Зеркальный человек Кеплер Ларс
Анита задумалась, размешивая сахар в кофе.
— Есть фотография, где я в отцовском кабинете… у меня это единственная фотография с интерьером старого корпуса… она вам ничего не скажет.
— И все-таки я хотел бы взглянуть.
У Аниты покраснел кончик носа, и она достала из сумочки бумажник.
— На семь лет папа где-то раздобыл мне маленький медицинский халат. — Анита положила перед Йоной черно-белую фотографию.
На снимке семилетняя Анита с тощими косичками и в белом халате сидела за громадным отцовским столом, на котором громоздились толстые книги и стопки историй болезни.
— Чудесная фотография, — сказал Йона и вернул Аните снимок.
— Папа звал меня «доктор Анита Шееле», — улыбнулась она.
— Он хотел, чтобы вы пошли по его стопам?
— Думаю, да, но…
Анита вздохнула, и между медового цвета бровями образовалась глубокая морщина.
— Вам было лет пятнадцать, когда отец рассказал вам про тот ночной визит Цезаря.
— Да.
— Вы не спрашивали, что мог иметь в виду Цезарь, говоря «дети играют, мамы смотрят на них»?
— Спрашивала, конечно.
— И что он ответил?
— Папа дал мне почитать главу из его исследования, там говорилось о первичной травме Цезаря. Травме, связанной с матерью.
— В каком смысле?
— Исследование написано исключительно научным языком, — ответила Анита и бесшумно поставила чашку на блюдце.
Лоб у Аниты был в морщинах, словно она постоянно о чем-то размышляла, делая перерыв только на сон.
— Знаете, что я думаю? — спросил Йона. — Что вы продолжаете хранить отцовскую работу о Цезаре.
Анита встала, поставила чашку в раковину и молча вышла из кухни.
Йона стал рассматривать стоявший на столе радиоприемник с выдвижной антенной. За окном мелькнула тень какой-то птицы.
Вернувшись, Анита положила на стол перед Йоной стопку страниц в триста. Листы были сшиты красной ниткой, на первой странице неровными, отпечатанными на машинке буквами значилось:
ОТРАЖЕНИЕ
Психиатрическое исследование
Университетская больница, отделение психиатрии
Профессор Густав Шееле, стационар психиатрической больницы в Сетере
Анита снова села, положила руку на монографию и взглянула Йоне в глаза.
— Не люблю врать, — сказала она. — Я приучила себя отвечать, что после смерти отца все сгорело… почти все, на самом деле. «Отражение» он держал дома.
— Вы хотели защитить его.
— Это исследование явило бы миру все злоупотребления шведских психиатров, — без выражения ответила Анита. — Папа стал бы Минотавром, доктором Менгеле, хотя он пишет об интересных вещах.
— Мне придется позаимствовать у вас рукопись.
— Вам придется прочитать ее здесь, с собой вы ее не заберете, — с отсутствующим видом проговорила Анита.
Йона кивнул, глядя ей в глаза.
— У меня нет какого-то особого мнения об исследованиях вашего отца. Мое дело — найти Цезаря до того, как он убьет еще пару-тройку человек.
— Но это же просто описание клинического случая, — попыталась объяснить Анита.
— В исследовании содержатся прямые или косвенные указания на личность Цезаря?
— Нет.
— В нем указаны имена или адреса?
— Нет, ничего такого… текст почти исключительно теоретический. Все описанные примеры наблюдались только в стационаре… У Цезаря не было документов, и к нам он явился пешком.
— Там говорится о норках или вообще о разведении животных?
— Нет. Точнее… В одном месте Цезарь пересказывает кошмарный сон: он лежит в тесной клетке.
Анита провела рукой по шее и левому плечу, причем ладонь нырнула под платье.
— Цезарь явился к вам домой и потребовал, чтобы его положили в больницу, что было потом?
— Его отправили в стационар. Сначала давали довольно серьезные препараты, подвергли стерилизации — тогда это было нечто само собой разумеющееся. Ужасно, но делали именно так…
— И?
— Когда папа предположил, что у Цезаря диссоциативное расстройство личности, он снизил медикаментозную нагрузку и начал цикл собеседований, которые и легли в основу его исследования.
— Можете описать их в двух словах?
