Ренегаты Волков Сергей
В общем-то вот и все, но через два дня, когда я уже послание передал и с точки возвращался, опять пересеклись наши пути-дорожки с погранцами и Костылем. Понятия не имею, что у них там было, только когда меня к Свече привели, сидели они у костра рядом. Ну, Свеча меня Костылю и вложил. «Знаешь, – говорит, – кто на тебя указал? Вот он». А Костыль зыркнул на меня и большим пальцем по горлу чиркнул – мол, не жить больше тебе, Гонец.
Так-то, если вдуматься, все верно: награда нашла героя. Я заложил Костыля Свече, Свеча меня – Костылю. Но в итоге Костыль жив-здоров и невредим, как мальчик Вася Бородин, а на мне косяк. Что-то в этой истории не так закручено, но что – непонятно. И хотя Костыль и сказал, что ничего не было, но я чую – «крестик» мне он еще припомнит.
* * *
Обойдя развалины Азума с севера, ночуем в каком-то одноэтажном пустом здании, а с рассветом выходим к реке. Погони нет, все тихо. Над бывшим поселком кружатся птицы. Обрушившийся железнодорожный мост тонет в тумане. Средняя ферма одним концом лежит в воде, но между нею и уцелевшей опорой натянуты два ржавых троса.
– Контейнер не урони, – говорит Костыль, первым ступая на покачивающийся трос.
– Не бздень, – мстительно отвечаю, берясь за верхний трос. «Паучья переправа» требует навыка, но мне не впервой, я уже ходил тут, и не один раз.
Внизу тихо журчит вода, противоположный берег скрыт туманом. Судя по всему, день будет жарким – небо чистое, солнце выныривает из болот у нас за спиной и сразу начинает припекать.
Мы отходим от моста едва на полкилометра, как идущий первым Костыль поднимает руку – внимание!
Перекинув автомат на грудь, я останавливаюсь, спрашиваю одними губами:
– Что?
«Хеклер-кох» уже в руках Костыля. Он откидывает крышечку на прицеле, внимательно осматривает местность, кусты, тростник, потом, не оборачиваясь, тихо произносит всего одно слово:
– Комод.
У меня сразу подскакивает пульс, на спине выступает холодный пот. За таким обыденным, простым словом скрывается одна из самых опасных тварей здешних мест, могучий зверь, что-то вроде плотоядного буйвола или бегемота.
Комоды обычно сидят в грязи, выставив наружу только плоскую голову с выпученными глазами. Когда к месту лежки хищника приближается добыча – болотные лани, собаки, крупные грызуны или люди, – сильные задние ноги выталкивают тушу животного, и комод мчится вперед, разинув огромную пасть, усеянную острыми зубами. Челюсти у него открываются не так, как у обычных зверей, – нижняя остается неподвижной, а верхняя выдвигается вперед и поднимается, словно ящик комода, отсюда и такое неподходящее для хищника прозвище. По-сургански, кстати, комод называется «зегбаун», что значит «тот, кто стережет».
Убить эту тварь из автомата или винтовки нереально, толстая шкура и подкожный жир работают как бронежилет.
– Назад! – шепчет Костыль.
Я начинаю пятиться, водя перед собой стволом АКМСУ. Оглушительный рев рвет утреннюю тишину.
– Он нас учуял! – орет Костыль и срывается с места. – За мной!
Мы бежим назад, к мосту. Обернувшись, я вижу темную тушу зверя, нагоняющего нас огромными прыжками. Комод ломится напрямик через заросли, как бульдозер через подлесок.
Бежать тяжело – контейнер бьет меня по ногам, оттягивает плечо.
– Быстрее!!! – Костыль хватает меня за рукав. – Он не полезет на мост!
Хочу ответить ему что-то ехидное про капитана Очевидность, но дыхания не хватает. До моста – метров сто. Снова оборачиваюсь и понимаю – не успеем. Тварь совсем рядом, отчетливо видно блестящую на солнце морду, выпученные, налитые кровью глаза, узкие ноздри и клыки, белые, словно выточенные из мрамора.
– Надо… разбежаться… – хриплю из последних сил. – Так хоть… хоть один…
Комод ревет, кажется, над самым ухом. Все, он нас догнал!
– Падай! – Костыль толкает меня в бок, я запинаюсь о ржавую железяку, торчащую из земли, и лечу кувырком. Автомат больно бьет ствольной коробкой по челюсти, контейнер – по затылку. Повернув голову, вижу, как разинувший пасть комод набегает на Костыля, тот резко выбрасывает руку, в воздухе мелькает что-то круглое, а затем мой напарник падает, прикрыв голову руками, и тут башка комода буквально разлетается на куски. Зверь по инерции делает еще несколько шагов, потом валится в лужу, заливая все вокруг темно-бордовой густой кровью.
С трудом поднимаюсь, трясу головой – в ушах звенит.
– Чем это ты его?
– Не ори. – Костыль, как всегда, спокоен. – Граната Ф-1. Лучшее средство против комодов.
Бормочу:
– Хрусть – и пополам…
Прихрамывая, подхожу к еще подергивающейся туше. Омерзительно пахнет свежей убоиной. Откуда-то появляются вездесущие мухи, начинают с жужжанием кружиться над зверем. Верхнюю челюсть комода практически оторвало взрывом, она вывернута зубами наружу, висит на лоскутах мышц.
