Молот ведьм Образцов Константин

Глава 25

12 апреля 20… года.

Как бы человек не планировал, как ни просчитывал каждый свой шаг, продумывая возможные трудности в реализации задуманного и способы справиться с непредвиденным, как бы ни был уверен в том, что учел все варианты развития событий — все равно наступает день, когда приходиться убедиться в том, что всего предусмотреть невозможно, и хитроумная конструкция плана рушится в тартарары под влиянием того, что принято называть волей случая. Помните, я говорил, что мне везет? Теперь моя уверенность в этом поколебалась.

Но обо всем по порядку.

Встреча с полицейским патрулем в дачном поселке все изменила. Дело было даже не в страхе, нет. Прозвучит странно, но ко мне внезапно впервые пришло осознание серьезности и реальности ситуации. До этого все, что я делал, было как будто только между мной и теми, чьи тела я оставлял рядом с пустующими домами в дачных поселках. Внешний мир не имел к этому отношения. Конечно, разумом я понимал, что меня ищут: в конце концов, я же сам звонил в полицию и сообщал, где искать труп! Я говорил, что «снова сделал их работу», оставлял таблички с надписью «ВЕДЬМА», но все это было как будто бы не по-настоящему. Увидев в дачном поселке патрульный автомобиль, я ощутил нечто подобное тому, что может испытать человек, в шутку дразнящий большое и опасное животное, когда оно вдруг разворачивается, смотрит налитыми кровью глазами и бежит на него, сотрясая землю яростной поступью и оскалив клыки. Вольно или невольно, но я бросил вызов невероятно огромной, мощной системе, и теперь убедился, что этот вызов принят. А еще, как ни странно, возникло чувство некоей неловкости за то, что десятки, а то и сотни людей теперь занимаются поисками моей скромной персоны. Я всегда считал себя человеком деликатным и не любил беспокоить других. Наверняка у полицейских нашлись бы заботы и поважнее, чем гоняться за мной, а теперь получалось, что я их отвлекаю. Нехорошо как-то.

Но дело есть дело, и сегодня я твердо намеревался снова добавить всем беспокойства.

Очевидно, что мне нужен был новый план. С использованием чужих старых дач было покончено; впрочем, недели через две — три с этим в любом случае пришлось бы завязать: весна уже добралась до середины, и в поселках стало бы слишком многолюдно и оживленно. Оставался лес.

В самом углу кладовой я отыскал старую армейскую палатку, которую приобрел для охотничьих вылазок с друзьями лет двадцать назад — когда и ружье — с какого-то военного склада, разворованного, согласно веяниям тогдашнего времени. Солдатская классика: большая, добротная конструкция из металлических стоек и брезента защитного цвета, весом чуть менее сорока килограммов, площадью с небольшую гостиную в дачном доме и высотой в центральной части больше двух метров. Проводить допрос ведьмы, ощущая спиной открытое пространство леса вокруг, я не хотел, а палатка вполне годилась в качестве камеры для дознаний. Да и крики будет хоть немного, но глушить, что тоже весьма актуально. Палатка была летняя, без пола, но я и не собирался в ней спать, а напротив — заниматься тяжелым физическим трудом. К тому же, внутри я был намерен установить некий источник тепла, необходимый, правда, для иных целей, нежели отопление моего импровизированного рабочего места.

Нужно было еще кое-что прикупить. Изменившиеся условия диктовали необходимость применения новых методов и инструментов: в лесу не было ни стульев, ни стен, к которым их можно прибить, ни твердой плоской опоры для стоп, да и молоток требовалось дополнить чем-то еще. В строительном гипермаркете я приобрел небольшой мангал, прекрасный набор стальных шампуров с деревянными ручками, запас древесного угля и полтора десятка толстых металлических прутьев длинной по полметра. Их я планировал использовать для фиксации рук и ног: вбить четыре штуки поглубже в еще не до конца оттаявшую землю и примотать к ним конечности скотчем и проволокой. Так еще удобнее: не надо тащить еще живую ведьму — да пусть даже и мертвую, все равно нелегко — вон из дома и заново привязывать где-то прежде, чем сжечь. Палатку убрал, бензином облил — и готово.

Найти подходящее место оказалось гораздо труднее. При всех достоинствах, моя старая «Волга» все же не джип, а лесные дороги на исходе зимы не отличались от бездорожья: те места, куда получалось заехать, были слишком близко от трассы, жилых домов и туристических баз, а забраться поглубже в лесные массивы не представлялось возможным. Исколесив весь север области до Приозерска, я почти отчаялся и уже был готов отказаться от первоначального плана и попытать счастья в городе, в подвале какого-нибудь заброшенного дома, но потом решил поискать в западном направлении. В итоге искомое обнаружилось довольно далеко, среди лесов и болот, по дороге на Шлиссельбург, не доезжая немного до моста через Неву, которая, удаляясь от Ладоги, течет здесь на юг, чтобы позже, описав широкое полукольцо, направиться на северо-восток, через город, в Маркизову лужу. Я съехал с шоссе на довольно ровный проселок, потом свернул еще на один, гадая, что буду делать, если недовольно рычащая «Волга» со скрежетом сядет днищем на комья мерзлой земли и я застряну тут — и хорошо еще, если сейчас и один, а не позже, со связанной ведьмой в багажнике. Но просека оказалась проезжей, и, выпрямляясь, через два километра упиралась в обрывистый, но невысокий берег лесной речки, узкой, кривой, с черной непрозрачной водой. Лес вокруг, которым заросло сонное болото, был малорослым, унылым, но очень густым: серые, кривые деревья тесно переплетались с кустарником, похожим на колючие шевелюры высунувшихся из трясины огромных кикимор. В километре от берега речки я нашел небольшую прогалину, пригодную для установки палатки, и закрытую от просеки дикими зарослями. Трудно представить, чтобы кому-то понадобилось заехать апрельской ночью на тупиковый проселок среди некрасивого, понурого леса; сюда и летом-то, я уверен, забирались лишь грибники, хотя вряд ли тут можно было собрать что-то, кроме поганок, водянистых больных сыроежек да бледных моховиков. Я посмотрел карту: до поселка с оптимистичным названием «Дружба» чуть меньше трех километров. Звуки человеческого крика в лесу разносятся всего на один. Лучше места нельзя и придумать.

Утро Великой Субботы, 11 апреля, было холодным и пасмурным. Такое постоянно случается в Петербурге: казалось бы, уже наступило тепло, и боязливое солнце все чаще выглядывает из-за туч, по мере сил согревая промозглый, нахмуренный город, но нет — снова серая хмарь, холод, тоска и ледяной дождь пополам с мокрым снегом. Будто бы ночью, в лабиринтах трущоб и мрачных, сырых подземелий происходит нечто противное самой сути природы, и нарушается естественный ход времен года, останавливается и со скрежетом вертится вспять механизм мироздания.

Весь день я провел дома. Под вечер набрал номер борделя «Фифа» с того же телефона, что звонил в первый раз. Ждать ответа пришлось так долго, что я успел испугаться: закрылись? Сменили номер? А может, сделали выходной ради грядущего праздника Пасхи?

— Здравствуйте, рады Вас слышать! — приятный женский голос, немного запыхавшийся. Вероятно, администратор просто отходила ненадолго куда-то.

Я поинтересовался, работает ли сегодня Дарина.

— Да, конечно, Дариночка на месте, — промурлыкала женщина. — Вы сейчас хотите приехать?

— Нет, позже, около одиннадцати.

— Хорошо, я записала. На часик, на два?

— Вообще-то, нет, — я замялся. — Видите ли, прошлый раз мне Дарина сказала, что такое возможно…Словом, я бы хотел взять на двенадцать часов. С выездом.

Пауза.

— Вы были уже у нас да? — уточнила администратор. Настороженно, или мне показалось?

— Да, конечно, у Дарины, и она сказала, что можно так…

— Хорошо, — согласилась женщина. — Тогда Вы к нам приходите к одиннадцати, я Дариночку предупрежу, от нас и поедете.

Я согласился и положил трубку. Конечно, было бы гораздо лучше встретить Белладонну на улице во избежание возможной встречи с администратором, но это могло вызвать ненужные подозрения. Ей самой я звонить не стал: личный номер понадобился бы на случай, если в нужный день ее не будет в салоне.

В десять вечера я вышел из дома. Город застыл, окутанный погребальными пеленами промозглой мглы. Воздух был сырым и холодным, будто в подземной пещере. Я подогнал машину поближе к парадной и стал неторопливо загружать багажник, очередной раз порадовавшись его размерам: длинный, толстый тюк с палаткой, четыре стальных прута, ящик с инструментами, топорик, мангал и шампуры, ружье. Подумал, что неплохо бы добавить пару бутылок водки, и тогда при возможном досмотре любому станет понятно — одинокий, немолодой мужчина выехал с палаткой, ружьем и мангалом отдохнуть от праведных трудов на природе. Конечно, связанная проститутка в багажнике будет несколько портить картину, но и это можно объяснить: в конце концов, у каждого свое представление необходимом.

Шучу, разумеется. Единственное, чего я боялся больше, чем случайных свидетелей, это обыска автомобиля сотрудниками полиции. Как показало весьма недалекое будущее, полностью разрушить мой план могли не только они.

«Волгу» я оставил в переулке: учитывая плитку, новые рамы в окнах квартир и автомобили, припаркованные у подъезда, в котором располагался бордель, во дворе наверняка были камеры наблюдения. Так что вошел я пешком и увидел, что к стоящим там недешевым машинам добавился мотоцикл: хищный, спортивный, с черно-красными бугристыми мышцами корпуса — как конь для наездника из преисподней, проводивший меня подозрительным взглядом прищуренных фар.

Белладонна — Дарина была уже одета и пребывала в превосходном расположении духа. Еще бы: выезд на двенадцать часов с беспроблемным, интеллигентным клиентом, которому даже секса не надо.

— Привет, а я тебя ждала, все думала, когда позвонишь!

Дарина разулыбалась мне улыбкой карусельной лошадки. Я криво ухмыльнулся в ответ и вытащил деньги. Сумма равнялась моей месячной зарплате на факультете. Затратное это дело, охота на ведьм.

Белладонна подхватила купюры и порхнула по коридору на кухню, где, видимо, располагался офис этого заведения. Я ждал у дверей, на всякий случай опустив голову и надвинув на лицо поля шляпы. Рядом стояли две пары мужской обуви. Из-за дверей одной из закрытых комнат доносились ритмичные наигранные стоны и характерный звук от шлепающихся друг о друга голых тел.

Дарина вернулась через пару минут. Застегнула короткую кожаную куртку, взяла меня под руку, и мы вместе спустились во двор.

— Машина, к сожалению, не представительского класса, — извинился я, покосившись на черно-красный спортивный байк.

— Ничего! — весело махнула ладошкой Дарина. — Главное, это компания хорошая, верно ведь?

Когда-то я это уже слышал.

Сначала я хотел сказать, что мы едем ко мне на дачу, и ударить шокером прямо на трассе. Но потом отмел эту мысль: везти Белладонну в салоне, пусть даже и оглушенную, было слишком опасно, а останавливаться на шоссе и затаскивать тело в багажник — немыслимо. В итоге я присмотрел гаражи неподалеку от выезда загород по маршруту нашего следования. Ночью с субботы на воскресенье там вряд ли чересчур оживленно.

Шокер ждал своего мгновения, притаившись в кармане.

Мы сели и поехали по улицам, погружавшимся в ночь. Белладонна начала говорить, едва пристегнула ремень: то ли действительно полагала, что мне интересно, то ли отрабатывала гонорар, а скорее всего, ей просто свойственно было трепаться без умолку. Предметом сегодняшних монологов стала ее профессиональная деятельность. Я молчал, иногда забывая поддакивать, и слушал, как она умудряется временами даже вступать сама с собой в диалог, полемизировать и смеяться над собственными шутками.

— Мне многие говорят, что у меня талант к общению. Вот даже наша хозяйка: она меня посылает встречать девочек, которые из других городов приезжают работать, потому что я улыбнусь, расскажу, объясню, что у нас хорошо, что ничего страшного нет…

— Я вообще читать люблю или музыку слушать. Вот остальные девочки, они обычно всякие шоу смотрят по телевизору, когда работы нет, а я наушники вставлю, чтобы не отвлекаться, и книжку читаю…

— Нет, ну а что такого-то? Мужчины ко мне приходят, рассказывают о работе, о семье, я их слушаю, даю советы. Кто виноват, что их жены с ними ни поговорить не могут, ни удовлетворить?

— Такой случай смешной был: пришел клиент на анальный секс, так я столько туда воды налила, пока готовилась, что потом иду по коридору, чай несу, а сама чувствую, что вот прямо сейчас вода из меня польется, и не остановить! Еле добежала до уборной, вот это было бы фиаско!

Тем временем, я заметил, что город неуловимо менялся. Он становился как будто просторнее, выше, светлее. Дождь и снег перестали; ночь из серой превратилась в прозрачную, серебряно-синюю. Улицы и проспекты раздались вширь и вперед, будто кто-то бережно разворачивал допрежде скомканный мир. Даже угрюмые дома приосанились, стали выше, смотрели бодрее, и походили уже не на упырей и зловещих покойников, что было делом обычным, а на почтенных, преклонного возраста граждан, что вот-вот сойдут со своих мест и, прихватив с собой уличные фонари, чинно отправятся на праздник…

Праздник! Пасхальная ночь! Странно, что я об этом забыл. А ведь думал еще, как удачно было бы допросить Белладонну на Пасху: если в дни церковных праздников стойкость ведьм ослабевает вместе с силами бесов, то когда, как не в главный праздник всего христианского мира, у меня будут наибольшие шансы выбить как можно больше сведений о зловещем ковене и месте проведения шабашей.

И вот надо же, совсем вылетело из головы.

По улицам шли и шли люди. По одиночке, группами, семьями, многие вместе с детьми. Человеческие ручейки текли по улицам и переулкам, сливались в поток на проспектах, чтобы вместе впасть в настоящее море у храма, сияющего золотом, серебром и багрянцем в торжественной праздничной ночи. Когда я проезжал мимо, ударили колокола, сначала отдельно, протяжно, по одиночке, словно неведомый музыкант лишь касался струн инструмента, проверяя их тон и настрой, а потом — все вместе, сливаясь в гармонии ликующих переливов. Небо освобождалось от туч, как от истлевшего савана смерти, и даже становилось выше и выше, как будто летящие ввысь перезвоны вздымали его, как бронзовые и медные столпы.

Вы знаете, что я не особо религиозен в традиционном понимании этого слова; конечно, если понадобится, я выдам убедительнейшую апологетику Церкви, но ходить туда…нет, не моё. Но когда в эту ночь я выехал на площадь у храма и сбавил скорость, объезжая по кругу сверкающее великолепие пасхальных огней, радостных людей и колокольного звона, то что-то произошло: словно бабочка коснулась сердца крылом. Я почувствовал себя так, как будто вымыл впервые за много лет почерневшее от пыли и грязи окно и взглянул сквозь него на окружающий мир; или открыл глаза, и оказалось, что все бывшее со мной раньше приснилось, а сейчас мне семнадцать, и это — лучший год моей жизни; или просто окатил лицо свежей, холодной водой, такой чистой, какой не было на земле сотни, а то и тысячи лет. Мне вдруг показалось, что все это для меня — сияющий храм и сам праздник — для меня лично, и мне просто нужно это принять, как принимают в дар счастье и жизнь.

Я посмотрел на девушку, сидящую рядом со мной.

— Даша.

— …а я просто представляю, что у меня муж, с которым я занимаюсь сексом четыре раза в день: утром, в обед, вечером после работы и ночью, может же быть такое?

— Даша!

Она заморгала.

— Что?

Не знаю, почему я сказал то, что сказал. Разумеется, ничего такого я всерьез предлагать ей не собирался, но слова просто вырвались сами:

— Может, не поедем никуда? Сегодня Пасха, хочешь, пойдем на крестный ход, со свечками постоим, даже можно не заходить внутрь храма, просто посмотрим? А я потом тебя обратно отвезу.

Белладонна изумленно вытаращилась на меня и рассмеялась.

— Нет, ты что, зачем?! Я вообще Церковь не люблю. Мне кажется, главное, чтобы у человека была вера в душе, а кто во что верит, это неважно. А в Церкви этой только деньги собирают и все: вот, посмотри, сколько народу! И представь теперь, что они все даже просто по сто рублей положат на пожертвования какие-нибудь и свечки купят! А потом удивляются, почему у батюшек этих такие машины шикарные! Причем сами-то священники наверняка ни во что не верят, просто бизнес делают, и все!

— А еще в спецслужбах работают и доносы пишут.

— Вот! — радостно согласилась Дарина. — Точно! Давай, поехали к тебе, а то у нас время считают с момента, как ты меня забрал.

— Как скажешь, Даша. Как скажешь.

Я свернул на проспект и прибавил скорость. Бабочка улетела. Дверь, приоткрывшаяся было в празднично убранную залу, полную веселых гостей, снова закрылась, и ходу в нее мне не было. У меня своя служба и своя работа.

Дарина говорила без умолку всю дорогу, но, когда город остался почти позади и в темноте впереди замаячили гигантские опоры и конструкции окружной дороги, примолкла и беспокойно завертела головой. Я искоса посматривал на нее.

— Далеко еще? — спросила она.

— Нет, почти приехали, — ответил я. — Сейчас только машину в гараж поставим, а до дома дойдем пешком, не возражаешь? Там близко, пять минут.

Она промолчала.

Гаражи растянулись по огромному пустырю, как бескрайний приземистый лабиринт, в котором заплутал бы и Тесей, хоть с клубком Ариадны, хоть без него. Шлагбаум на въезде отсутствовал, камеры наблюдения тоже, пропусков не требовалось, а полупьяный и полуслепой пенсионер-охранник в своей будке если и смотрел куда-то, то только в экран телевизора. Я почувствовал, как напряглась Дарина. Молчание стало тревожным.

— Ну вот и гаражи, — сказал я неестественно бодро и свернул к въезду.

Белладонна заерзала.

— Слушай, а давай я тебя у ворот подожду, пока ты машину ставишь? Дождя нет, покурю заодно, а?

— Да здесь рядом совсем, один поворот, и все.

Ее руки нервно стиснули сумочку. А если там оружие? Газовый баллончик, нож или травматический пистолет?

Нужно было спешить. За ворота я до этого не заезжал, и теперь торопливо забирался все глубже и глубже, петляя мимо низких бетонных стен и ворот, выбирая место подальше от ослепительно ярких, бело-голубых фонарей.

— Ну скоро уже?!

Я пожалел, что на «Волге» нет центрального замка, который блокирует двери. Вместо ответа я еще раз крутанул руль, заезжая в узкий и относительно темный проезд между воротами гаражей, и тут Белладонна не выдержала.

— Слушай, я тебя все-таки на улице подожду, — быстро сказала она, рывком расстегнула ремень безопасности и схватилась за дверь.

Я выхватил шокер, приставил к ее шее за ухом и нажал на кнопку. Ударил разряд. Электрическая дуга вспыхнула, освещая вспышкой салон. Но вопреки ожиданиям, Белладонна и не подумала терять сознание: она задергалась, выгнулась, сдавленно закричала и, развернувшись, потянулась ко мне. От неожиданности я не успел среагировать, и через мгновение ее пальцы вцепились мне в руку, держащую шокер. Другой рукой она вырвала из сумочки большие портновские ножницы. Если бы не удар током, который замедлил скорость ее движений, я бы в лучшем случае остался без глаз. Я отпрянул, вырвался из захвата, прижал шокер к голове Белладонны и снова ударил. Раздался треск, как будто разом сломался десяток сухих веток. Запахло паленым. Дарину отбросило к дверце, но тело ее продолжало дрожать, будто в конвульсиях, а глаза уставились на меня ненавидящим взглядом.

И тут я понял. Аккумулятор. Наверное, усиленная мощность оружия приводила к тому, что заряд кончался быстрее, чем у обычного шокера — но откуда мне было знать, насколько его хватает в обычных, если раньше я не имел с ними дела?! Разумеется, никакой инструкции при покупке не прилагалось, но зарядное устройство в коробке лежало. Как же можно было не предусмотреть, что в самый ответственный момент в шокере может сесть аккумулятор и вовремя не зарядить?

Тем не менее, двух ударов хватило, чтобы Белладонна по крайней мере оказалась парализована. Я вытянул руку и третий раз пропустил электрический разряд через шею, на которой уже красовалось пятно от ожога. На этот раз помогло: ведьма дернулась и обмякла.

Времени на переживания не было. Да, ночь, выходной, гаражи, но действовать нужно было быстро и четко. Завести за спину руки и замотать скотчем. Связать ноги. Заклеить рот. Достать из сумочки телефон, выключить, убрать в карман. Туда же засунуть упавшие ножницы. Теперь багажник: я кое-как освободил место, выволок Белладонну из автомобиля, но, когда стал засовывать ее в багажный отсек, она опять открыла глаза, зашевелилась и замычала сквозь скотч. Вот ведь дьявольщина! Я снова вытащил шокер, уверенный, что с каждым разом толку от него становится все меньше и меньше, и жал на кнопку секунд пять или больше, пока ведьма в багажнике не затихла, свернувшись рядом с канистрами и тюком с палаткой.

Из-за поворота донесся приближающийся шум мотора. Я едва успел сесть за руль и тронуться с места, как мимо, разбрызгивая грязь в колеях, с ревом проехал большой черный джип с прожекторами на крыше. Оставалось надеяться, что водитель не успел в темноте различить марку и тем более номер моей машины, иначе меня ждет двухходовка от полицейских: установить последнее местоположение мобильного телефона жертвы, провести опрос свидетелей и — «Да, я видел серую «Волгу», мне еще странным показалось, что она стоит там в подобное время, и я записал номер, вот он».

По трассе до съезда в лес было чуть более тридцати километров. Я вел спокойно и аккуратно, дисциплинированно снизил скорость перед постом ДПС, и почти уже добрался до узкого бокового проселка, когда послышался стук. Сперва я подумал, что случилось неладное с автомобилем, но потом понял, что стучит связанная и закрытая в багажнике ведьма. Стук становился сильнее и чаще, а потом она забарабанила так, как будто хотела пробить борт машины насквозь. Я услышал звон рассыпавшихся шампуров, скрежет мангала, тяжелый удар упавшей на бок канистры. В этом адском стуке, грохоте и возне, раздававшихся у меня за спиной в то время, как я ехал в одиночестве по ночной трассе и собирался продолжить путь в темном лесу, было что-то невыразимо пугающее. Я сжал зубы, крепче вцепился в руль и почувствовал, как липкий пот пропитал едва не насквозь ленту надвинутой на лоб шляпы. В какой-то момент мне захотелось остановить машину на обочине, выйти, и, плюнув на осторожность, бить шокером Белладонну, пока она вновь не затихнет, но стук прекратился так же внезапно, как и начался.

Устала, подумал я. Поняла, что бессмысленно, и решила поберечь силы. Разумно.

Давешний снег припорошил серый лес неряшливым, тонким покровом. Шины оставляли глубокие черные следы на грязноватых белесых пятнах. Я доехал до прогалины и остановился так, чтобы освещать фарами место для палатки. Было совсем тихо, только капли срывались с ветвей и со стуком падали на прошлогодние гниющие листья.

Я осторожно открыл багажник и опасливо заглянул внутрь. Белладонна лежала неподвижно. Руки и ноги по-прежнему стягивали широкие клейкие ленты. Наверное, затаилась. Ну ладно. Пообщаемся позже, а пока впереди еще много работы. Я ухватился за брезентовый тюк и выволок его из багажника.

В одиночку поставить солдатскую лагерную палатку высотой больше двух метров и площадью метров в шестнадцать — это уже, без преувеличения, подвиг, даже если нужно просто натянуть тент, не делать никаких заглублений и не соблюдать строго всех правил. И вдвойне подвиг, если совершить его ночью, в лесной темноте, рассеиваемой только светом фар. Пальто пришлось снять, потом за ним последовал и пиджак, так что заканчивал я эту стройку в одной рубашке, насквозь пропитанной потом, в измаранных до колен, порванных брюках и в ботинках, похожих на два комка липкой грязи. Лишь через час я кое-как воздвиг кривоватый, но надежно закрепленный брезентовый тент, а ведь надо было еще вбить прутья, к которым я задумал привязывать руки и ноги пойманной ведьмы. В итоге, когда дело дошло до установки мангала, я в кровь стер себе руки, отбил молотком палец, вспотел, замерз, и устал так, что сомневался, удастся ли мне справиться даже со связанной Белладонной, которую пора было вынимать из багажника, где она провела уже два часа, тащить в палатку, привязывать и пытать.

Белладонна лежала все в той же позе. Я ухватил ее за ноги и начал тащить. Ни движения, ни звука. Я потянул. Тело было совершенно расслабленным и налилось мертвой тяжестью. Повернутое вниз лицо проехалось по неровному днищу багажника. Тут уж любой бы задергался, но Дарина не шелохнулась. Я выволок тело наружу, и оно безжизненным кулем свалилось у моих ног. Я почувствовал резкий, неприятный запах, и почти сразу заметил, что ведьма не дышит.

Я нагнулся и сорвал ленту скотча с ее лица. В воздух вырвалась застоявшаяся кислая вонь, и из приоткрытого рта ведьмы потекла, а потом густым комком вывалилась желтоватая густая жижа.

Белладонна умерла, захлебнувшись собственной рвотой.

Не знаю, почему это произошло. Возможно, я переусердствовал с шокером. А может, ее просто укачало, кто знает. Это не имело значения. Куда важнее было другое: она ничего уже больше не скажет. Все усилия были тщетны. Нить, ведущая к ковену, оборвалась и теперь, похоже, ее уже не удастся связать вновь. Я посмотрел на покосившуюся палатку, внутри которой торчала из мерзлой земли с таким трудом вбитая арматура, на стоящий рядом мангал, на свои руки, покрытые ссадинами и мозолями, и закричал. Мерзкая ведьма ускользнула от меня и оставила в дураках. Я в сердцах пнул лежащее тело, раз, другой, третий — оно только вздрагивало, как мешок, набитый старым тряпьем. Мне захотелось бросить все здесь, как есть, и уехать. Я уселся на край открытого багажника и долго сидел, переводя дыхание и собираясь с мыслями.

Затем встал и пошел разбирать палатку.

Ни в карманах, ни в сумочке Белладонны не нашлось ничего, что было бы похоже на ведьминский талисман, кроме, разве что, ножниц, но их она могла носить и для самозащиты. На всякий случай, я доехал до конца просеки и утопил в речке и сами ножницы, и сумочку со всем содержимым, кроме паспорта: его я оставил под примотанной к стволу чахлой осины табличкой «ВЕДЬМА». А еще я нашел деньги: в кошельке обнаружилась ровно половина из тех купюр, что я передал в качестве гонорара, и не было ничего зазорного в том, чтобы вернуть их обратно. Труп я все-таки сжег, как и полагается — уже под утро, в светлеющих сумерках. Оттащил на место, где в грунте остались четыре круглые дырки от металлических прутьев, надел на шею мешочек с травами, солью и воском, насыпал сверху угля из не пригодившегося мангала, облил бензином и бросил спичку. Туда же, как водится, отправил сделавший свое дело мобильник. Ее телефон я решил пока не выбрасывать: его содержимое было последней надеждой все-таки выйти на след подруг так нелепо скончавшейся Белладонны. К тому же, мне нужно было сделать звонок.

Я посмотрел, как горячее, злобное пламя пляшет на чернеющем трупе, как густой жирный дым поднимается между деревьев в рассветное небо и, когда мне ответил дежурный отдела полиции, сказал:

— Христос Воскресе!

Ответом было молчание. Я вздохнул и начал произносить обычный в таких случаях текст.

Глава 26

Колокольный трезвон бесил. Диана захлопнула приоткрытое окно, повернула ручку, но то тягучее, то разливистое завывание меди все равно проникало сквозь двойные пластиковые рамы. Она поселилась в этой квартире два года назад, намеренно выбрав новый дом на окраине, подальше от центра города с его раздражающим изобилием храмов, но вот, вездесущие попы добрались и сюда. Диана взглянула в окно: с двенадцатого этажа хорошо видны были люди, возвращающиеся из церкви со свечами, вставленными в банки и обрезанные бутылки: цепочки живых огоньков на темных дорожках в лабиринтах жилого квартала. Что же они все не угомонятся с этим своим звоном, если уже и народ разошелся? Интересно было бы попробовать подать в суд за нарушение ночной тишины: так-то уже третий час ночи. Впрочем, судиться — не ее метод. Да и вообще, есть дела поважнее.

Диана поморщилась, встала из-за стола, нажала кнопку на телевизионном пульте — и экран тут же засветился красным и золотым, а из динамиков понеслись многоголосые пасхальные песнопения. Она выругалась и принялась переключать каналы, пока не остановилась на каком-то комедийном шоу. Так-то лучше. Потянулась, разминая упругие мышцы обнаженного тела, и вернулась к столу, на котором стоял ноутбук. В темных глазах отразились голубоватые всполохи. Диана прищурилась, как большая кошка, высматривающая добычу: здесь и сейчас, в Социальной Сети, была ее охотничья территория.

Она не лукавила, когда говорила Артуру, что выполнить новый заказ будет опаснее и сложнее. Раньше она использовала как ресурс возможности Терции: у старшей подруги кроме сети фактически легальных борделей было еще одно смежное направление бизнеса — интимные услуги несовершеннолетних. В Озерках, в небольшом частном доме, скрытом за высоким забором, в обстановке строжайшей секретности работало с десяток девчонок от двенадцати до пятнадцати лет. Клиенты подбирались с чрезвычайной осторожностью, и попасть в этот клуб для избранных педофилов можно было только по рекомендациям, да и то после тщательных проверок — благо, полицейские связи Жанны давали такую возможность. Девочки были в основном из числа беспризорных, сбежавших из детских домов или от родителей — пьяниц, и, если время от времени одна или две уезжали и не возвращались, тревожится и искать их было попросту некому. Конечно, найди кто-то мертвое тело на свалке или в лесу, уголовное дело открыли бы автоматически, но с проблемой сокрытия трупов успешно справлялись бродяги из Виллы Боргезе.

Но теперь дело другое: требовалась девочка десяти лет. Девственница. На Жанну в этом вопросе можно было не рассчитывать, но вечером Диана на всякий случай заехала в «Фифу», спросить про тех новеньких, о которых Терция упомянула во время шабаша. Увы, под строгие требования клиента Дианы они не подходили. Жанна сразу сказала, что девочки порченые, но Диана не поленилась проверить — вдруг та просто пожадничала? — и по дороге домой заскочила в особняк в Озерках. Подруга не кривила душой. Дело было даже не в том, что девчонки уже распрощались с невинностью; и не в разнице в возрасте — в свои двенадцать обе были худенькие, недокормленные, без намеков на грудь и вполне сошли бы за десятилетних; дело было в лицах и выражениях глаз. Взрослый человек, ведущий образ жизни беспорядочный или порочный, довольно долго может сохранять цветущий и респектабельный вид. Иное — восприимчивые, как губка, дети. У девчонок были лица и голоса взрослых шлюх, повидавших в своей жизни всякое и переставшие всему удивляться. Совсем не детские лица. Конечно, со всем этим можно было бы поработать: грим, макияж, освещение, даже девственность восстановить — гонорар позволял, но Диана не хотела обманывать одного из своих самых крупных и надежных клиентов, причем второе качество было даже важнее, чем объемы и суммы заказов. Она не слишком хорошо разбиралась в технических тонкостях, но понимала достаточно, чтобы уяснить из презентации, которую провел для нее Артур в день их знакомства, что его организация использует в высшей степени мощные системы защиты. Ее партнер долго вещал про какие-то анонимайзеры, трассеры и подмаску сети, из чего выходило, что даже если специальные службы обнаружат надежно укрытый от посторонних в глубинах Сети сайт, на который Артур загружал свои специфические видеоролики, сумеют взломать его и ознакомятся с содержимым, то попытки выйти на местонахождения сервера приведут полицейских куда-нибудь в Сомали, в подвал здания, в который, кроме как путем войсковой операции, не пробиться. Все финансовые операции проводились в биткоинах, администраторы были защищены шифровальными протоколами, разработанными военными специалистами, и по всему выходило, что ни Артуру, ни его бизнес-партнерам ничего не грозит. Лично Диана больше верила в старые добрые взятки, которые защищали надежней любых достижений современных высоких технологий, но Артур заверил ее, что и с этим у них все схвачено. Да и суммы заключенных с Дианой контрактов косвенно подтверждали, что она имеет дело с серьезными людьми. Нет, рисковать потерей такого клиента было нельзя. Нужна невинная десятилетняя девочка — будет девочка.

К счастью, и тут технический прогресс мог помочь как нельзя лучше. Как, например, всего лет тридцать назад Диане пришлось бы решать такую задачу? Колесить по дворам и предлагать маленьким девочкам сесть к ней в машину, заманивая конфетами или котенком, вызывать подозрения, рисковать, шарахаться от родителей и милиции. С другой стороны, лет тридцать назад у нее не появилось бы в этом нужды: достижения цивилизации еще не сделали в то время возможным каждому, кто готов платить деньги, наслаждаться просмотром видео с настоящими изнасилованиями и убийствами малолетних, причем делать это без всякого риска, не выходя из уютного дома, и не пряча потом кинопленку куда-нибудь в сейф за картиной. В этом и заключается великий смысл прогресса: дать человеку все, что он только ни пожелает, пусть даже желания как правило сводятся к удовлетворению похоти и, временами, тщеславия.

Так что вечером того же дня, когда был получен заказ, в Социальной Сети появился еще один пользователь: тринадцатилетняя девочка по имени «Дина „Дикая Кошечка“ Герц». Изучение страниц малолеток показало, что они любят вставлять в имена вычурные и нелепые прозвища. Фамилию Диана напечатала наугад, а возраст выбрала, предполагая, что десятилетним девчонкам интереснее будет общаться с подругой постарше себя. К тому же, им это польстит. Тринадцать — в самый раз: старше ровно настолько, чтобы привлечь интерес, но не настолько, чтобы казаться инопланетянкой, как какая-нибудь шестнадцатилетняя старуха. Город она указала другой: ничего, если все получится, то Дикая Кошечка запросто сможет приехать в гости к своей новой подруге. С фотографиями тоже проблем не было: они просто были утащены со страницы какой-то девчонки из сопредельной страны. Затруднение поначалу возникло только с самим процессом общения: Диана понятия не имела, как разговаривают сейчас десяти- и тринадцатилетние дети. Более того, она не знала, как вообще происходит общение между нормальными детьми, ибо сама такой никогда не была.

Двадцать восемь лет назад, в роддоме большого города на юге страны, в интеллигентной семье главного инженера большого завода и переводчицы с итальянского родилась долгожданная девочка. Пока обессиленная, но довольная мать лежала на родильном столе, а счастливый отец мчался в больницу с работы, купив по дороге букет белых лилий и роз, ничем не примечательная акушерка вынесла новорожденную из палаты, зашла на минутку в кладовку и там, среди швабр, полок с чистящими средствами и висящих на стенах халатов, посвятила девочку Сатане. Дело это нехитрое, занимает не больше минуты, если знать, что говорить и что делать при этом. Наверное, акушерка тоже хотела, чтобы ей было чем похвастать на шабаше местного ковена, а может, была одиночкой и просто улучила момент покрестить первого попавшегося младенца во имя своего Господина. Как бы то ни было, дело было сделано. Родители новорожденной иным Крещением не озаботились, ибо были людьми образованными, прогрессивными и чуждыми предрассудков. Они дали девочке красивое имя античной богини, а через четырнадцать лет отказались от дочери, с облегчением сдав на попечение государству в интернат для трудных подростков, а потом для верности еще и переехали в другой город, опасаясь того, что Диана может найти их, а найдя, не оставит в живых.

Основания для таких опасений у них были. С ранних лет в девочке проявилась странная, вовсе не детская, жестокость и агрессивность. Она не отрывала крылья жукам или мухам, не мучала домашних животных, но терзала и била своих сверстниц, а особенно сверстников. Девочки могли отделаться унизительными и непристойными издевками, испорченной одеждой, на худой конец, синяком, но могли избежать и такого, если делали, что им говорят, и не докучали Диане. Зато мальчишек она колотила нещадно, с самого раннего возраста, причем била так, как могут бить только очень злые и беспощадные взрослые: расчетливо, изо всей силы, по уязвимым местам, не пугаясь крови и слез. Детские книги Диану не интересовали, детские игры — тем более, а куклы занимали только постольку, поскольку им можно было придумывать разные пытки и казни. В школе Диана училась почти исключительно на «отлично», но учебные заведения приходилось менять регулярно, начиная с пятого класса: например, из-за сломанных при падении с лестницы ног учителя математики, занизившего, как показалось Диане, оценку за четвертную контрольную; или из-за двух попавших в больницу мальчишек, задумавших проучить несносную забияку, подкарауливших ее после школы, и получивших в итоге раздробленный ударом локтя нос, вывихнутую кисть руки, сломанное колено и ранение живота, нанесенное иглой «козьей ножки». От серьезных неприятностей с полицией спасало то отсутствие прямых доказательств вины, то возраст, то, как в последнем случае, ссылка на самозащиту. Разговоры родителей не помогали: Диана относилась к ним, как к чужим, с младенческих лет, воспринимая словно работников социальной службы, обязанных обеспечить ее необходимым — не более. А единственная попытка наказать вконец отбившуюся от рук дочь, которую предпринял отец, когда Диане было одиннадцать, завершилась ничем: девочка просто посмотрела на него своими большими, почти черными глазами, и воспитательный пыл у отца пропал раз и навсегда. Мучения родителей, живших под одной крышей с жуткой, пугающей их, молчаливой, жестокой девицей, достигли кульминации, когда той исполнилось четырнадцать. Ее одноклассница заявила, что была изнасилована Дианой прямо во время урока, в туалете третьего этажа, причем случилось такое не в первый и не во второй раз. Стремительное и бурное расследование инцидента привело к тому, что скоро за столом в кабинете директора — а потом и в других кабинетах — сидело пять или шесть заплаканных, перепуганных девочек, которые под озабоченными, серьезными взглядами взрослых поведали такие подробности сексуального насилия и домогательств, продолжавшихся уже больше года, что у матери Дианы проступила ранняя седина, а у отца случился инфаркт. Едва оправившись от потрясения, они подписали отказ от родительских прав и больше никогда не видели дочь. Что, несомненно, было им только на благо: девочка росла и проявляла себя уже по-взрослому. Через полтора года, ровно в день шестнадцатилетия, она заколола директора интерната для трудных подростков заточкой, сделанной из сломанной алюминиевой ложки. Официальная версия — из-за покушений на ее девичью честь. Суд принял во внимание, что убитому было чуть больше семидесяти лет, из которых он полвека отдал педагогике, а также характеристики и послужной список Дианы, и вскоре она сменила интернат на настоящую колонию для малолетних преступников. Неизвестно, как сложилась бы дальше ее судьба, если бы талантливой девочкой не заинтересовались рекрутеры неофициальных силовых структур. Из мест заключения Диана переместилась в тренировочный лагерь, а потом приступила к работе: опасной и трудной, как будто не видной, а если и заметной для обывателя, то только в виде результирующих заголовков резонансных статей, множащих версии и никогда не дающих ответов. С нанимателями своими Диана в итоге рассталась через шесть лет, отработав долги за свободу и скопив небольшой капитал, большой опыт и обширные связи, позволявшие зарабатывать на мотоциклы и вести бизнес с людьми, подобными Артуру. Но вот только никакие связи не могут научить разговаривать с десятилетними девочками на их языке, если тебе самой двадцать восемь и ребенком ты никогда не была.

Но все это компенсировалось умением быстро просчитать и понять человека, а еще способностью к языкам. «Дина „Дикая Кошечка“ Герц» вступила в полтора десятка девичьих групп и стала изучать материал. Очень скоро она была в курсе нехитрых музыкальных пристрастий, непритязательных интересов, а чтение многочисленных комментариев помогло научиться писать примитивно, безграмотно, но с использованием популярных словечек и междометий, которые рождаются из опечаток и криворукости, а живут благодаря стадному инстинкту подражательства.

Ахах, не так уж это и сложно, как по мне.

Можно было приступать к поиску жертвы. Десятилетних девчонок из Петербурга в Социальной сети было пруд пруди. Поисковый модуль тактично не позволял указывать возраст менее четырнадцати лет, зато можно было вводить, например, номер школы, не говоря уже о тех же группах, где Диана с удивлением увидела даже первоклассниц, у которых в графе «семейное положение» на странице значилось «в активном поиске». Впрочем, годилась не всякая десятилетка. Нужна была та, у которой родители достаточно беспечны, бестолковы и заняты по большей части собой, чтобы не следить, кто и как общается с их ребенком в Сети. Такие могут и погулять отпустить во двор затемно, и поехать с ночевкой к новой подружке, особенно если им позвонит ее мама и успокоит, заверив, что все под контролем. Очень скоро Диана нашла верный признак того, что ни папа, ни мама не следят за детской страницей: под фотографиями десятилетних девчонок то и дело попадались комментарии от взрослых и явно посторонних мужчин, как правило, лет сорока. «Ты прекрасна!», «Божественно!», «Настоящая красотка, на обложку глянца!» и все в таком роде. Диане были чужды сантименты, она не знала и знать не хотела, что такое семья, но простой здравый смысл подсказывал, что после таких комментариев отец, например, должен был как минимум удалить к чертям страницу дочери из Социальной Сети и запретить ей выходить в интернет, а как максимум — навестить комментаторов с бейсбольной битой или двустволкой. Однако по большей части ничего этого не происходило, и школьницы, едва только закончившие младшие классы, продолжали выкладывать фотографии и общаться неведомо с кем, вежливо отвечая на льстивые восторги «Спасибо!» и «Очень приятно!». Диана даже заволновалась: того и гляди, бродячие сетевые педофилы — любители всех расхватают.

В итоге страниц девочек, отвечающих всем параметрам поиска, набралось три десятка. Тринадцатилетняя Дикая Кошечка из Москвы написала всем сообщения с приветом и комплиментами и стала ждать.

Ответили двадцать две.

Голая молодая женщина со смуглой кожей, покрытой узорами татуировок, сидела в полумраке перед компьютером и думала над следующими посланиями. Дружить она не умела, болтать попусту тоже, и приходилось импровизировать.

К четырем часам утра разговор уверенно поддержали восемь девчонок, которых Диана сочла наиболее перспективными: значит, родителям все равно, что ребенок не спит до утра и сидит в Социальной Сети. Пятеро сообщили, что папа с мамой еще не вернулись из церкви. Диана задумалась: с одной стороны, показательно, что озабоченные благочестием родители знать не желают, чем занят ребенок, пока они со свечами в руках маршируют по кругу возле храма, с другой — они вряд ли отпустят дочь погулять или на ночевку к незнакомой им виртуальной подруге. Таким образом, определилась тройка лидеров: светленькая, голубоглазая Катя, хорошенькая, как куколка из позапрошлого века; не по годам вытянувшаяся, насколько можно было судить по фотографиям, кудрявая Света; и темноволосая, полноватая Маша. Маша была некрасивой, а в Свете могли заподозрить тринадцатилетнюю, так что — та-дам! — в финал выходит Катя, а прочие отправляются на скамейку запасных, на случай, если с кукольной Катей ничего не получится. Надо будет по-дружески предупредить ее, чтобы опасалась всяких мужиков, восхищающихся в комментариях.

Диана удовлетворенно потянулась, заведя руки за спину, так что большая упругая грудь с наколотыми вокруг сосков остроконечными звездами, коснулась клавиатуры. Колокола за окном наконец стихли. На экране телевизора юмористов сменила группа разнополых недорослей, пререкающихся в комнатах общежития и выясняющих отношения у костра. Катя, Маша и Света вместе с прочими новыми подружками Дикой Кошечки покинули Социальную Сеть. За окном темно-синее небо светлело, расцветая лазоревым краем. Пойти спать или, может быть, прогуляться? Наверное, лучше немного пройтись: привычное к движению тело требовало разминки после долгого сидения на одном месте. Как эти дети выдерживают перед компьютером по несколько часов кряду? Диана встала, закинула руки за голову, разминая затекшую спину, и тут телефон на столе ожил тревожными трелями. На экране, как проблесковый маяк, мигало имя: ЖАННА.

Звонок в половине шестого утра — всегда знак беды. В два, в три часа, даже в четыре могут звонить подгулявшие бывшие или приятели, приглашая присоединиться к попойке. В половине шестого звонят только затем, чтобы сообщить дурные известия.

Диана взяла трубку.

— Жанна? Что-то случилось?

— Рада, что у тебя ничего не случилось, — ответила Жанна. Голос был заспанным, сиплым.

— В смысле?

— Проверка связи. Обзваниваем всех наших.

Жанна помолчала и пояснила:

— Двадцать минут назад кто-то позвонил в полицию, чтобы сообщить про обгоревший труп в лесу. И добавил при этом, что снова сделал за них их работу.

* * *

Если человек говорит, что не умеет молиться, значит, он никогда не был в отчаянной ситуации. Даже не приближался к ней. Да что там, и просто в затруднительную не попадал. Верующие и атеисты сколько угодно могут сходиться в яростных спорах, предъявляя друг другу доказательства бытия Божия или отказывая Ему в существовании, но вот, лучшее подтверждение того, что Он есть, заложено в нас самих. Ибо на краю гибели, лишенный надежды, в страхе и в одиночестве, всякий взмолится одинаково: «Господи, помоги!»

— Господи, помоги! — еле слышно прошептал Николай и прислушался.

Издалека, словно из другого мира, до унылых каменных корпусов психиатрической клиники доплывал величественный перезвон колоколов Свято-Исидоровской церкви. Так, верно, до несчастного моряка, оказавшегося на голых скалах необитаемого острова, доносится гулкий звук корабельных гудков и сирен проплывающего мимо в тумане огромного океанского лайнера. Сверкают огнями борта и палубные надстройки, сияют прожекторы на высоких мачтах, светятся уютным и желтым окна кают, и веселая публика шумит и смеется, радуясь бесконечному празднику. Кричи, сколько хочешь, надрывай горло — тебя не услышат. Корабль пройдет мимо, растворятся во мраке огни, стихнут, последний раз проносясь над волнами, басовые ноты гудков, а ты так и останешься на скале, никем не замеченный, не спасенный, только повторяющий, вперив недвижный взор в океанскую зыбь: «Господи, помоги!».

А может быть, все же услышат?..

Николай огляделся. Соседи по палате лежали недвижно, застыв в кататоническом забытье: один вытянулся как бревно, прижав напряженные руки к бокам, другой замер, приподняв над кроватью плечи и голову, будто опирался на невидимую подушку. Слышат ли они пасхальные звоны? Пытаются ли прошептать слова последней надежды?

— Господи, помоги! — повторил Николай и прислушался.

Давно перевалило за полночь. Точнее определить время не представлялось возможным: часов нет, за окном темнота, лишь колокольные звоны меняют тона и напев своих праздничных гимнов. Как узнать, скоро ли утро? Сегодня она еще не приходила, так может быть, обойдется? Вдруг его тихий, отчаянный шепот был услышан?..

Негромко скрипнула, приоткрывшись, белая дверь. Николай рывком приподнялся, так, что свело ослабевшие мышцы, вывернулся, насколько позволяли ремни на лодыжках и на запястьях, и уставился в медленно раскрывающийся дверной проем. Тусклая полоса света из коридора легла на пол, как истершийся половик. Николай задрожал от страха и напряжения, не в силах пошевелить губами, но отчаянная молитва воплем билась в груди.

«Господи…!»

Из коридора в палату бесшумно ступила Карина. Николай застонал. Из прокушенной губы по заросшему редкой щетиной подбородку потекла теплая вязкая струйка. Карина постояла немного, наклонив голову и будто прислушиваясь, и направилась к своему пациенту. В полумраке палаты она была похожа на привидение: светлое, размытое пятно халата, белый овал лица над ним, провалы больших темных глаз, гладко расчесанные на пробор и забранные назад черные, блестящие волосы. Она приблизилась к кровати больного, подвинула белый стул на металлических ножках и села. Николай замер, совсем как кататоники на соседних койках: мышцы спины окаменели, сведенные судорогой, глаза на застывшем в гримасе страха лице выпучились, в ужасе уставившись на медсестру.

— Христос Воскресе, — негромко сообщила Карина приятным, низким голосом.

Николай промолчал.

Карина отвернулась и стала смотреть в окно.

— Как красиво звонят колокола, правда? — спросила она. — Я всю ночь слушала. Сегодня большой праздник, ты знаешь? Самый главный, если точнее. Это у нас тут темно, пыльно, пахнет, как в склепе, где похоронили живых. А там, у них, церковь сияет огнями во тьме, люди, все веселые, нарядные, держат в руках свечи и подпевают хору. Так прекрасно, как в сказке. Вообще, все самые лучшие праздники отмечаются ночью, согласен? Рождество, например, или Новый год. И вот, Пасха. Лично мне Пасха нравилась всегда больше всего: в Новом годе какой смысл? Только лист календаря перевернуть, да и все. А в Пасхе огромный смысл. Ты был когда-нибудь в храме на пасхальной службе?

Николай не ответил. Не мог ответить.

Карина вздохнула.

— А я была несколько раз, еще девочкой. Нас, детдомовских, воспитатели водили на Пасху в храм неподалеку. Теперь, наверное, больше я в церковь на Пасху не попаду. Но как мне нравится этот праздник! И особенно колокольный звон. Если закрыть глаза и слушать, просто как музыку, то начнешь видеть картины. Я, например, вижу горы; огромные, седые горы, каких нет нигде в мире, похожие на грозовые тучи; они окутаны мглой, и там сверкают молнии, кустарник вспыхивает и пылает на склонах, а порой слышен голос, торжественный, грозный. И меня тянет туда, к этим горам, я хочу взобраться на них, но мне очень страшно. Вот, сейчас, слышишь, как меняется перезвон? Как будто небо раскрылось и стало видно и слышно, что там, за гранью. Попробуй закрыть глаза. Видишь что-нибудь?

Николай закрывать глаза не стал, а только отчаянно замотал головой. Он хотел было снова прошептать «Господи, помоги!», но губы не слушались, а из горла вырвался только надтреснутый сип.

— Да, не получается у нас с тобой разговор, — подытожила Карина. Она опустила руку в карман и достала огарок черной свечи. Пациент заскулил. Карина вытащила другой рукой зажигалку и положила палец на стальное колесико. Черные глаза уставились на Николая.

— Знаешь, чем отличается месть от наказания, Коля? Мести довольно того, чтобы обидчик страдал. А для того, чтобы состоялось наказание, необходимо осознание проступка. Говорят, так поступает Бог: мучает человека, пока тот не поймет, что именно делает не так. Ты веришь, что мы сотворены по образу и подобию Божию, Коля? Я верю.

Карина чиркнула зажигалкой и поднесла огонек к свече. Пламя лизнуло толстый черный фитиль, словно попробовав на вкус, и, довольное, с треском взметнулось вверх. Оранжево-красные сполохи отразились в черных глазах медсестры, как в окнах болотной трясины. Сероватый дымок побежал вверх и стал скручиваться под потолком в причудливую спираль.

— Я хочу, чтобы ты вспомнил, Коля. Все вспомнил, до последнего мига. И осознал, почему я делаю с тобой то, что делаю. Ты уж постарайся, ладно? А я помогу, чем умею.

Карина прикрыла глаза и забормотала. Серая струйка дыма задергалась, будто бы оживая, и стала подниматься и крутиться резвее. Колокола за окном стихли, а тишина продолжала звенеть, словно вибрируя в тон последних колокольных ударов. Серый дым закрутился в воронку.

«Господи, помоги! Господи, помоги! Господи, помоги!»

Карина задула свечу, встала и посмотрела на Николая. Тот дрожал крупной дрожью, на лбу выступил пот.

— Вспоминай, вспоминай, Коля, — сказала Карина. — Странно, конечно, что ты до сих пор не додумался, но это значит только, что совесть тебя не мучает. Спилась твоя совесть. А может, и не было ее никогда. Так что придется мне за нее поработать.

Спираль серого дыма свилась плотной змеей, качнулась и нырнула вниз, коснувшись лица Николая. Первый пронзительный крик прозвучал, едва только Карина закрыла за собой дверь.

Она дошла до поста, освещенного уютной настольной лампой, прислушалась к несущимся издалека воплям, удовлетворенно кивнула и села. Раскрыла книжку. До конца смены оставалось еще более трех часов.

Телефон зазвонил, когда за окнами коридора ночь начала выцветать, меняя аспидно-черный на грязно-серый. Карина взглянула на экран: «ЛЕРА». Взяла трубку.

— Привет!

— Карина, как я рада, что ты в порядке!

Голос Валерии был встревоженным и усталым.

— Да, у меня все хорошо, я на работе. А что случилось?

— Видишь ли…это, конечно, не точно…ничего толком неясно…но кого-то из наших убили.

Карина прикрыла глаза. Голос с горы, молнии в тучах, пылающие, как горящие села, кусты.

— Почему так решили?

— Был звонок в полицию. И, насколько я знаю, рядом с телом снова нашли ту табличку…ну помнишь…с надписью «ВЕДЬМА». Ты будь осторожна, когда домой пойдешь, ладно? Я позже перезвоню.

— Ладно. Спасибо, — сказала Карина и повесила трубку.

«ВЕДЬМА». Похоже, что тот, кто делает это, тоже знает различие между местью и наказанием.

* * *

— Точно не хочешь остаться? — спросила Виктория.

Валерия покачала головой.

— Нет, спасибо. Я лучше пойду.

Виктория пьяно ухмыльнулась. Она развалилась, полулежа, на диване в гостиной: спина опирается на один подлокотник, босые ноги крест-накрест закинуты на другой, короткий халат золотистого шелка небрежно запахнут поверх обнаженного тела — полы раскрылись едва ли не до самого паха, открывая длинные, стройные бедра, гладкая ткань расползается по груди, то и дело оголяя темный кружочек соска. Окна плотно закрыты; сквозь тройные с усиленной звукоизоляцией рамы снаружи не долетает ни звука, а плотные шторы не пускают свет ночных фонарей. Жаркий воздух пахнет сандалом, пряными травами и совсем чуть-чуть дымом; в камине пылает огонь, заставляя дрожать полумрак, рассеиваемый только напольной матовой лампой у входа в соседнюю комнату, да парой свечей на столе, огоньки которых отражаются в почти опустевшей бутылке вина и гладких стеклянных поверхностях стеклянных бокалов. Виктория потянулась к своему, с наслаждением допила золотистый напиток, и сказала:

— Да ладно тебе, куда ты пойдешь-то? Домой, сидеть перед телевизором? Давай лучше выпьем еще, и я мальчишек позову. Ты когда вообще в последний раз трахалась нормально?

Виктория подмигнула подруге. Валерия поморщилась. Вот обязательно так говорить, а? Она положила руки на подлокотники кресла.

— Ладно, Вика, если мы все уже обсудили…

Та небрежно махнула бокалом.

— Ну да, а что еще обсуждать. Я, честно, не понимаю, почему ты такая напряженная. Из-за девицы этой, что ли, которую дура Инфанта на шабаш притащила? Ну, бывает и такое, сама знаешь.

Валерия кивнула.

— Знаю.

— Так а что тогда? Упыря этого я убила. Понимаю, что ты перенервничала, да и мы все перепуганные были, но вот, кончилось.

Валерия вздохнула и посмотрела на большое зеркало над камином. Оно было старым, поверхность покрылась коричневатой патиной и чуть изогнулась, отчего комната в отражении была похожа на старую, потемневшую от времени фотографию позапрошлого века. Зеркало, как и камин, и некоторая старинная мебель — трюмо в прихожей, резной шкаф с застекленными дверцами, пару стульев — остались от предыдущих владельцев квартиры, а может быть, и от самых первых, живших здесь в те далекие времена, когда огромный доходный дом Комиссаржевских, построенный неподалеку от места, где некогда дышало смрадом бездонных трясин Козье болото, придавил собой замурованную в земле мертвую речку, где в непроницаемом мраке, плотном иле и грязи, чуть разбавленной сгнившей водой, покоилась старая ведьма. Впрочем, слово «покоилась» тут вряд ли уместно. Если верить Виктории, Бабушка выходила с ней на связь регулярно.

— А ты уверена, что это был именно он? Инквизитор? — с сомнением в голосе спросила Валерия. — Бабушка подтвердила?

Виктория недовольно фыркнула и поставила бокал обратно на столик.

— Я тебе говорила уже, — раздраженно заговорила она. — Я задала два вопроса. Первый — что делать с тем, кто убивает сестер. Ответ был однозначный — смерть. И второй, про эту рыжую, Алину. Тоже однозначный ответ: в ней есть сила. Бабушка так и сказала: «В ней сила».

— И Алина уверена, что тот, кого арестовала полиция, не был убийцей.

Виктория отмахнулась.

— Ну, это просто мнение. Неизвестно еще, что в ней за сила такая. Но готовить к посвящению ее нужно, и лучше не откладывать. Самое главное я уже сделала — сама, как всегда — а теперь будем заниматься рыжей. Как она тебе, кстати?

— Да нормально. Поживем — увидим.

— Нудная ты, Лерка, — сказала Виктория и зевнула, поправляя халат на груди. — Всегда такой была. Все тебе не так.

Валерия пожала плечами и снова посмотрела в зеркало. В его темном стекле отражение Виктории напоминало портрет аристократки минувшей эпохи, изысканно драпирующейся в шелка. Несомненно, такой она себя и видела. Уж точно не вульгарной подвыпившей теткой, у которой то и дело из-под халата вылезают голые сиськи.

Валерия встала.

— Все, я пойду. Веселого вечера тебе!

Виктория лениво помахала рукой.

— Пока. Дверь захлопни сама, мне вставать лень.

Она наполнила свой бокал остатками вина, пригубила, слушая, как возится в прихожей подруга, натягивая сапоги и пальто. Потом хлопнула дверь, отрывисто щелкнул язычок замка. Все, наконец-то свалила.

Виктория слезла с дивана, потянулась и направилась в спальню, выключив по дороге лампу. Вернулась оттуда с черной книжечкой и небольшим пучком трав. Присела возле камина, посмотрела немного и бросила травы в огонь вместе с щепотью серого порошка. Пламя вспыхнуло ярче, затрещало, в дымоход ринулись рыжие искры, а комнату стал наполнять легкий, сизоватый дымок: он пах жарким летом, согретой травой и еще — раскаленным железом. Виктория раскрыла книжечку на заложенной красной тесемкой странице и медленно, нараспев, прочитала несколько слов. Потом улеглась обратно на диван и стала ждать.

Комнату заволакивало пахучей дымной пеленой; она обволакивала стены, предметы, кружилась под потолком, и наполняла голову приторным, теплым дурманом. От живота медленно растекалось по бедрам, приятное, волнующее томление. Виктория распахнула халат; пальцы заелозили по сладко занывшему телу, коснулись кончиками нежной плоти, ощутив влагу и жар. Дверь в спальню бесшумно открылась. Две тени скользнули в гостиную, приблизились к ложу Княгини Ковена; в мерцающем свете свечей и каминного пламени заблестели смуглые, смазанные маслом мускулистые тела двух наголо бритых мулатов, похожих, как близнецы. Возбужденные крепкие пенисы упруго вздымались, маяча перед рельефными кубиками мышц живота.

— Да, — прошептала Виктория. — То, что нужно, да…