал за ней, после того как она отказалась от его помощи, потом удалился, бормоча себе под нос что-то про гейсы и что бы он с ними сделал, будь его воля.

На следующий день Тиффани отправилась к деревенскому плотнику, господину Чурбаксу. Девочкой она играла с кукольным домиком, сделанным его руками. Теперь она задумала домик побольше.

Плотник был рад видеть Тиффани, но очень удивился её просьбе.

— Господин Чурбакс, я хотела бы, чтобы вы научили меня плотницкому ремеслу, — сказала Тиффани. — Я хочу построить себе дом. Пастушью кибитку.

Плотник был добрым человеком и предложил свою помощь.

— Ты ведьма, — сказал он. — Я плотник. У меня немного времени уйдёт, чтобы сколотить маленькую кибитку. Твоя бабушка была очень добра к нам, а ты помогла моей сестре Маргарет. Я буду рад отплатить тебе добром за добро.

Но Тиффани твёрдо стояла на своём:

— Большое спасибо, но я должна сделать эту хижину своими руками. Она будет моя, до последнего гвоздя. Я отвезу её наверх, где летают жаворонки. И я по-прежнему буду ведьмой, если кто-то позовёт. Но жить я буду там.

«Одна, — добавила она про себя. — По крайней мере, пока — кто знает, что ещё будет…» И её рука, будто по собственной воле, нащупала в кармане бережно сложенное письмо от Престона.

И Тиффани стала учиться плотничать по вечерам, после того как заканчивала все дневные дела. Ей понадобилось несколько недель, но наконец возле могилы матушки Болен появилась новая кибитка.

К деревянной двери снаружи были приколочены подкова и клок шерсти — знак, что здесь живёт пастух. В маленькую кибитку вели три ступеньки. От дождя её укрывала полукруглая крыша. Внутри Тиффани сделала себе кровать, крохотный шкафчик, несколько полок и ещё осталось место для умывальника. Лёжа в кровати, она могла видеть сквозь небольшое оконце холмы, простирающиеся до самого горизонта, наблюдать, как встаёт и заходит солнце, как меняет обличье луна — чудеса, которые не перестают быть чудесами оттого, что происходят каждый день.

Она снова отвела лошадь вниз, на ферму, и погрузила на неё простыни и одеяла из своей комнатки и свои немногочисленные пожитки, попрощалась с родителями и отправилась обратно наверх. День медленно клонился к вечеру.

— Ты уверена, что хочешь именно этого, джиггат? — спросил отец.

— Да, уверена, — сказала Тиффани.

Мама расплакалась и дала ей новое лоскутное одеяло и каравай свежевыпеченного хлеба, чтобы было с чем есть сыр, который Тиффани сделала утром.

На полпути вверх по склону холма Тиффани оглянулась и увидела, что родители по-прежнему держатся за руки. Она помахала им и пошла дальше, уже не оглядываясь. День выдался хлопотным. Все дни были хлопотными.

Позже вечером, застелив узкую постель, Тиффани отправилась собрать немного хвороста на растопку. Белая кошка Эй шла за ней по пятам.

Тропинки в этих местах Тиффани знала как свою ладонь. Она ходила по ним с матушкой Болен много лет назад. Когда Тиффани подошла к рощице на пригорке, ей показалось, что в тени деревьев на опушке кто-то идёт.

Силуэтов было два, оба странно знакомые. А за ними, готовые броситься вперёд по знаку, по кивку, трусили две овчарки.

Матушка Ветровоск, подумала Тиффани. И рядом с ней — матушка Болен. Гром и Молния бегут следом. И в голове у неё, не дожидаясь зова, раздался тихий голос: «Ты — пастушья корона, джиггат. Ты — пастушья корона».

Одна из фигур подняла на неё глаза и коротко кивнула, другая приостановилась и склонила голову. Тиффани поклонилась в ответ — серьёзно, почтительно.

Фигуры исчезли.

Возвращаясь в кибитку, Тиффани посмотрела на белую кошку и вдруг, сама не зная зачем, заговорила с ней:

— Эй, где сейчас матушка Ветровоск?

Некоторое время было тихо, потом кошечка протяжно мяукнула, и в этом мяуканье Тиффани послышалось: «Мяуууувсюуууду…» А потом Эй замурлыкала, как самая обыкновенная кошка, и потёрлась головой о ногу Тиффани.

Тиффани подумала о месте в лесу, где в земле лежит матушка Ветровоск. И её помнят.

Да, Эй права. Матушка Ветровоск здесь. И там тоже. Она есть и всегда будет повсюду.

Как только стало известно, что Тиффани Болен навсегда вернулась в Меловые холмы, к кибитке потекли гости.

Джо Болен поднялся наверх, чтобы принести дочери несколько записок — и среди них новое письмо от Престона! — да кое-какие вещи, без которых, по мнению мамы, Тиффани было не обойтись. Он оглядел маленькую аккуратную кибитку и остался доволен. Тиффани очень удобно там всё устроила. Джо посмотрел на книги на полке и улыбнулся. Тиффани оставила «Болезни овец» на ферме, но «Цветы холмов» и «Валшепные сказки для хароших детишек» стояли рядом с маленькой пастушьей короной, которую он ей отдал. На колышке, вбитом в дверь с внутренней стороны, висела ведьмовская шляпа.

— Я подумал, тебе может пригодиться и это, — сказал отец Тиффани.

Он достал из кармана бутылку особой овечьей притирки, приготовленной по рецепту матушки Болен, и поставил её на полку.

Тиффани рассмеялась, а из-под крыши кибитки раздалось еле слышное «Раскудрыть!». Оставалось только надеяться, что отец не расслышал.

Но с потолка свалился клок пыли, и Джо поднял глаза туда, где на потолочной балке лежал Туп Вулли, а верхом на нём, зажимая брату рот, восседал Громазд Йан.

— Неужели у тебя уже завелись древоточцы, Тифф?

Она снова рассмеялась и обняла отца на прощание.

Вскоре явился ещё один ранний гость — господин Чурбакс. Тяжело дыша, он поднялся по склону и застал Тиффани, когда она перебирала одежду, а на коленях у неё сидела кошка по имени Эй.

Тиффани с тревогой наблюдала, как старый плотник придирчиво изучает кибитку сверху донизу. Когда он закончил, она налила ему чаю и спросила, что он думает.

— Ты молодец. Постаралась на славу. Я никогда не видел, чтобы мальчишки так быстро схватывали тонкости моего ремесла, а ты ведь девочка.

— Я не девочка, — сказала Тиффани. — Я ведьма. — Она погладила кошку и спросила: — Правда, Эй?

Господин Чурбакс уставился на неё с подозрением:

— Так ты что, магии напустила, чтобы построить эту кибитку?

— В этом не было нужды, — сказала Тиффани. — Магия была здесь и так.

Конец

Послесловие

«Пастушья корона» — последний роман Терри Пратчетта. Он написал его в последний год своей жизни, прежде чем скончался в начале 2015 года от атрофии коры головного мозга, ставшей, что называется, «препятствием на пути прогресса»[63]. Этот диагноз Терри поставили ещё в 2007-м, когда он написал «Народ, или Когда-то мы были дельфинами». Тогда Терри сказали, что жить ему осталось всего два года, и он стал писать быстрее прежнего. Он никогда не был медлительным автором, но с этого момента главным мерилом для него стало время, оставшееся для работы. Он прерывался только для того, чтобы сделать что-то по-настоящему важное — например, покормить кур или навестить своих черепах. Он хотел написать ещё так много книг…

О том, как упорно Терри сопротивлялся болезни, говорит тот факт, что между «Народом» и «Пастушьей короной» он успел создать целых пять романов-бестселлеров, не говоря уже о совместной работе со Стивеном Бакстером над книгами цикла «Бесконечная земля». И вплоть до самых последних месяцев своей жизни Терри продумывал идеи новых книг[64].

Обычно Терри работал над несколькими книгами одновременно, развивая сюжет на ходу. Он начинал с какого-то эпизода, рассказывал сам себе историю, записывал фрагменты, которые ясно себе представлял, а в конце собирал это всё воедино, будто гигантскую писательскую головоломку. Когда книга обретала форму, он продолжал работать над ней — что-то дописывал, что-то правил, постоянно шлифовал, добавлял связующие куски, вставлял сноску там, эпизод здесь. Издателям приходилось выколачивать из него рукописи, потому что Терри не мог остановиться и продолжал добиваться совершенства, даже когда уже с головой погружался в новую книгу. И только когда книга уходила в печать, Терри неохотно отпускал её.

Терри обдумывал канву последней книги о матушке Ветровоск и Тиффани Болен несколько лет. Ключевые эпизоды он написал, ещё когда работал над «Поддай пару!», а потом несколько раз переписывал их по мере того, как книга обретала свой окончательный вид.

В «Пастушьей короне» есть начало, середина, конец и всё остальное. Вся она написана рукой Терри. Однако он так и не успел довести книгу до того совершенства, когда он сам назвал бы её законченной.

Если бы Терри прожил дольше, «Пастушья корона», без сомнения, вышла бы длиннее. У нас, как, наверное, и у вас, осталось много вопросов. Но тем не менее книга, которую вы держите в руках, — замечательная книга, последняя работа Терри, а если вы хотите узнать что-то сверх того, что есть на этих страницах, просто включите воображение.

Роб Уилкинс май 2015 Солсбери, Великобритания

Благодарности

Несмотря на проявления болезни Альцгеймера, Терри упорно работал до последнего, и в этом ему очень помогли его замечательные редакторы.

Лин, Рианна и Роб хотели бы выразить особую признательность Филиппе Дикинсон и Сью Кук за их неустанную поддержку и помощь, благодаря которой слова продолжали ложиться на бумагу.

Комментарии

Стр. 26…но и третьего, совсем уж запасного.

Это шутливое английское присловье, употребляющееся обычно по отношению к представителям аристократии и особенно королевского дома, подразумевает, что в семье непременно должно быть минимум двое сыновей: один наследует титул (корону), а второй служит своего рода гарантией того, что род не прервётся, если что-либо случится с первым. При благоприятном раскладе второй сын так и остаётся «запасным»; однако британская история богата на сюрпризы и знает немало примеров того, как «запасной» оказывался на троне. Так, одним из самых знаменитых «запасных» в английской истории был Генрих VIII: после смерти своего старшего брата Артура он становится наследником престола, а затем и королём в 1509 году; причём унаследовал он у брата не только корону, но и жену: Генрих предусмотрительно сочетался браком с вдовой брата, Екатериной Арагонской, чтобы сохранить союз Англии с Испанией. «Запасным» был и отец нынешней правящей королевы, Елизаветы II, Альберт Фредерик Артур Георг, второй сын короля Георга V, что в один прекрасный день, после отречения своего брата Эдуарда VIII, неожиданно для себя самого в 1936 году взошёл на престол как Георг VI, а его дочь, принцесса Елизавета, стала наследницей престола. Так что и «запасные» порою очень пригождаются!

Стр. 28. Господин Виггал и его потрясающие книги поведали Джеффри о таких великих философах, как Лай Тинь Видль, Оринжкрат, Зенон и Ибид, и о таких великих изобретателях, как Златоглаз Сереброрук Дактилос и Леонард Щеботанский.

Мистер Виггал знакомит Джеффри с сочинениями выдающихся умов Плоского мира, хорошо известных читателям Пратчетта.

Лай Тинь Видль упоминается в целом ряде романов как один из величайших философов прошлого; его афоризмы и назидательные высказывания цитируются в самых разных контекстах: «Однажды на одной вечеринке знаменитого философа Лай Тинь Видля спросили: “Почему вы здесь?” Ответ занял три года» («Безумная звезда»), «Как утверждает философ Лай Тинь Видль, хаос именно там процветает, где настойчивее всего ищут порядка. Хаос всегда побеждает порядок, поскольку лучше организован» («Интересные времена»), «Как говорит великий философ Лай Тинь Видль, “ожидая могучего коня, ты способен отыскать копыта даже у муравья”» («Интересные времена»). «Все различные места суть одно и то же место, просто это место очень большое» («Посох и шляпа»), «Согласно утверждению философа Лай Тинь Видля, известна только одна вещь, двигающаяся быстрее обычного света. Это монархия. Ход рассуждений Видля примерно таков: в каждый данный момент вы не можете иметь больше одного короля. Наряду с этим традиция требует, чтобы между королями не было промежутков. Следовательно, когда король умирает, престол должен перейти к наследнику мгновенно. Предположительно, рассуждает философ, должны существовать некие элементарные частицы — королионы или, возможно, королевионы, обеспечивающие непрерывность. Но, конечно, даже здесь случаются проколы, и цепь прерывается» («Мор, ученик Смерти»), Прототипом Лай Тинь Видля в реальном мире, по-видимому, был китайский мыслитель и философ Конфуций (ок. 551 до н. э. — 479 до н. э.).

Оринжкрат, философ, возможно, из Эфеба, автор труда «О природе растений» (в нём описано 600 растений и способы их использования), упоминается в романе «Мелкие боги». Его прообразом в реальном мире послужил, вероятно, знаменитый древнегреческий врач и философ Гиппократ (460–370 гг. до н. э.), вошедший в историю как «отец медицины».

Зенон, один из эфебских философов, фигурирует в романе «Мелкие боги»; его прототипом в Круглом мире является философ Зенон Элейский (V в. до н. э.) — об этом свидетельствует и имя, и его любовь к парадоксам. (В русском переводе Зенон Эфебский ему ещё и абсолютный тёзка; в английском оригинале эти два имени немного отличаются: на самом деле эфебского философа зовут Ксенон, англ. Хепо).

Ибид — современник Зенона и его постоянный противник в философских спорах, автор «Принципов идеального государства» и «Об исторической неизбежности». В Эфебе даже сложились две противоположные философские школы: «Есть зенонисты, — быстро ответил Бедн, — которые говорят, что мир сложен и беспорядочен. Есть ибидиоты, которые утверждают, что мир изначально прост и развивается в соответствии с определёнными фундаментальными правилами» («Мелкие боги»). Судя по тому, что Ибиду приписывается авторство «Бесед» (в русском переводе — «Отвлечения»), его прототипом в Круглом мире является древнегреческий философ Эпиктет (ок. 50—138 гг. н. э.).

Златоглаз Сереброрук Дактилос, величайший из мастеров Плоского мира, фигурирует в романе «Цвет волшебства». Он изготовил Железных Воинов, которые охраняют Гробницу Питчю, за что получил много золота, но, чтобы мастер не создал ничего сравнимого с големами, ему выкололи глаза. Он построил Дворец Семи Пустынь, за что эмир осыпал его серебром, но приказал отрубить ему правую руку, чтобы мастер не повторил своего шедевра. Он спроектировал Световые Дамбы Великого Нефа; племенной совет Нефа одарил его превосходными шелками, а потом приказал перерезать мастеру сухожилия, чтобы он не сбежал. Из шёлка и бамбука Дактилос построил летательную машину и сумел улететь в Крулл. По приказу архиастронома Крулла он спроектировал «рыбу, которая могла бы плавать по морям пространства, что лежат между мирами», — корабль «Могучий Вояжёр» — и был убит. Печальную участь Дактилоса в Круглом мире разделяли многие великие мастера. Так, Минос, царь Критский, держал гениального изобретателя Дедала в тюрьме, чтобы никто больше не мог воспользоваться его услугами. Пражского часовщика Яна Руже, известного также как мастер Гануш, — ему приписывается создание Пражских курантов, — по преданию, приказали ослепить члены Пражского совета, чтобы мастер нигде более не смог повторить свою работу. Похожая легенда сложена о зодчих Покровского собора, он же собор Василия Блаженного: Барма и Постник якобы были ослеплены по приказу Ивана Грозного, «чтоб в земле его церковь стояла одна такова» (Д. Кедрин). Даже при том, что легенды эти, скорее всего, являются вымыслом, поневоле задумаешься, сколь опасна работа инженера, и повторишь за архиастрономом: «Не могу избавиться от ощущения, что в других занятиях риска куда меньше».

Леонард Щеботанский — гениальный инженер, изобретатель и художник из Анк-Морпорка, известный также как Леонардо. Его хобби — проектирование немыслимых орудий войны, притом что добрейший и простодушнейший мастер отказывается поверить, будто кто-либо воспользуется его опасными изобретениями по назначению. Изобрёл «ружие» («К оружию! К оружию!»), осадные машины, подводную лодку (которую назвал «Машиной Для Безопасного Спуска Под Воду», — вот с придумыванием названий у Леонарда всегда были проблемы («Патриот»), шифрующий и дешифрующий механизмы («Пятый элефант»), среди его разработок есть мотоцикл, и взрывное устройство, и «экспериментальный прибор для преобразования химической энергии во вращательное движение», и много чего другого. Леонард Щеботанский прославился и как талантливый живописец. Самая его известная картина — «Мона Ягг», портрет нянюшки Ягг в молодости («Её зубы буквально следуют за тобой по всему залу» — «К оружию! К оружию!»). Леонард Щеботанский, несомненно, является пародией на великого изобретателя Круглого мира Леонардо да Винчи (1452–1519), но при этом унаследовал также и ряд черт сэра Джорджа Кейли (1773–1857), одного из первых теоретиков в области воздухоплавания, и Николы Теслы (1856–1943) — блестящего инженера и физика, создателя как вполне реальных устройств, таких как высокочастотный трансформатор и асинхронный электродвигатель, так и, предположительно, гипотетических «лучей смерти» и «электромобиля». Подобно Леонарду, Н. Тесла был не мастер придумывать названия для своих гениальных изобретений: так, его бестопливный генератор в патенте от 1901 года значится как «Прибор для Утилизации Лучистой Энергии».

Стр. 29. Мефистофель — имя злого духа в мифологии эпохи Возрождения Круглого мира, то же, что бес или демон. Происхождение этого имени не вполне понятно, возможно, оно составлено из элементов древнееврейского или греческого языка. В Библии Мефистофель не фигурирует; этот демон явился из немецкого фольклора и в литературе поначалу был связан с легендой о докторе Фаусте. В XVI веке Мефистофель стал известен как литературный персонаж немецкой народной книги «Легенда о докторе Фаусте…» и вошёл во все последующие пересказы этой легенды: именно Мефистофелю учёный Фауст предлагает в залог свою душу. Но Мефистофель — не сам Сатана, а лишь один из его слуг. Так, в пьесе К. Марло «Трагическая история доктора Фауста» (ок. 1589 г.), Мефистофель говорит о себе как об одном из сторонников Люцифера и признаётся, что терпит бесконечные муки:

МЕФИСТОФЕЛЬ:

ФАУСТ:

МЕФИСТОФЕЛЬ:

ФАУСТ:

МЕФИСТОФЕЛЬ:

(Пер. Е. Бируковой)

К XVII веку имя Мефистофеля стало использоваться независимо от легенды о Фаусте; так, в комедии У. Шекспира «Виндзорские насмешницы» оно употребляется как оскорбительное ругательство. И всё-таки и персонаж, и имя обрели широкую известность благодаря очередной версии легенды о Фаусте — философской драме «Фауст» И. В. Гёте (первая треть XIX в.). Остаётся лишь гадать, какую из этих книг прочёл Джеффри — и какую форму обрела легенда о Фаусте в Плоском мире.

Стр. 32. Легенда о Летале и его сыне Бекаре… Сходная легенда существует и в нашем мире: это древнегреческий миф о великом изобретателе и архитекторе Дедале и его сыне Икаре. Непревзойдённый инженер Дедал, автор многих удивительных изобретений (так, именно он построил лабиринт на острове Крит), создал искусственные крылья, скрепив перья воском, для себя и сына, чтобы улететь с Крита, где их держал в плену царь Минос, не желавший, чтобы кто-либо, кроме него, воспользовался услугами Дедала. В отличие от «Летала и его сына Бекара», в Круглом мире погиб Икар: взлетев в небо, юноша неосторожно приблизился к солнцу, и жар его лучей растопил воск, скрепляющий перья крыльев, а Дедал (вероятно, не столь тяжёлый, как его двойник из Плоского мира) благополучно долетел до Сицилии.

Стр. 34. Джеффри перефразирует один из известных афоризмов остроумного английского драматурга Оскара Уайльда, вложенный в уста лорда Иллингворта в комедии «Женщина, не стоящая внимания» и описывающий бессмысленность любимой английской забавы — охоты на лис: «невыразимый в погоне за несъедобной» (англ, the unspeakable in full pursuit of the uneatable). В русском переводе пьесы фраза полностью звучит так: «Английский помещик, во весь опор скачущий за лисицей, — бесшабашный в погоне за несъедобной» (Пер. Н. Дарузес).

Стр. 56. Грозные эльфийские лорды Душистый Горошек и (далее) Горчичное Зёрнышко обязаны своими цветочно-растительными именами эльфам из свиты Оберона и Титании, владык волшебного королевства в комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь». В этой пьесе о чудесных метаморфозах и торжестве истинной любви эльфы — крохотные крылатые создания, украшающие себя росинками, в плащах из крыльев летучих мышей, способные спрятаться в жёлуде, — куда более безобидны, нежели в мире Пратчетта. Даже если они и склонны порою позабавиться за счёт смертных, то шутки их оборачиваются разве что мимолётным наваждением, которое благополучно развеивается к утру.

Стр. 59…один молодой эфебский естествоиспытатель, наделённый от природы весьма живым умом, тоже ломал себе голову над этой загадкой…

Этот естествоиспытатель, вероятно сам того не подозревая, попытался воспроизвести на практике (с поправкой на науку Плоского мира) мысленный эксперимент известного физика Круглого мира Эрвина Шрёдингера. Вот как Терри Пратчет описывает этот классический эксперимент, лежащий в основе квантовой теории, в книге «Кот без прикрас»:

Берётся ящик, туда засовывается кот и склянка с ядом — кстати, многие на этом бы и остановились. Потом добавляется в тот же ящик небольшой механизм, который то ли разобьёт склянку, то ли нет, в зависимости от какой-то там ядерной ерундовины, которую испускает радиоактивное вещество. Оно тут же, в ящике. Большой такой ящик берётся. Так вот, согласно квантовой теории, кот в ящике получается одновременно и волной и частицей… то есть нет. Нет, из-за всех этих квантов он получается ни жив ни мёртв, а наоборот: жив и одновременно мёртв. И так до тех пор, пока наблюдатель не приподнимет крышку, чтобы заглянуть в ящик.

Далее в этой книге автор утверждает, что и в нашем мире была попытка поставить такой опыт, в результате чего кошки обрели способность проникать повсюду и исчезать откуда угодно, а также весьма вольно обходиться с такой тонкой материей, как время:

Разумеется, они (учёные) упустили из виду кое-что очень важное: хотя экспериментатор не знал, что происходит в ящике, кот-то знал это чертовски хорошо. Считается, что близкая перспектива виселицы окрыляет разум. Как же его тогда окрыляют смутные подозрения о том, как этот вот тип в белом халате через минуту поднимет крышку и обнаружит, что ты давно уже мёртв! Подстёгиваемый этими подозрениями (а также, возможно, квантами, что так и скачут по лаборатории), кот сиганул за угол пространственно-временного континуума — и спустя какое-то время его, порядком ошалевшего, обнаружили в чулане.

Это умение оказалось очень полезным преимуществом в ходе естественного отбора, так что в наше время уже почти все коты — шрёдингеровские. И ничего удивительного, если ваш кот исчезает из запертой квартиры, а потом как ни в чём ни бывало обнаруживается у холодильника[65].

Стр. 96…потерявшимися детьми. Ещё одна отсылка на относительно безобидную сказочную реалию Круглого мира, что в мире Пратчетта обретает жутковатый характер. Потерянные мальчики — персонажи знаменитой пьесы Дж. М. Барри «Питер Пэн, или Мальчик, который не хотел расти», впоследствии переработанной в повесть-сказку «Питер и Венди» (1911). Это — «мальчики, которые выпали из колясок, когда няньки смотрели в другую сторону. Если никто не потребует их обратно через неделю, их отсылают на остров Нигдешний, чтобы не было лишних расходов» (пер. Н. Демуровой). Питер Пэн — мальчик, который сознательно отказался взрослеть, — их капитан. Девочек среди них нет: как говорит сам Питер, «девочки умные, они из колясок не падают». Потерянные мальчики обречены навсегда оставаться детьми на волшебном острове и вечно играть в детские игры. Сходная участь, по-видимому, грозит детям Плоского мира, так или иначе оказавшимся в волшебной стране эльфов, как можно судить по примеру Винни и Роланда из первой книги цикла о Тиффани. Винни — один из таких «потерянных мальчиков». «Он бродил один, несчастный и потерянный. Я привела его домой и утешила», — рассказывает Королева. Но вечное детство в мире Пратчетта — участь незавидная. Мальчику «надобна любовь, и забота, и чтобы учили уму-разуму, и чтобы порой говорили “нет”, и всё в таком духе. Ему нужно, чтоб его взрастили сильным. Но Королева ему всего этого не даст. Она даст ему сласти. Одни только сласти. Вечность сластей», — объясняет кельда. Тиффани удалось спасти брата, но, по-видимому, не у всех «потерянных мальчиков» нашлась храбрая и сильная сестра, и многие остались в волшебном королевстве.

Лорд Ланкин — этот эльфийский лорд, могуществом уступающий только Королеве, жестокий, завистливый и злобный, обязан своим именем не Уильяму Шекспиру, но одной из самых страшных народных английских баллад. В Круглом мире эта баллада существует вот уже семь веков во множестве вариантов: они встречаются и в Англии, и в Шотландии, и в Америке, и представлены в сборнике Ф. Д. Чайлда со всеми разночтениями. В балладе рассказывается о том, как владелец замка, покидая дом, предостерегает супругу против некоего лорда Ланкина (в других вариантах его зовут Ламкин, Ламбкин, Лимкин, лорд Лонкин и т. д.). Но после отъезда хозяина зловещий гость прокрадывается в замок и убивает леди и её младенца-сына. В некоторых версиях это — каменщик, которому не заплатили за работу, или немотивированный злодей, но в ряде вариантов он приобретает сверхъестественные черты и становится чем-то вроде злого духа, призрака, фейри, живущего в глуши.

Баллада о лорде Ланкине замечательно звучит в исполнении британской фолк-группы Steeleye Span (альбом Commoners’ Crown). А эльфийский лорд, персонаж Пратчетта, превосходно вписывается в эту зловещую историю.

Стр. 149. Толкни монетку (Shove ha’penny) — одна из популярных игр, в которые в английских пабах играют со времен Средневековья и по сей день: двое игроков или целые команды состязаются, гоняя на размеченном столе или доске монетки или диски и стараясь загнать их в места, приносящие наибольшее число очков. Игра такая древняя, что достоинство монетки успело поменяться: в современном названии «монетка» — это полпенса; а когда-то игра называлась «shove-groat», «толкни гроут» (гроут — монета в четыре пенса, давно вышедшая из употребления). Сегодня, для того чтобы сыграть в «толкни монетку», доска необязательна — есть онлайн-игры, основанные на том же принципе.

Стр. 150…мы — последнее поколение, которое зовёт лиса Ренаром.

Лис Ренар — персонаж нескольких средневековых европейских циклов стихотворных сказок о животных, пародирующих человеческое общество. Лис Ренар — бессовестный, трусливый и расчётливый хитрюга и плут, он издевается и неизменно одерживает верх над волком Изегримом, ослом Бодуэном и прочими животными — жадными, глупыми и недалёкими. Самая известная версия этой эпопеи — французский «Роман о Лисе» (или «Роман о Ренаре» («Roman de Renard», конец XII — начало XIII в.), вобравший в себя около тридцати сказок, или «ветвей», объёмом примерно 40 000 стихотворных строк. Изначально Ренар — это прозвище; но благодаря популярности сказок слово renard к XVII веку вытеснило из французского языка все прочие слова для обозначения лисы. Эпос о Ренаре пришёл в средневековую Англию после нормандского завоевания в 1066 году, и имя «Ренар» (Reynard) тоже прижилось — как имя собственное и прозвище для лисицы; а иногда употреблялось и как имя нарицательное, с XIV по XIX век (например, в анонимном средневековом стихотворном романе «Сэр Гавейн и Зелёный Рыцарь», в пьесах драматурга Джона Флетчера, в стихах поэта Джона Драйдена и т. д.).

Стр. 175. Сколь же глупы эти смертные!

Слова Пэка, проказливого духа из комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь»: наблюдая нелепое поведение влюблённых, он восклицает: «Как безумен род людской!» (Пер. Т. Щепкиной-Куперник).

Стр. 245…а Элси, забыв обо всём на свете, с обожанием глядела в бездонные глаза отцовского осла.

В этом коротеньком эпизоде обыгрывается ключевая ситуация шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь». Король эльфов Оберон, раздражённый несговорчивостью супруги, решает наказать её: он брызгает на веки спящей Титании соком цветка, обладающего волшебным свойством:

Первый, кого видит проснувшаяся Титания, — это комичный поселянин Основа с ослиной головой (опять проделки Пэка!), — и действительно влюбляется в него до безумия:

(Пер. Т. Щепкиной-Куперник)

Цветок со сходными свойствами, по-видимому, растёт и в Плоском мире, хотя здесь оказывается достаточным пощекотать им девушку по подбородку, чтобы её постигла судьба Титании. Осёл, правда, настоящий.

Кышбо Гонимый (англ. Herne the Hunted) — дословно: Херн — Добыча, один из малых богов, обитающих в лесах и горах Ланкра. Он — «бог гонимых и истребляемых, а также всех мелких существ, жизнь которых неотвратимо завершается коротким писком» («Дамы и господа»). Росту в нём примерно три фута, у него кроличьи ушки, очень маленькие рожки, и бегает он очень быстро. Этот пугливый божок, несомненно, является пародией на Херна Охотника (Herne the Hunter), духа гораздо более могущественного в легендах Круглого мира. Этот загадочный персонаж связан с Виндзорским лесом (иногда даже считается его лесничим) и английским графством Беркшир. Кто он такой на самом деле, не вполне понятно. По одной из версий, Херн Охотник, он же Дикий Охотник европейского фольклора, — это местная беркширская ипостась Кернунна или Цернунна, кельтского божества, изображавшегося обычно в сидячей позе со окрещёнными ногами, с оленьими рогами на голове и зачастую в окружении каких-либо животных. Кернунн — бог всего растущего и зелёного, охотник, дух земли, рождения и маскулинности. С этим образом в книгах Пратчетта явно соотносится Король эльфов (у него копыта, оленьи рога, и от него исходит острый звериный запах), и в настоящей книге именно он соответствует Херну Охотнику английского фольклора, хотя в пратчеттовском мире этим именем он не назван. По другой теории, Херна отождествляют с Дикой Охотой, возглавляемой Вотаном, англосаксонским божеством (он же — скандинавский Один), и с эйнхериями, мёртвыми воинами дружины Одина. Тот факт, что Херн Охотник напрямую связан с Виндзорским лесом и с Беркширом, а за их пределами не встречается, наводит на мысль, что, возможно, у него был реальный исторический прототип — лесничий или охотник (по одной из версий, он — призрак некоего Ричарда Хорна, йомена времён Генриха VIII, пойманного в лесу за браконьерством). О Херне Охотнике упоминается в комедии Шекспира «Виндзорские насмешницы»:

(Пер. Т. Щепкиной-Куперник)

Образ Херна Охотника прочно вошёл в английскую литературу и фигурирует во многих романах-фэнтези, особенно детских и подростковых; им вдохновлено немало музыкальных композиций (например, у группы Clannad); он стал персонажем ряда фильмов и даже компьютерных игр. В великолепном телесериале «Робин из Шервуда» (1984) Охотник Херн представлен как древний и мудрый покровитель леса, обладающий магической силой: именно он призывает юного Локсли стать Робином Гудом, «сыном Херна», и возглавить борьбу против злобных угнетателей-норманнов.

Стр. 267…Не велела мама мне / Бегать к эльфам при луне…

Первые, чуть переделанные строки детского стишка, под который прыгают через скакалочку или играют в «ладушки»; приводится в сборнике «Стихи матушки Гусыни» (под номером 344).

В исходном виде стишок звучит так:

Стр. 272. Верзила — три могильных холма характерной двусмысленной формы, один продолговатый и два круглых по бокам, — сыграл важную роль в романе «Дамы и господа»: когда эльфы в очередной раз вторглись в Ланкр, нянюшка Ягг спустилась через погребальные камеры в Ланкрские пещеры, что являлись своего рода тропой между мирами, отыскала Короля эльфов и потребовала от него остановить нашествие. В Ланкрском фольклоре это место ассоциируется с мужским началом и с древними обрядами плодородия. В Круглом мире ему соответствует другой Верзила — Уилмингтонский, в Восточном Сассексе; это не могильник, но меловая фигура на склоне холма Уиндовер, но и с этим Верзилой, как и с его собратом из Ланкра, связан культ плодородия и плодовитости (см. комментарии к роману «Платье цвета полуночи»).