Костыль поднимает с земли кривую ржавую трубу, одним сильным ударом выбивает клык, бросает мне:
– На, на память.
Клык длиной сантиметров двадцать пять, не меньше. Сую его под клапан рюкзака. Костыль, конечно, крут, ничего не скажешь. Убить комода в одиночку, да еще гранатой – это нужно уметь. Он сильно рисковал – разлет осколков у «феньки» под двести метров, его могло уложить на месте.
Достаю фляжку с водой, делаю пару глотков. Жарко.
– А ты зачем контейнер волок, дурень? – спрашивает Костыль беззлобно, но с подковыркой. – Бросил бы в сторону. Комод не ест ручные противотанковые гранатометы.
– А ты чего не подсказал, раз такой умный?
Костыль не знает, что ответить, и сопит, глядя в сторону. Один – один.
– Ладно, надо идти, – наконец бросает он и, не дожидаясь меня, начинает движение.
* * *
Оставшийся день проходит буднично – переход, привал, снова переход. Западная часть Ржавых болот полностью оправдывает свое название – здесь повсюду из зарослей торчат остовы машин и механизмов, то и дело попадаются какие-то постройки промышленного назначения, то ли заводские цеха, то ли объекты нефтеперерабатывающей инфраструктуры.
Все гнилое, ржавое, озера и лужи наполнены коричневой жижей. Пару раз видим обширные пустыри, на которых ничего не растет – земля тут отравлена неизвестно чем. На всякий случай обходим эти мертвые зоны стороной.
Ночуем в огромной цистерне, лежащей на боку посреди мелкого озерца. Горловина цистерны повернута набок, дождь сюда не попадает, и внутри сухо. Завтра к обеду мы должны оставить болота позади и выйти к железке.
После скудного завтрака, затянув рюкзак, киваю на контейнер.
– Мы что, так и попремся с этим дальше, на железку?
Костыль щурится, ковыряет ногтем стенку цистерны. Чешуйки ржавчины с тихим шорохом падают ему под ноги.
– Так и попремся… – говорит он наконец. – Время не ждет.
Глава шестая
На главной площади Тангола было шумно. Люди стояли так плотно, что яблоку негде было упасть в буквальном смысле; брось его в толпу какой-нибудь малолетний или великовозрастный шалун-экспериментатор, оно так и осталось бы лежать на плече сталевара, масложима или токаря с темными подглазьями и въевшейся в поры кожи металлической пылью.
Толпа окружала выступающий эшафот, отлитый из чугуна более пятидесяти лет назад. Черный, украшенный узорами, аллегорическими фигурами, изображающими торжество правосудия, главный городской эшафот Тангола заслуженно входил в десятку самых знаменитых произведений искусства Великого Сургана. Его не портила даже большая гильотина с блестящим косым ножом, установленная прямо посредине металлического помоста. В конце концов, это же не садовый павильон и не беседка в парке, а крайне важное сооружение, способное ни много ни мало оказать влияние на ход мировой истории.
То, что люди, несмотря на единственный выходной день, пришли сюда, объяснялось просто: на площади Шести Столпов сегодня должно было свершиться правосудие. Безжалостный меч народного гнева неотвратимо обрушится на каждого, преступившего закон Великого Сургана, а тем более на подлых предателей и изменников, продавших Край Отцов за клондальское золото и аламейские земли.
Сегодня как раз такой случай, сегодня момент истины для когда-то верного сына Великого Сургана полковника Вустага Ллюра, командира отдельной разведывательно-истребительной «команды А». Впрочем, уже бывшего полковника и бывшего командира.
– Сколько лет таился! – переговаривались в толпе. – Вот ведь какая гадина! А прикидывался верным сыном Края Отцов!
– Бешеный пес!
– Гнида на теле Великого Сургана!
– Это все клондальцы, думают, им все можно!
– Слыхали, говорят, ему в Аламее посулили поместье на сто тарков и двести душ тилонов на веки вечные.
– Не, ну надо же, тварь какая! Тут работаешь с ночи до ночи, сил не жалеешь, пластаешься, детей месяцами не видишь, а эта скотина за нашими спинами… Да я ему глотку порву! Зубами!
– А в чем вина-то его, в чем вина? – вклинился в общий гомон одинокий старушечий голосок. – За что его, болезного?
– Болезного?! – взвился масложим, жаловавшийся, что месяцами не видит детей. – Да он, тварь, секретное оружие в руки врага отдал. Что смотришь, мать? Не веришь? В «Вестях Тангола» писали, да. Представь – твой сын сидит в танке, воюет за свободу и независимость Великого Сургана, а тут его р-раз! – и подпалили издали невидимыми лучами. И все, каюк ему, да.
– Великая Мать с тобой! – Старушка замахала на масложима руками. – Избави и помилуй, владычица небесная. Такие ты страсти говоришь, дорогой камрад, – не приведи Первый Кузнец.
– А все потому, что эта вот гнида, – масложим зло кивнул на эшафот, – продала секрет этого оружия нашим врагам, да. Вот такие дела, мать.
Старушка еще что-то хотела спросить, но ее слова заглушил слитный вой тысяч глоток. Толпа подалась вперед, напирая на частый строй полицейских. Те скрестили винтовки, блеснули на солнце начищенные штыки.
– Не напирать! Не напирать! – зычно покрикивал высокий жандармский офицер в каскетке.
– Веду-у-ут!! – прокатилось над толпой. Стая белых голубей заполошно метнулась прочь от площади и растаяла в высоком голубом небе.
Дверь в стене здания Министерства безопасности Великого Сургана, к которому примыкал эшафот, отворилась, и оттуда под конвоем трех жандармов в черных мундирах вышел бывший полковник Вустаг Ллюр, обряженный в серую арестантскую робу. На руках его поблескивали никелированные наручники, голову украшал черный Колпак Позора.
Следом за обвиняемым на эшафот ступили палач в глухом железном шлеме с прорезями для глаз и Главный Государственный Обвинитель Великого Сургана, он же Верховный Судья Великого Сургана, он же начальник Военной разведки Великого Сургана, полный кавалер ордена Первого Кузнеца, «надежный камрад» и «верный сын Края Отцов» Фирцевальд Карм.
Карм выглядел усталым, на нем был простой повседневный мундир с орденскими планками и серебряными погонами государственного чиновника первого ранга. Он подошел к краю эшафота, остановился у литых фигурных перил, взялся за амбушюр громкоговорителя, вскинул голову…
Толпа замерла. Стало невероятно тихо, и в этой тишине было слышно, как звякают наручники на руках Ллюра и скрипит взводимая палачом пружина гильотины.
Чуть вытянув шею – жесткий воротничок мундира давил под кадык, – Карм поднес амбушюр к губам и резко произнес:
– Камрады! Верные сыны Края Отцов! Сегодня у нас трагический день. Сегодня солнце над Великим Сурганом омрачило свой лик, и всем нам стыдно смотреть друг другу в глаза… Вот тут стоит некий Вустаг Ллюр. Он запятнал себя не просто сотрудничеством с врагом. Он запятнал себя самым гнусным, самым отвратительным деянием, которое только можно представить, – предательством своего народа, предательством своей великой родины!
Толпа с радостным облегчением завыла от негодования в адрес Ллюра. Он стоял между жандармами с безучастным лицом, бледный, с взъерошенными волосами.
– Продав Великий Сурган, продав нас с вами за жалкие гроши, за стоимость одного танка, за цену вагона со снарядами, этот… эта личность, которую язык не поворачивается назвать человеком, передала нашим заклятым врагам секрет оружия, способного уничтожать верных сынов Великого Сургана, – чеканил Карм.
Он практически не противоречил истине. Именно из-за Ллюра и его людей из «группы А» образец пресловутого «уничтожителя танков» не достался военной разведке Сургана. Уничтожив на Ржавых болотах шайку контрабандистов, переправлявших «уничтожитель» заказчику, Ллюр допустил то, что в официальных документах называется «преступная халатность». Он действовал слишком прямолинейно, слишком «в лоб», упустив из виду, что в жилище земляной крысы всегда есть второй выход. В итоге неизвестные личности, оставшиеся в живых, сумели унести образец и уйти. В настоящий момент по их следам шли сразу три разведывательно-истребительные группы, но даже Великая Мать не ведала, удастся ли им перехватить врага до встречи с «заказчиком», который все еще оставался неизвестным. «Вайбер» подключил к операции всех своих агентов в Джавале, Клондале и прочих западных территориях вплоть до Хеленгара, задействовал «кротов» в Штабе Пограничной Стражи и в руководстве железнодорожников, но результат пока был нулевым. Разумеется, все это граждане Великого Сургана не знали и не должны были знать.
– И теперь, нанеся огромный урон обороноспособности нашего Края Отцов, он все же стоит здесь, перед вами, наглядно демонстрируя, что тяжелая длань возмездия дотянется до любого, покусившегося на свободу и независимость Великого Сургана. Ни один враг не уйдет, не спрячется в своем гнилом логове, не укроется в чужих пределах, и его не спасут ни золото, ни штыки наймитов клондальских поджигателей войны!
Слова Карма, усиленные голосовыми трубами, отчетливо разносились надо всей огромной площадью Шести Столпов. Здесь действительно было настоящее сердце Великого Сургана, средоточие его научной, финансовой и технической мощи.
Шесть сторон площади занимали величественные здания шести главных министерств государства: Военного министерства, Министерства тяжелой металлургии, Министерства промышленности и машиностроения, Министерства народонаселения, Министерства сельского хозяйства и Министерства государственной безопасности.
С вознесенных на много этажей вверх зданий на Карма равнодушно смотрели каменные глаза людей и животных, украшающих фасады, а снизу на него взирали тысячи глаз живых сурганцев, и в этих глазах было все – злоба и ненависть к врагу, гордость за верных сынов Великого Сургана, сумевших изобличить коварного предателя, вера в лучшее будущее и обожание, адресованное лично ему, Фирцевальду Карму.
– Да, теперь наше положение серьезно осложнилось, – вновь загрохотал над площадью голос «надежного камрада». – Но мы нашли в себе силы, нашли в себе мужество признать ошибки и жестоко, но справедливо покарать подлого предателя! Только так, только через очищение от скверны, мы сумеем пробиться к горним высотам и выстроить Великий Сурган от моря на западе до пустынь на востоке. Центрум, наша общая родина, наша огромная колыбель, стонет ныне под гнетом злобной клики стяжателей и кровавых убийц. Они захватили власть в Клондале и Аламее, они посадили своих ставленников на трон в Цаде и внедрили своих клевретов в правительство дружественного Джаваля. Это с их подачи власть в Оннели перешла в руки террористов и боевиков так называемого Старца. Даже в Краймар, исконную территорию Великого Сургана, протянулись их грязные щупальца! И именно на мельницу этих поджигателей войны лил воду этот низкий, подлый и беспринципный подонок, что стоит сейчас на эшафоте. И я…
Голос Карма пресекся, он закашлялся, тонко изображая нервный спазм. Толпа напряженно молчала, ожидая развязки, и она наступила:
– …и я как Верховный Судья властью, данной мне народом Великого Сургана, хочу спросить: признаешь ли ты, Вустаг Ллюр, себя виновным в преступлении против государственности, против народа и будущего Великого Сургана?
Если раньше на площади царила полная тишина, то теперь она стала воистину мертвой – люди затаили дыхание, ожидая, что скажет обвиняемый.
Жандармский офицер вытянул из гнезда на стойке громкоговорителя кожаную трубу с медным амбушюром, поднес раструб к лицу Ллюра.
– Да… – тихо сказал тот.
– Громче! – рявкнул Карм.
– Да. Я признаю себя виновным, – чуть громче заговорил обвиняемый. – Я прошу прощения у народа Великого… Великого Сургана, что не оправдал оказанного мне высокого доверия, не удержал врученного мне оружия и переметнулся на сторону врага. Великая Мать и Первый Кузнец, к вам взываю и молю: увидьте мое раскаяние. Не прошу для себя снисхождения – я его не заслуживаю…
Удовлетворенно улыбнувшись самыми уголками губ, Карм бросил взгляд на толпу – люди внимали признанию Ллюра, ловя каждое слово. По-иному и быть не могло – в Отделе дознаний «Вайбера» работали мастера своего дела, способные за несколько дней заставить практически любого оговорить себя, своих родителей и даже самого Первого Кузнеца. Методики были просты и эффективны – физическое воздействие перемежалось психологическим давлением, когда допрашиваемого систематически унижали, запугивали, травмируя его психику сценами насилия и противоестественных половых связей. Вкупе с подмешанными в питьевую воду определенными химическими препаратами все это в конечном итоге за очень быстрое время приводило к распаду личности, к замене в мозгу подозреваемого реального мира на мир вымышленный, иллюзорный, созданный усилиями следователей и дознавателей. Пребывая в этом иллюзорном мире, Ллюр сейчас в самом деле верил, что совершил тягчайшее преступление, за которое нет и не может быть пощады.
– Итак! – гавкнул Карм в амбушюр, и над площадью вновь повисла тишина. – Именем Края Отцов, именем Великого Сургана, я приговариваю некоего Вустага Ллюра к высшей каре, высшей форме защиты нашего народа – декапитации!
Толпа выдохнула и загудела. Ллюр вздрогнул, вскинул голову и несколько раз глубоко вдохнул, хватая ртом воздух. Кажется, до него начала доходить суть происходящего.
Карм нахмурился. Его мысли в этот момент были уже далеко от площади, несчастного Ллюра и жаждавшей крови толпы. Он думал о будущем.
Нав Ланг, подсаженный на самый верх краймарской политической элиты с помощью сурганской лесенки, оказался двуличным мерзавцем и решил сыграть в свою игру. Краймар должен был войти в состав Великого Сургана бескровно и безболезненно, а вместо этого началась какая-то свистопляска с дипломатическими нотами и меморандумами, рассылаемыми от лица новоявленного канцлера Краймара с такой частотой, что фельдкурьеры шастали через границу, как челноки на ткацком станке. Однако вопрос с аннексией Краймара был уже решен, и как только на заводах будет налажен выпуск более-менее надежных двигателей, а запасы рапсового масла достигнут расчетных, армия Великого Сургана приступит к главной фазе операции «Империум».
Карм смотрел на дома Тангола, но видел намного дальше черепичных крыш, башен и шпилей. Перед его взором плыли бескрайние поля цветущего рапса, ярко-желтые, залитые солнцем, а над ними голубело бездонное небо, и два этих цвета напоминали Карму цвета флага одной далекой страны, страны из другого мира. Ее жители имели все шансы, чтобы жить в счастливом и процветающем государстве, но не смогли их реализовать, и в итоге их праздничное желто-голубое знамя превратилось в черно-красное, потому что кровь убитых и сажа от погребальных костров затмили собой все остальное.
Великий Сурган, конечно же, не станет повторять чужих ошибок, и его могущественные покровители, с представителями которых неделю назад Карм тайно встречался в старой башне, окажут Краю Отцов всяческую поддержку.
– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! – возвестил Карм и незаметно подал знак офицеру – не тяни!
Жандармы схватили приговоренного и потащили к гильотине. Ллюр дал приковать себя к металлической крышке поворотного стола, стоящей вертикально, но когда палач защелкнул на его шее бронзовый ошейник с прорезью, вдруг истошно закричал:
– Я невиновен! Это обман! Мы верно служили Великому Сургану! Слава Великому Сургану!!!
Толпа нестройно подхватила:
– Великому Сургану – трижды слава!
Карм резко взмахнул рукой с зажатым в ней Церемониальным Свитком. Палач нажал на рычаг, и поворотный стол начал опускаться. Ллюр продолжал кричать, и жандармы вставили ему в рот деревянный кляп.
– Да свершится правосудие! – возвестил Карм и взмахнул свитком.
Палач отпустил пружину, и косой сверкающий нож рухнул вниз. Тело Ллюра задергалось, а его голова с кляпом во рту неожиданно для всех выскользнула из зажима и запрыгала по чугунному помосту эшафота прямо к ногам Карма, пятная все вокруг алой кровью.
Остановившись у сапога Верховного Судьи, голова задвигала глазами и в последнем отчаянном усилии посмотрела на Карма.
– Великая Матерь, помилуй и спаси! – закричала в толпе какая-то женщина. – Взгляд покойника – плохая примета!
– Убрать! – процедил Карм, перешагнул через голову и покинул эшафот. Палач с корзиной в руках торопливо закатил голову и накрыл ее белой тряпицей. Жандармы суетились вокруг подрагивающего тела. Народ, тихо переговариваясь, начал расходиться.
Налетел ветер, и синие флаги Великого Сургана затрещали на мачтах, словно жестяные. Молот Первого Кузнеца и сноп пшеницы Великой Матери, изображенные на них, казались плывущими по воде.
Часть вторая
Гнездо орла
Глава первая
Олег нажал на панельку звонка, услышал мелодичное «Тили-бом!» и улыбнулся, представив, как сейчас увидит Верку, ее глаза, прядь волос, спадающую на лоб…
За дверью послышались шаги. Олег поспешно отвернулся, погасил улыбку – повода для радости не было никакого, а у Верки есть привычка обязательно рассматривать визитеров через глазок. Увидев улыбающегося Олега, она, чего доброго, вовсе не откроет. С Верки станется, она запросто выделывала и не такие штуки.
Один раз, когда они еще только начали жить вместе, а правоохранителей не переименовали в полицаев, по подъезду ходила милиция – во дворе угнали чью-то «Газель», груженную стеклопакетами, и стражи порядка проводили опрос жильцов – кто что видел. Так Верка устроила настоящий цирк – открывать отказалась, потребовала через дверь ордер, прокурора, милицейское начальство, обозвала всех «оборотнями в погонах», и дело едва не дошло до вызова ОМОНа.
Олег, вернувшись из мастерской, застал в подъезде расстроенного участкового, соседок-старушек на грани сердечного приступа и хохочущую Верку.
– Зачем ты это сделала? – спросил он тогда.
– Да скучно было одной дома сидеть, – ответила Верка.
А вот свидетелям Иеговы, двум солидным дамам в шляпках, она, наоборот, открыла.
– Возлюбите Бога! – сказали дамы, улыбаясь, и затараторили: – В Библии записаны слова Бога: «Я Иегова. Это мое имя». Так сказано в Книге пророка Исаии. Хотя у него есть много титулов, таких как «Всемогущий Бог», «Владыка Господь» и «Творец», он удостоил своих служителей чести обращаться к нему, используя его личное имя…
На это Верка гордо встала на пороге, уперла руки в бока и заявила:
– Бога нет!
Через несколько минут она довела бедных «свидетельниц» до истерики. На шум вышли соседки, все те же предынфарктные бабушки. Они увели рыдающих дам к себе отпаивать валерьянкой и чаем, а Верку обозвали сатаной в юбке.
Щелкнул замок, дверь открылась. Олег посмотрел на жену – да, все так и есть: и глаза, и прядь волос… В клетчатой домашней рубашке, расстегнутой на три пуговки, с высоко закатанными рукавами, в каких-то обтягивающих штанишках зеленого цвета Верка выглядела по-новому, и Олег понял, что больше всего на свете он хочет сейчас не объяснений, не разборок, не прощения, а просто обнять ее, прижать к себе и долго не отпускать.
– Зачем пришел? – спросила Верка, привалившись плечом к дверному косяку. – Я же тебе все написала.
– Да ну… так как-то не по… не по-человечески… – Олег вдруг начал мямлить, зачем-то сунул руки в карманы, вытащил, понял, что начинает злиться, и снова втиснул ладони в джинсы.
– Ты там не деньги, случайно, ищешь? – усмехнулась Верка. – Не ищи. Их там нет и никогда не было.
– Так ты из-за денег, что ли? – растерянно пробормотал Олег. – Но ты же знаешь – Мельман мне обещал…
– Ох, Сотников, ну не начинай ты снова эту бодягу! – Верка трагично закатила глаза, прикрыв их рукой. Жест вышел, как обычно, потрясающе – все же не зря она оканчивала театральное училище и уже второй год преподавала в университете культуры сцендвижение. – Мельман твой – жулик! «Ах, Олег, какой у вас потрясающий цикл иллюстраций к стихам Эдит Сёдергран! Ах, как они ложатся на стихи. Ах, ах…»
- Душе моей чужие снятся страны,
- И вижу я в далекой стороне
- Два одиноких валуна, куда мне
- Вернуться мысли тайные велят!
– Видишь, – улыбнулся Олег, – ты даже стихи запомнила.
– Да потому что ты мне ими всю плешь проел! – закричала Верка. – Ты полгода горбатился над этими картинками, а что в итоге? Издание сорвалось, денег не заплатили…
– Но Мельман же отправил мои работы в Финляндию! – перебил ее Олег.