— У папы был очень убедительный тезис: Цезарь страдает от двойной травматизации. — Анита погладила рукопись. — Первая травма произошла в раннем детстве, Цезарю не было еще и восьми лет, потому что кора головного мозга формируется примерно к восьми годам… вторая травма имела место, уже когда Цезарь был взрослым человеком — незадолго до того, как он явился к моему отцу. Первая травма создает предпосылки к тому, чтобы человек начал делить себя на несколько личностей… но по-настоящему диссоциация разыгрывается только после второй травмы. Папа сравнивал случай Цезаря со случаем Анны К. — женщины, в которой обитали около двадцати личностей… среди них был слепой, и зрачки Анны К. во время медицинского обследования не реагировали на свет.
Йона быстро пробежал глазами краткое описание на английском языке и стал читать содержание.
— Читайте спокойно. В кофейнике есть еще кофе, — сказала Анита и встала.
— Спасибо.
— Если вам что-нибудь понадобится — я в кабинете.
— Позвольте задать один вопрос, пока вы не ушли.
— Да?
Йона вывел на экран телефона снимок норочьего черепа, увеличил изображение и показал Аните.
— Знаете, что это?
— Христос. Нет?
Анита всмотрелась получше и побледнела.
— Что думаете? — настаивал Йона.
Анита испуганно посмотрела на него.
— Не знаю, я… в «Отражении» написано, что, когда Цезаря на ночь запирали в камере, он по многу часов простаивал, раскинув руки. Как распятый.
85
Памела заперла за собой входную дверь и прошла в кабинет. Мартин снова поставил на мольберт большое полотно.
— Я пыталась тебе дозвониться.
— Я пишу. — Мартин взял палитру и подмешал в желтую краску немного красной.
— Ты сказал, что в четверг тебя в метро толкнули на рельсы. Йоне надо знать, на какой станции это произошло.
— Ты же говоришь, мальчиков не существует, — проговорил Мартин, медленно водя кисточкой.
— Я не хочу тебя волновать.
Мартин пожал плечами, отложил кисточку и посмотрел на Памелу.
— Меня толкнул Цезарь?
— Да.
— Это случилось на станции «Королевский сад»… я никого не видел, только слышал шаги за спиной.
Памела отправила Йоне сообщение и села в компьютерное кресло, стоявшее у рабочего стола.
— Деннис хочет, чтобы мы пока перебрались к нему в загородный дом, и я согласилась, но теперь полиция выделит нам специальную квартиру с охраной…
— Но…
— Нас отвезут туда сегодня вечером.
— Но меня нужно загипнотизировать еще раз, — вполголоса напомнил Мартин.
— Ты все равно ничего не видишь.
— Но он там, я знаю. Я слышал его голос.
— Цезаря?
— Мне кажется, я видел — на секунду его лицо высветилось…
— В каком смысле?
— Как при фотовспышке.
— Он фотографировал? — У Памелы холодок прошел по спине.
— Не знаю.
— По-моему, фотографировал. Может, попробуешь описать, что ты видел?
— Там было черно, и всё…
— Но ты считаешь, что Барк сможет вернуть тебя в ту секунду, со вспышкой… и ты успеешь описать Цезаря.
Мартин кивнул и встал.
— Я поговорю с Йоной, — сказала Памела.
Мартин достал из шкафчика коробку с собачьими лакомствами и отсыпал немного в пластиковую банку.
— Я выгуляю Бродягу, — сказала Памела.
— Что вдруг?
— Не хочу, чтобы ты выходил из дома.
Памела вывела полусонного пса в прихожую и стала надевать на него ошейник. Бродяга зевал.
— Запри за нами, — попросила она Мартина.
Памела захватила сумочку, вышла и открыла дверь лифта. Бродяга, сопя и помахивая хвостом, вышел следом.
Мартин закрыл и запер бронированную дверь.
Лифт, лязгая тросами, начал спускаться.
На лестничной клетке пахло нагретым кирпичом.
Памела вывела пса на Карлавеген, и они пошли в сторону Архитектурного института, где Памела когда-то училась.
Цезарь, размышляла Памела, может оказаться кем угодно, любым прохожим на улице. Она понятия не имеет, как выглядит этот человек.
Пока Бродяга обнюхивал водосточную трубу, Памела оглянулась: вдруг ее кто-нибудь преследует.
Какой-то худощавый мужчина смотрел в окно галереи.
Памела повела собаку дальше. Они миновали крутую лестницу у церкви Энгельбректа и пошли по газону. Бродяга задрал лапу на дерево и не торопясь проследовал дальше, к скале с гротом. Во время Второй мировой войны грот служил убежищем; сейчас там колумбарий, где люди хранят урны с прахом родных и близких.
Бродяга стал обнюхивать скальную стену.
Памела снова оглянулась. К ним большими шагами приближался мужчина, которого она заметила у галереи.
Это же Примус.
Памела инстинктивно потащила Бродягу за собой, в тень грота, и прижалась к закрытой двери.
Примус остановился и стал оглядываться; седой хвост мотался по спине. Бродяга пожелал выйти, но Памела удержала его, и он заворчал. Примус повернулся, прищурился на грот и сделал шаг в их сторону.
Памела старалась не дышать. Вряд ли Примус ее сейчас видит.
По улице проехал тяжелый грузовик, подняв сквозняк, от которого закачались ветки кустов.
У входа в грот пришли в движение листья и мусор.
Примус, рыская глазами, шел прямо к пещере. Памела открыла дверь колумбария и втащила Бродягу за собой.
В прохладном помещении пахло увядшими цветами и горящими стеариновыми свечками. Пол посыпан мелкими камешками, скальный потолок выкрашен белой краской.
Колумбарий оказался похож на библиотеку, только вместо стеллажей с книгами здесь стояли подобия архивных шкафов зеленоватого мрамора с сотнями закрытых ниш.
Памела, слыша, как хрустят под ногами камешки, быстро миновала первый ряд и свернула за второй.
Она опустилась на колени, обнимая Бродягу за шею.
Других посетителей Памела не видела, но стулья были выдвинуты, а в тяжелых чугунных подсвечниках горели свечи.
Дверь открылась; прошло довольно много времени, прежде чем она закрылась снова.
Памела уже надеялась, что Примус отступился, но тут хрустнули камешки. Человек медленно прошел несколько шагов и остановился.
— У меня вести от Цезаря, — объявил Примус, ни к кому не обращаясь. — Ему бы понравилось это место, он просто одержим своими крестиками…
Памела встала. На ум ей пришли кресты на пальцах Пророка.
Она так и видела его тело, покрытое крестами. Крестики были на стенах, на потолке, на полу.
Шаги приближались.
Памела заозиралась, пытаясь найти выход. Она обернулась, чтобы бежать; в этот момент Примус обогнул «шкаф» с нишами и оказался прямо перед ней.
— Отвяжись от меня!
— Цезарь не хочет, чтобы Мартина загипнотизировали еще раз, — объявил Примус и показал Памеле четкую полароидную фотографию.
Грязное лицо Мии освещала вспышка. Девочка выглядела измотанной и истощенной. Фотограф держал перед ней черное мачете. Тяжелое лезвие лежало у Мии на плече, а острие было нацелено ей в горло.
Памела сделала шаг назад, оступилась и уронила сумочку на посыпанный гравием пол.
— Он говорит, что отрубит ей руки и ноги, а раны прижжет, пусть живет в картонной коробке…
Примус шагнул вперед, и Бродяга залаял. Памела нагнулась, чтобы собрать высыпавшиеся из сумочки вещи.
Последний раз Бродяга лаял так много лет назад; он еще и бросился на агрессора. Примус попятился. Бродяга оскалил зубы и зарычал.
Памела схватила поводок и потащила Бродягу к двери. На улице Памела подхватила собаку на руки и побежала, не оглядываясь.
У двери подъезда она, задыхаясь, опустила собаку на землю, набрала код и втащила пса в подъезд, потом в лифт; они поднялись на пятый этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта.
Памела быстро заперла за собой и пошла по квартире, зовя Мартина.
Дрожащими руками она достала из сумочки телефон и набрала номер.
— Мартин, — осторожно отозвался муж.
— Куда ты делся?
— Мне надо попросить Барка, чтобы он загипнотизировал меня еще раз.
— Но тебе нельзя этого делать.
— Придется. Для меня это единственный способ все вспомнить.
— Мартин, послушай меня. Если Цезарь об этом узнает, он убьет Мию. Я серьезно. Он правда ее убьет.
— Потому что он боится… он знает, что я видел его. Видел, когда сверкнула вспышка.
86
Эрик сидел в тени большого дуба. На шатком садовом столике помещался ноутбук. Эрик пытался писать главу о клиническом групповом гипнозе.
Калитка открылась и закрылась. Эрик поднял глаза. Мартин как раз выходил из-за угла, направляясь к приемной, и они встретились взглядами.
Мартин пошел к Эрику. Прежде чем поздороваться, он провел рукой по волосам и оглянулся через плечо.
— Простите, что явился без предупреждения. Может, у вас найдется время…
Мартин вдруг замолчал. По улице проехала машина, и Мартин с испуганным видом шагнул за куст сирени.
— Что случилось? — спросил Эрик.
— Цезарь грозится, что, если я с вами встречусь, Мии будет плохо.
— Вы говорили с Цезарем?
— Нет, Памела так сказала.
— А она где?
— Дома, наверное.
— Вам разве не выделили охрану?
— Нас отвезут в специальную квартиру сегодня вечером.
— Это хорошо.
— Может быть, зайдем в дом?
— Ладно.
Эрик закрыл ноутбук и забрал его с собой. Они с Мартином миновали приемную. Вот и кабинет.
— Никто не должен знать, что я здесь, — сказал Мартин. — Но я хочу, чтобы меня снова загипнотизировали. Мне кажется, я видел Цезаря на детской площадке. Всего секунду, когда мигнула вспышка.
— Думаете, на детской площадке был фотограф?
— Да.
В начале своего рассказа, подумал Эрик, Мартин сумел описать дождь, лужи и домик на площадке, а потом его что-то ослепило. Вот почему все стало черно.
— Конечно, давайте попробуем еще раз. — Эрик включил настольный вентилятор.
— Прямо сейчас?
— Да, если хотите.
Мартин присел на кушетку. Поглядывая в сторону приемной, он нервно притопывал ногой.
— Я бы хотел разделить сеанс на две части, — заговорил Эрик. — В первой мы откроем проход к вашим воспоминаниям… а во время второй вы как можно точнее вспомните события той ночи.
— Попробуем.
Эрик подвинул стул к кушетке и сел.
— Начнем?
Мартин лег на спину и напряженно уставился в потолок. На лбу прорезалась морщина.
— Слушайте только мой голос, выполняйте мои указания, — заговорил Эрик. — Очень скоро вас переполнит умиротворение. Ваше тело погрузится в приятный покой. Вы ощущаете, как тяжело пятки давят на кушетку, вы расслабляете икры, щиколотки, пальцы ног…
Эрик старался погрузить Мартина в глубокое расслабление, используя внутреннее напряжение пациента. Напряжение — не норма, мозгу хочется покоя. В этом он схож с механизмами: истинное их стремление — остановиться.
— Расслабьте подбородок, — говорил Эрик. — Пусть рот будет полуоткрыт. Вдохните носом, ощутите, как воздух медленно вытекает через рот, по языку, по губам…
Уже через двадцать минут Мартин погрузился в глубокий покой, но Эрик продолжал индукцию.
Вентилятор щелкнул и завертелся по-другому. Поток воздуха сменил направление, и с пола взлетел комок пыли.
Эрик начал обратный отсчет. Он медленно вел Мартина ниже уровня каталепсии, еще глубже.
— Пятьдесят три, пятьдесят два…
Эрик никогда еще не погружал пациентов в такой глубокий гипноз. Он остановился, только когда начал опасаться, что тело Мартина совсем замрет в покое и сердце перестанет биться.
— Тридцать девять, тридцать восемь… вы погружаетесь все ниже, дыхание все спокойнее…
Наверное, Памела права, подумал Эрик, и бред Мартина о мальчиках, которые не дают ему заговорить, связан с потерей братьев.
Возможно, Мартин не присутствовал на похоронах — лежал в больнице после аварии или был слишком потрясен и не понял, что произошло.
Психоз о братьях-призраках, вероятно, связан с тем, что в детстве Мартин никогда не видел их могилы. Он так и не понял, что братья умерли.
— Двадцать шесть, двадцать пять… когда я досчитаю до нуля, вы окажетесь на кладбище. Вы пришли туда, чтобы похоронить братьев.
Мартин погрузился в глубокий гипноз, в области, где внутренний критик почти не имеет власти и где представления о времени и логике подергиваются туманом.
Эрик знал, что на пути реальных воспоминаний могут встать сновидения, что в воспоминания могут пробиться фрагменты прежних психозов, но все-таки считал, что к цели их приведет только глубокий гипноз.
— Одиннадцать, десять, девять…
Эрик понятия не имел, как проходили похороны в реальности. Он рассчитывал сотворить собственную церемонию, с панихидой и погребением.
— Шесть, пять, четыре… перед вами кладбище. В этом умиротворенном месте люди прощаются с теми, кого больше нет в живых. Три, два, один, ноль… и вот вы там, Мартин. Вы потеряли семью, вам очень грустно, но вы понимаете, что несчастья случаются безо всяких причин… Ваших родителей уже предали земле, и теперь вы пришли на кладбище, чтобы проститься с обоими братьями.
— Не понимаю…
— Вы направляетесь к группе людей в черном.
— Пошел снег, — прошептал Мартин.
— Снег на земле, голые ветки деревьев… люди отходят, вы приближаетесь к свежей могиле. Видите ее?
— На этом месте еловые лапы, — пробормотал Мартин.
Читать бесплатно другие книги:
