Зеркальный человек Кеплер Ларс

73

Мартин обогнул церковь Хедвиги Элеоноры и спустился к Нюбруплан. Бродяга задрал лапу на распределительный шкаф, обнюхал землю возле урны. Свет витрин играл на его черной шерсти.

Дожидаясь, пока собака сделает свои дела, Мартин заглянул в магазинчик, где продавались игровые приставки и все для курения, и стал читать анонсы вечерних газет.

Первая полоса «Экспрессен» извещала о способах похудеть, однако внимание Мартина привлекла второстепенная новость о Йенни Линд.

«Единственный свидетель преступления — психически больной человек».

Мартин понимал, что свидетель — это он сам, и знал про свои проблемы с психикой, но все равно видеть себя в газетном анонсе было очень странно.

Он повел пса дальше, к Гамла Стану, но на мосту Стрёмбрун Бродяга лег возле перил.

Под ними текла темная вода.

Мартин опустился перед псом на колени и взял его тяжелую голову в ладони.

— Ну что с тобой? — Он поцеловал Бродягу в нос. — Устал? А я думал, у нас сегодня долгая прогулка.

Собака, дрожа всем телом, тяжело поднялась и повернула назад, но через несколько шагов снова остановилась.

— Поедем на метро? Поедем, малыш?

Бродяга сделал еще пару шагов и снова лег.

— Я тебя понесу.

Мартин подхватил собаку на руки, вернулся через весь мост и пошел вдоль Королевского сада.

В аллее курили, болтали и смеялись какие-то подростки, а в нескольких метрах от них, в темноте под деревом, стояли два маленьких мальчика с истощенными лицами и фарфоровыми глазами.

Мартин резко свернул вправо и пересек дорогу. У входа в метро он опустил Бродягу на землю.

— Что-то ты растолстел, — сказал Мартин и торопливо оглянулся на парк.

Автоматические двери закрылись за ними, и Мартин остановился у входа на эскалатор. По спине прошел мороз, и Мартин снова оглянулся.

Двери дрогнули — в тридцати метрах под землей прошел поезд — и разъехались, хотя за ними никого не было.

Когда двери снова закрылись, Мартин увидел на улице, в темноте, маленькую фигурку. Человек смотрел прямо на него.

Фигурка расплывалась в глазах, быстро дрожала.

Внизу снова раздался грохот: к станции подходил очередной состав.

Двери разъехались, но мальчика за ними уже не было.

Может быть, он прижался к стене у дверей.

Короткий эскалатор доставил Мартина к турникетам. Тот приложил карту и заторопился к следующему эскалатору.

Бродяга, тяжело дыша, лег у его ног.

Второй эскалатор был высоким и крутым, и Мартин не видел, что там в конце.

Держа Бродягу за ошейник, Мартин чувствовал, как от вдохов натягивается кожа.

Они спускались, и навстречу им дул теплый затхлый воздух из тоннеля.

Механизм работал с таким звуком, будто что-то пережевывал.

— Скоро спустимся, — сказал Мартин — ему стал виден конец лестницы.

Он всмотрелся и понял, что внизу его кто-то поджидает.

До конца лестницы было еще далеко, и Мартин видел только две босые детские ноги в грязи.

Эскалатор полз вниз, над головой проплывала череда светильников на потолке.

Ребенок сделал шаг назад.

Раздался грохот и скрежет, на станции останавливался состав.

Мартин поднял Бродягу на ноги и велел ему приготовиться: сейчас они сойдут с лестницы.

Ребенок исчез.

Мартин понимал, что виной всему его болезнь, но никак не мог осознать, что мальчиков в действительности не существует.

Светящееся табло извещало, что следующий поезд прибудет через одиннадцать минут.

Мартин с Бродягой ушли в самую глубину безлюдной платформы и там остановились. Мартин присел на красный пожарный шкаф, а Бродяга улегся на пол.

Мартин оглядел пустую платформу.

По краю платформы, обозначая опасный участок, тянулась полоса из белых плит.

Услышав быстрые шаги босых ног, Мартин поднялся и обернулся, но никого не увидел.

От рельсов исходило тонкое электрическое пение.

На Мартина накатил страх.

Металлическое пощелкивание походило на тихий треск льда на озере.

Вспомнилось, как он лежал на животе посреди белой равнины и всматривался через прорубь в воду.

Два крупных гольца осторожно приблизились к поплавку из темноты и снова скрылись.

Задрожало стекло станционных часов.

До поезда всего четыре минуты, он вот-вот подойдет.

Оставив Бродягу лежать, где лежит, Мартин подошел к краю платформы и заглянул в темный изгиб туннеля.

Между стенами отозвались тяжелые шаги и звяканье ключей. Мартин прищурившись, взглянул в сторону эскалатора, но на платформе было пусто.

Может, кто-то прячется за автоматом с конфетами? Мартину показалось, что он видит плечо и изжелта-бледную руку, но он понимал, что ему, скорее всего, только кажется.

Глухой вибрирующий гул нарастал, мелкий мусор и пыль пришли в движение.

Мартин смотрел на свои ноги на краю платформы.

Внизу темно поблескивали рельсы, шпалы и камешки.

Мартин поднял взгляд. По ту сторону зияния, на грубой шероховатой стене темнела его собственная тень.

На ум пришли острые скулы и крепко сжатые рты мальчиков. У старшего сломана ключица, и плечо косо повисло.

Мартин подошел еще ближе к краю и снова заглянул в туннель. Далеко в темноте светилась красная лампочка.

Лампочка мигнула — кто-то на секунду заслонил ее.

Ритмичный стук усилился, приближался поезд.

Мартин снова взглянул на неровную стену. Тень показалась ему шире, чем минуту назад.

Внезапно от нее отделилась еще одна тень.

Мартин понял, что кто-то прятался у него за спиной, и не успел он обернуться, как кто-то сильно ударил его между лопаток, и Мартин полетел на рельсы.

Он упал на колени, выставив руки и до жгучей боли ссадив ладони о жесткие камни. Поднялся, повернулся, поскользнулся на гладком рельсе.

Прямо на него, гоня перед собой нечистый воздух, надвигался поезд.

Мартин попытался взобраться на платформу, но окровавленные ладони соскальзывали.

В ушах гремело, пол под ногами дрожал.

Мартин заметил желтую металлическую табличку «Провода под напряжением», поставил ногу на нее, оттолкнулся, перебросил тело на платформу и откатился в сторону. В ту же секунду рядом с визгом и скрежетом затормозил поезд.

74

Белая штриховка пролетала по дороге рядом с машиной, колеса гудели. Правая рука Йоны покоилась на руле. В солнечных очках отражалось летнее небо, мелькавшее сквозь верхушки ельника.

Судебно-психиатрическая клиника Сетер располагалась между Хедемурой и Бурлэнге, в двадцати милях к юго-западу от Стокгольма.

Пациенты отправлялись сюда со всей страны по приговору суда; сюда же ехали пациенты, требующие специального лечения.

Мартин подслушал, как Примус обсуждает с Цезарем убийство Йенни. От Ульрики полиции удалось узнать, что Примуса надо искать в «Орлином гнезде».

Йона успел провести всего один допрос, а потом Примус сбежал.

Примусу явно нравилось увиливать от вопросов и давать загадочные ответы.

Нарциссически высокомерный Примус считал, что контролирует ход допроса, и явно поджал хвост, поняв, что случайно проболтался.

Благодаря ему Йона получил первую ниточку, которая действительно может привести к Цезарю.

За последние шестьдесят лет ни суды, ни судебно-психиатрическая экспертиза не помещала человека по имени Цезарь ни в одну шведскую клинику.

И все же Йона понял, что Примус, говоря об Освенциме, имел в виду Сетер.

Не исключено, думал Йона, что все произошедшее «Орлином гнезде» стоило этой маленькой детали.

До допроса Цезарь был просто именем, но теперь Йона знал точно: этот человек когда-то лечился в Сетере.

Как Примус описывал Цезаря во время того короткого допроса: Сатурн, Леопольд, дарвинист, Чад, патриарх?

Все эти имена указывают на деспотизм и мужественность в превосходящей степени.

Йона свернул с шоссе номер шестьсот пятьдесят и въехал в Шёнвик. Мимо проплыл старый корпус Сетера. Тридцать лет назад его закрыли, а через тринадцать лет после закрытия строение еще и пострадало от пожара.

Похожая на какой-нибудь господский дом постройка выглядела как под снос: крыша провалилась, на окнах ржавые решетки. Входная дверь заложена, а с фасада отваливается, обнажая кирпичную кладку, штукатурка.

Сквозь листву пробивался солнечный свет. Йона сбросил скорость, заглянул в карту, повернул и остановился перед зданиями, в которых теперь размещалась клиника.

Большой больничный комплекс вмещал восемьдесят восемь пациентов; здесь работали сто семьдесят человек персонала.

Чувствуя жжение в зашитой ране, Йона вылез из машины. Он прошел рамку металлоискателя, сунул очки в нагрудный кармашек и предъявил удостоверение в регистратуре.

К Йоне вышла главный врач — высокая женщина лет сорока, черноволосая, с гладким лбом — и прикрепила ему к воротничку рубашки кнопку тревоги на случай нападения.

— Мы, конечно, в курсе, какими красками изображают Сетер… Всем сразу представляются пациенты, которых накачивают бензодиазепинами и психотропами… Гештальтисты, терапия страхов, психологи формируют вытесненные воспоминания, которых на самом деле не было…

— Не исключено, — заметил Йона.

— Критика часто обоснована, — продолжала врач. — Пробелы у старой школы психиатрии просто огромны.

Врач вставила карту в картридер, ввела код и придержала Йоне дверь.

— Спасибо.

— Конечно, мы далеки от идеала. — Женщина повела Йону по коридору. — Но мы стараемся стать лучше. Недавно уполномоченный по делам юстиции раскритиковал нас за принудительные меры. Но что делать с пациентом, который норовит вырвать себе глаза, стоит только ослабить ремни?

Врач остановилась возле маленькой кухни.

— Кофе?

— Двойной эспрессо, — попросил Йона.

Врач достала две чашки и включила кофеварку.

— У нас своя система ценностей, на ее основе мы разработали стандарты лечения. Оценка опасности — очень важный момент, мы постоянно совершенствуем шкалу рисков…

Оба взяли чашки, в кабинете врача уселись в кресла и какое-то время в молчании пили кофе. Наконец Йона поставил чашку на стол и начал:

— У вас здесь проходил лечение пациент по имени Цезарь.

Главный врач села за компьютер и залогинилась. После нескольких минут молчания она подняла глаза:

— Такого пациента не было.

— Был.

Врач пристально посмотрела на Йону, и на ее лице впервые появилась тень улыбки.

— Можете назвать его фамилию или личный номер?

— Нет.

— Когда, по-вашему, он здесь был? Я работаю здесь восемь лет, а все базы данных оцифровали лет двадцать назад.

— Другие базы есть?

— Не знаю.

— Кто из персонала проработал здесь дольше всех?

— Наверное, Вивека Грюндиг, она занимается трудотерапией.

— Она сейчас здесь?

— Думаю, да, — ответила главврач и куда-то позвонила.

Через несколько минут в кабинет вошла улыбающаяся женщина лет шестидесяти. Узкое лицо, седые, коротко стриженные волосы и голубые глаза.

— Это Йона Линна из Национального бюро расследований, — представила Йону главный врач.

— Полицейский? А я-то всю жизнь сохла по врачам, — улыбнулась Вивека, и Йона не удержался от ответной улыбки.

— Комиссара интересует, есть ли у нас базы данных пациентов, которые лечились здесь до оцифровки.

— Конечно, у нас есть архив.

— Мне надо отыскать пациента по имени Цезарь, — объяснил Йона.

Вивека опустила глаза, сняла с блузы волосок и снова встретилась с Йоной взглядом.

— Эта часть архива уничтожена.

— Но вы понимаете, о ком я говорю, да?

— Не совсем…

— Рассказывайте, — попросил Йона.

Вивека отбросила со лба седые волосы и взглянула на него.

— Это было, когда я только-только пришла сюда. О Цезаре я услышала довольно скоро, он проходил лечение в стационаре у доктора Густава Шееле.

— Что именно вы услышали?

Вивека отвела взгляд.

— Так, чепуху…

— Перескажите мне эту чепуху, — настаивал Йона.

— Я уверена, это просто сплетни. Ходили слухи, что Густав Шееле не хотел, чтобы старое здание закрывали. Он был одержим одним своим пациентом.

— Цезарем?

— Болтали, что Шееле влюбился в него, но это же так, слухи.

— Кто-нибудь знает, что происходило на самом деле?

— Спросите лучше Аниту, медсестру.

— Она работала в старом здании?

— Нет. Но она дочь Густава Шееле.

Йона проследовал за Вивекой к сестринскому посту, располагавшемуся этажом ниже. Сквозь стены доносились злые выкрики какого-то старика:

— Анита?

Женщина, стоявшая у холодильника со стаканчиком йогурта в руке, обернулась. Ей было лет тридцать пять; светлые, коротко стриженные волосы взлохмачены. Никакой косметики, если не считать синей туши, бесцветные брови и бледные полные губы.

Анита поставила стаканчик на стол, положила на него ложку и, прежде чем поздороваться, вытерла руки о штаны.

Йона представился. Не спуская глаз с ее лица, он изложил, по какому делу приехал. Первые морщины на лбу Аниты стали резче, и она еле заметно кивнула.

— Да, вы правы. У папы был пациент по имени Цезарь.

— Помните фамилию?

— При поступлении он не назвал фамилию, проходил как NN, но сам себя называл Цезарь… может быть, просто не знал, как его зовут.

— Пациенты часто забывают, кто они?

— Я бы не сказала, что часто, но случается.

— Мне нужно заглянуть в архив.

— Но он сгорел во время пожара. — Анита как будто удивилась, что комиссар об этом не знает. — Цезарь ведь проходил лечение в старом здании, это было в последние годы перед закрытием… а через несколько лет здание полностью выгорело.

— Вы уверены, что сгорело все?

— Да.

— Вы, наверное, были совсем маленькой, когда Цезарь лечился у вашего отца. И все-таки помните, под каким именем он значился.

Анита посерьезнела; казалось, она что-то обдумывает. Наконец она предложила:

— Давайте лучше присядем.

Йона поблагодарил Вивеку за помощь и устроился напротив Аниты на одном из высоких стульев, стоявших вокруг стола, на котором помещалась ваза с искусственными цветами.

— Мой отец был психиатром, — начала она и сдвинула вазу в сторону. — Я бы сказала, в основном фрейдистского толка. Он посвящал много времени научным исследованиям… особенно в последние десять лет перед кончиной.

— Он всегда работал в Сетере?

— Да. Но он сотрудничал с Академической больницей в Упсале.

— А теперь здесь работаете вы?

— Сама не знаю, как так получилось, — рассмеялась Анита. — Я здесь выросла, в профессорской вилле — таких много в деревянном городке. А теперь живу в пяти минутах оттуда… Какое-то время обитала в Хедемуре, но это тоже близко, каких-нибудь двадцать километров.

— Так часто получается, — улыбнулся Йона и снова посерьезнел.

Анита проглотила комок и сложила руки на коленях.

— Когда мне было лет двенадцать, папа рассказал, как Цезарь стал его пациентом… Как-то ночью папу разбудили голоса. Он встал и заметил, что у меня в комнате горит свет… какой-то молодой человек сидел на краю кровати и гладил меня по голове.

У Аниты покраснел кончик носа. Она задумчиво взглянула в сторону коридора.

— Что было потом?

— Папе удалось увести Цезаря на кухню — ясно было, что у него душевная болезнь… да он и сам об этом знал, потому что потребовал, чтобы его положили в клинику.

— Почему он обратился к вашему отцу?

— Не знаю. Папа тогда был довольно известен и принадлежал к тем немногим, кто считал, что излечить можно всех.

— Но почему Цезарь явился к вам домой, а не прямо в Сетер?

— В старом здании не вели приема, там людей размещали в самом крайнем случае… но мне кажется, папу заинтересовал случай Цезаря.

— Значит, он из любопытства смирился с возможной угрозой?

— Мне кажется, «смирился» — не совсем удачное слово.

— Лучший способ контролировать Цезаря — это отправить его как пациента в закрытое старое здание, — заметил Йона.

Анита кивнула.

— Раньше, когда человек сюда попадал, он терял все человеческие права. Никто ничего не проверял, и пациенты часто оставались здесь до самой смерти. Умерших кремировали и хоронили на кладбище при клинике.

— Что было с Цезарем дальше?

— Его выписали, и двух лет не прошло.

Йона рассматривал лицо женщины, рассеянное выражение рта, складки на лбу.

— Что именно исследовал ваш отец? — спросил он.

Анита глубоко вздохнула.

— Ну, я не психолог и не психиатр, я не могу объяснить его методы, но… главной темой отца были синдром деперсонализации и диссоциативное расстройство идентичности.

— ДРИ.

— Не хочу покушаться на славу отца, но многие говорят, что его взгляды на человеческую психику устарели, что они принадлежат другому времени. Одна из папиных теорий строилась на том, что преступника травмируют его собственные деяния, он страдает от диссоциаций самой разной формы… Я знаю, что отец писал работу, анализ клинического случая, о Цезаре. Работа называлась «Отражение».

— Отражение, — повторил Йона.

— Когда старый корпус закрыли, отец остался в нем. Пациентов оттуда перевели, но папа вел исследования все сорок лет своей клинической практики, собрал колоссальный архив… Однажды вечером загорелся распределительный щит, папа погиб, а результаты его труда оказались уничтожены.

— Примите мои соболезнования.

— Спасибо, — пробормотала Анита.

— Вы что-нибудь помните о самом Цезаре?

— А можно узнать, в чем дело?

— Цезарь подозревается в серийных убийствах, — объяснил Йона.

— Понятно. — Анита сглотнула. — Но я его только в ту ночь и видела. В детстве.