– Да пошел он в жопу, твой Мельман! – взвизгнула Верка. – Он тебя надул, понимаешь? Обскакал, обштопал, объегорил. Об… – Верка запнулась, махнула рукой. – Короче, ты понял.
– Так ты что, из-за Мельмана, что ли? – удивился Олег и достал мобилку. – Верочка, да я его прямо сейчас могу послать! Вот наберу – и пошлю…
– Да при чем тут Мельман… – Верка вздохнула.
– А тогда что?
– Ну не получилась у нас семья, Сотников! – раздраженно сказала Верка. – Пойми ты наконец: неудачники не должны жить вместе!
– Верочка, да разве же мы неудачники?! – воскликнул Олег. – Ты – известная актриса, я…
– Известный художник, – подхватила Верка. – Я снялась в трех говенных сериалах и учу на платных курсах колченогих дебилов, как правильно ходить по сцене, а ты скачешь голым на Дне города…
– Это был перформанс! – вскинулся Олег. – И я был в плавках! Кстати, Мельман сказал, что об этом написали в «Шпигеле»!
– И на заборе, – кивнула Верка. – Только короче, одним словом.
– Ну не начинай… – поморщился Олег.
– Это ты начал, – отрезала Верка и поправила упавшую на глаза прядь волос. – Нам не о чем говорить.
Повисла пауза, отнюдь не драматическая. Олег судорожно перебирал в уме все те слова, которые хотел сказать жене с самого начала. Перебирал, с ужасом понимая, что теперь все они будут звучать фальшиво, что разговор пошел не так, как ему хотелось.
– Уходи, – сказала Верка. – Я все решила. Разбег, Сотников. Мне от тебя больше ничего не нужно.
– То есть ты жила со мной только для того, чтобы что-то получать, что-то иметь? – глядя на грязный коврик у двери, тупо спросил Олег.
– А, так ты про любовь? – Верка сощурилась. Это был плохой признак – она начала злиться. – Так вот что я тебе скажу, Сотников: ты меня никогда не любил. Ты всегда любил только себя и это свое так называемое искусство. Ваша тусовка, где здоровые бородатые мужики, которые моются раз в неделю по обещанию, бухают и мажут красками все вокруг, – вот твоя настоящая любовь! Богема, твою мать! Размазать по Черному квадрату куриное дерьмо и два часа обсуждать, как это концептуально, – вот что ты любишь на самом деле! Лошадь с тремя ногами, рогатый Гагарин – да, Сотников, да, не плющи рожу, именно это твоя любовь! И я тебе была нужна только для того, чтобы, встречаясь с очередным аферистом вроде этого козла Мельмана, ты мог сказать: «А вот это моя жена Вероника, она актриса. Она служит в театре». Это же так богемно, что просто обосраться: муж – художник, а жена – актриса!
– Вера…
– Что – Вера? Я почти тридцать лет Вера, и?..
Верка отшатнулась от косяка, шагнула в подъезд. Она была похожа сейчас на монумент, женщину без весла, но так же незыблемо уверенную в себе и своей правоте. В вырезе рубашки колыхнулся кулончик – золотой ключик на цепочке. Этот кулончик Олег подарил ей на первую годовщину свадьбы со словами: «Вот ключ от нашего счастья». Это было семь лет назад…
– Ну, ты пойми… – Сотников неловко прижал руки к груди, представил себя со стороны – кающаяся Мария Магдалина какая-то! – Скривился, выпалил: – Давай попробуем все начать сначала!
– Нет, – отрезала Верка. – Уходи.
– Хорошо, ты сейчас не готова… – кивнул Олег. – Давай встретимся завтра где-нибудь в центре, посидим, поговорим… Я тебя приглашаю!
– Вера-а-а… – донесся вдруг из глубин квартиры низкий мужской голос. – Ты где пропала? Кто там вообще?
Олег осекся на полуслове. До него вдруг дошло, что рубашка, в которую одета Верка, – мужская, большого размера.
– Это кто?.. – задушенным шепотом произнес Олег, глядя мимо Верки ей за спину. – Ты… ты с кем?..
– Не твое дело! – так же тихо прошипела Верка, сразу превратившись из монумента в рассерженную кошку. Она даже согнулась как-то по-кошачьи и выгнула спину, словно готовилась к прыжку.
– Та-ак! – угрожающе сказал Олег и двинулся на Верку. – Вот, значит, как…
Он оттолкнул жену и шагнул в прихожую, зацепил плечом вешалку – на пол упала кожаная куртка, звякнули вылетевшие из кармана ключи. Верка гибко проскользнула в коридор, снова зашипела:
– Уходи, дурак!
– Да кто там? – Тяжелый бас накатил на Олега, а следом за вопросом из дальней комнаты в коридор шагнул шкаф, заполнив собой все пространство от стены до стены. У шкафа была волосатая грудь и лицо раскаявшегося убийцы.
– Это… Познакомьтесь: это Сережа, это Олег, мой муж… бывший. Сережа, я тебе говорила, – белкой затрещала Верка, размахивая голыми руками.
– Ну, здравствуй, Оле-ег! – протянул шкаф; его маленькие глазки быстро обшарили гостя, и толстые губы шкафа растянула добродушная улыбка. – Выпить будешь? Верунчик, у нас там вискарик завалялся, наплескай мужчинам.
Олег перевел взгляд на Верку – она тоже улыбалась, победно, как Снежная королева, которой удалось отстоять перед Гердой свои права на Кая.
– И ты… – Олег задохнулся, поскреб ногтями горло, – ты меня… на вот этого…
– Э, ты не хами в чужом доме! – Шкаф набычился. – Что вы, мля, за люди – интеллигенция? Сразу в кипеж кидаетесь. Посидели бы, выпили…
– Я с быдлом не пью! – обмирая от приступа невероятной храбрости, гордо заявил Олег.
– Чего-о?! – взревел шкаф и ринулся на Олега.
– Сережа, Сережа, тебе же нельзя! У тебя сердце! – взвыла Верка, повиснув на могучей шее шкафа.
Олег попятился, запнулся о куртку. В голове пронеслось: «Она знает, что у него сердце. Значит, знакомы давно…» Шкаф все же дотянулся до Сотникова и в момент падения ткнул кувалдообразным кулаком в грудь. Олег вылетел из квартиры, приземлился на локоть и пятую точку, скривился от боли.
– Чтоб я больше тебя, мля, близко не видал тут никогда! – рявкнул шкаф и с грохотом захлопнул дверь.
Олег поднялся, плюнул на коричневый кожзам и пошел к лифту. В голове у него было пусто, как в воздушном шарике…
* * *
А ведь как хорошо начинался этот день! Утренний поезд привез Олега Сотникова в Москву из Перми, где он принимал участие в форуме «Новое искусство», организованном в «культурной столице Европы» арт-агентством Рината Мельмана. На форуме было все – выставки, вернисажи, аукционы, внимание прессы, гостиница с одноместным номером и банкет, после которого Олег в компании других художников до полуночи шарахался по набережной, хоровым исполнением «Черного ворона» пугая местных ментов.
Он был уверен – после Перми у него в жизни начнется новый этап. Его наконец-то заметят, его работы займут давно заслуженное место в столичных галереях, к нему начнут обращаться с заказами олигархи, на него обратят внимание меценаты, всевозможные фонды, раздающие гранты…
Новый этап действительно начался – с листа пористой акварельной бумаги, пришпиленного к кухонной двери их съемной двухкомнатной квартирки в Печатниках. На листе размашистым Веркиным почерком было написано: «Я ушла. Навсегда. Между нами все кончено. Ключи отдаст Юля. Прощай».
Юля – это была Веркина подруга, администратор в театре Российской Армии, где Верка проработала несколько лет. За годы совместной жизни супруги Сотниковы, конечно, несколько раз ссорились до скандала, Верка уходила от Олега – и искать ее нужно было в мрачноватой сталинской квартире на Таганке, у Юли, которая выступала в роли третейского судьи.
Потом наступало примирение, семейная жизнь возвращалась в привычное русло. Олег решил, что в этот раз будет то же самое, хотя его несколько насторожило, что исчезновению Верки не предшествовали никакие размолвки. Кроме того, Юля уже неделю нежилась на берегу Красного моря и должна была отдыхать там еще столько же.
Отсутствие «универсального примирителя», как называла себя сама Юля, не смутило Сотникова, и он, даже не переодевшись, отправился на Таганку, уверенный, что вечером они с Веркой лягут в супружескую постель уже у себя дома.
Легли…
Постояв у подъезда, Олег мысленно послал на голову неверной жены и ее шкафообразного ухажера все мыслимые и немыслимые проклятия, какие только знал. Злость, скопившаяся внутри, требовала выхода. Она просто распирала Олега, грозя, если он не найдет способ выпустить пар, разорвать его на части.
От души засадив ногой по приподъездной урне, Олег двинулся прочь, скрипя зубами и бросая на встречных прохожих такие взгляды, что люди отводили глаза. Он думал о двух вещах – о том, что он теперь рогоносец и о том, как отомстить. С местью все получалось банально: отвертку в печень шкафу, Верке с правой в пятак и доработать ногами. Олег мысленно представил окровавленное лицо жены, ее мольбы о пощаде – и ему стало нехорошо.
«К черту месть! – решил он, выходя из переулка к «Марксистской». – Благородные люди не мстят. Ну или мстят потом, потому что…» И тут в голове возникло: «Месть – это блюдо, которое нужно подавать холодным». Олег не помнил, откуда он это знает, но, получив такое весомое обоснование, с облегчением отложил месть в долгий ящик.
Оставались рога. Знать, что тебе изменил любимый человек, было невыносимо, гнусно, мерзко и отвратительно. Сотников, не дойдя до спуска в подземный переход десяти шагов, остановился, достал сигареты, повертел пачку в руках, огляделся.
Улица, остановка автобуса, буква «М» над облицованным гранитом входом в подземку. Дома, рекламные щиты, голые деревья. Грязный снег, окурки, три дворника в оранжевых жилетах, одновременно разговаривающие по телефонам. Застывшие в пробке машины, серое небо и высоко-высоко, на уровне крыш, замотавшийся ниткой за натянутый между домами провод красный воздушный шарик, единственное ярко пятно в сегодняшнем дне.
В этот момент Олегу очень захотелось уехать. Не куда-то, а – отсюда. Из этого города, где он уже десять лет бился как рыба об лед, пытаясь стать хоть кем-то, хоть что-то сделать, куда-то продвинуться, вмонтироваться в пестрый московский конгломерат из людей, денег, товаров, искусства, смерти и безразличия.
Он так стремился попасть сюда, он потратил несколько лет на то, чтобы закрепиться, чтобы стать своим в тусовке художников, чтобы его картины стали появляться на сборных выставках, он познакомился с нужными людьми, его начали приглашать на арт-проекты, у него вот-вот должен был появиться толковый меценат и заказы…
Верка разрушила все одним движением руки. Нет, не руки, судя по всему, там двигались другие части тела. Олег снова заскрипел зубами.
Уезжать, конечно, глупо. Здесь нужно другое. Сейчас, уже без Верки, Сотников сможет спокойно, ни на что не отвлекаясь, погрузиться в творчество. У него начнется совсем другая жизнь. Он будет работать – много, вдохновенно! Он добьется славы и успеха, его картины станут покупать самые богатые люди в этой стране и за рубежом. У него появится не только своя квартира на Смоленке, но и собственная мастерская в мансарде на Арбате! И тогда Верка…
– Да на хер Верку! – вслух произнес Олег.
– Что вы сказали, простите? – повернулся к нему проходивший мимо пожилой мужчина в старомодной дубленке и меховой шапке.
– Да пошел ты! – окрысился на него Сотников, сунул сигареты в карман куртки и пошел к остановке.
План на ближайшую жизнь был в общем и целом сверстан, осталось отшлифовать детали, а потом позвонить Мельману, Коле Приветину, Марианне Владимировне, еще кое-кому, позитивно поговорить, дать понять, что у него все хорошо и что он, живописец Олег Сотников, готов на все и даже более, поскольку ощущает небывалый творческий подъем и…
Олег понял, что в его замечательном плане одно слово звучит фальшиво, и слово это «позитивно». Какой, к бебиной маме, позитив, когда на душе скребутся даже не кошки, а шанхайские барсы?
«Надо выпить», – решил Сотников и поежился, все же морозец сегодня был весьма ощутимый, не как в Перми, конечно, там давило за тридцать, но градусов двенадцать, не меньше.
С выпивкой в жизни у Олега ситуация была неоднозначная: он ее любил, а она его – нет, и всякий раз отвечала Сотникову на любовь пьяными дебошами и тяжелыми похмельями.
«Я немного, – сказал себе Олег. – Для успокоения нервов и поднятия настроения. Сейчас позвоню Айвазовскому…»
«И вы будете бухать три дня, пропьете все оставшиеся у тебя деньги, а потом ты будешь неделю валяться в депрессии, маяться животом и чувством вины», – ехидно ответил Сотникову внутренний голос.
Олег вздохнул. Внутренний голос был прав – Вазика Григоряна по прозвищу Айвазовский, художника по керамике и близкого приятеля Сотникова, нельзя было выбирать в качестве компаньона, уж слишком легко он срывался в омут алкогольного безумия и тянул за собой, как гиря, привязанная к ноге.
«Да и никого не нужно звать, – решил Олег. – Сяду вот сейчас на автобус, доеду до ближайшего кабака, зайду, возьму две по сто, соляночку и салатик, а потом домой, отдыхать».
Сказано – сделано. Сотников повеселел, закурил и выпустил на мороз густое облако дыма. Сквозь него он увидел подъезжающий автобус с трехзначным номером. Куда он идет, Олег не знал, но в принципе ему было все равно.
Ехать пришлось неожиданно долго. Автобус шел замысловатым, хитрым маршрутом, то ковыляя по закоулочным дорогам, то пробираясь через промзоны, то надолго застревая в локальных пробках на безвестных перекрестках. Олег вертел головой, вглядывался сквозь то и дело запотевающее окно в окрестные дома и пытаясь обнаружить уже даже не ресторан, а какое-нибудь кафе или любую другую забегаловку, где ему нальют в стакан иллюзий и бросят льда.
Наконец судьба сжалилась над страждущим художником-рогоносцем, как мысленно называл себя Сотников, и подсунула ему стеклянный павильон на небольшой площади возле супермаркета. Вокруг торчали серые девятиэтажки, мрачные, как мусорные баки. Над павильоном посверкивали сквозь легкий снежок синие буквы «У Тамары».
«А, так даже лучше…» – мысленно махнул рукой Сотников. «У Тамары» так «У Тамары»». Внутренний голос радостно согласился: «И правильно! Тут дешевле…»
– Остановка «Октябрьское трамвайное депо», – прошуршал динамик над автобусной дверью. Зашипел воздух, створки разошлись. Олег спустился на заснеженный асфальт, поскользнулся и едва не упал.
«А ведь ты еще не выпил, а уже еле стоишь на ногах, – сообщил внутренний голос. – Может, не надо? Езжай домой, попей чайку с бергамотом, загрунтуй холсты, они уже месяц стоят…»
Олег вообще заметил, что внутренний голос постоянно останавливает его от совершения всякого рода безумных поступков и взывает к здравому смыслу. Впрочем, внятно подумать на эту тему он не сумел, потому что добрался до павильона и потянул на себя заиндевевшую стеклянную дверь с надписью: «Заходите, мы вам рады!»
Читать бесплатно другие книги:
