Ренегаты Волков Сергей

Глава первая

Усевшись на ступеньку, Сотников горестно оперся подбородком на сложенные на коленях руки. Ему было невероятно тоскливо. Тоска поднялась из каких-то темных глубин души и затопила Олега полностью, как мутная илистая вода затапливает тонущий корабль.

Это была любовь. Однажды он уже переживал в жизни подобное, и тогда все закончилось вот такой же тоской. Девушка, в которую Олег был влюблен, оказалась самой странной, самой непонятной, удивительной и непостижимой женщиной на свете. Она любил ее, а она…

Она любила себя. Она любила свои волосы цвета пережженного сахара, любила, когда они ниспадали на ее точеные плечи густой, сверкающей всеми оттенками бронзы волной.

Любила свое лицо, его безупречный овал, бездонные и чарующие глаза, карие, как у надменных красавиц Древнего Востока, свои густые брови, длинные пушистые ресницы, чуть вздернутый, но в то же время могущий дать фору античным статуям нос, свои губы, чуть припухлые и оттого безумно желанные для каждого мужчины.

Она любила свое тело, длинные, ровные и стройные ноги, талию и плоский живот, линию спины и руки, в темноте похожие на колыхающиеся под водой морские травы.

Она любила себя…

Она любила загорать – загар придавал ее коже редкий миндальный оттенок, и она становилась похожа на мулатку, креолку или кого-то еще более экзотического.

Она любила солнце, небо, простор и волю и сама старалась жить, как чайка, – вольно и свободно. Она сама выбирала, когда ей взлететь и куда садиться, она могла парить над жизнью или вдруг камнем упасть на самое ее дно и предстать в совершенно ином, новом, иногда пугающем, а иногда – очаровывающем облике.

Она любила шумные тусовки и ночные бдения в кругу праздной публики, любила флирт и всем своим существом отдавалась ему, кокетничала и раздавала авансы направо и налево, а потом, вдруг устав, точно у нее закончился бензин, разом рвала, комкала и швыряла под ноги все только-только наметившиеся отношения.

Она любила читать. Порой, забравшись с ногами на громадный диван, она укутывала себя в шерстяной плед, пушистый, точно персидский кот, брала корзинку с яблоками и могла сутками напролет наслаждаться словокружевом эстетов или эстетикой словоблудов…

Она любила дождь и могла, услыхав далекий гром, вдруг все бросить и выбежать из дома на улицу. И стоя на каком-нибудь возвышении, тоненькая и хрупкая на фоне вспухающих из глубин неба темно-фиолетовых туч, просекаемых белыми, ледяными росчерками молний, она, запрокинув голову, следила за мощью нарождающейся стихии и сухими губами ловила первые тяжелые и холодные капли, а когда с небес вдруг падал ливень, вбивая в асфальт пыль и мусор, она хохотала, как сумасшедшая, размахивала руками, отплясывая какой-то дикий, языческий танец, похожий на бурление водного потока на перекате.

Она любила танцевать. На дискотеках, в ночных клубах, в ресторанах и просто в гостях она всегда ждала музыку, свою музыку, ту, которую она чувствовала, которая ей была нужна в этот момент, и если такая мелодия вдруг начинала звучать, она танцевала – словно пламя факела билось на ветру.

Она любила машины, любила ездить, водить и водила, как профессионал. Когда кто-то из ее многочисленных знакомых предлагал ей прокатиться или подвезти, она всегда интересовалась, на какой машине, и если это была мощная, современная и красивая машина, она соглашалась, но с одним условием – за рулем будет она. В противном случае – метро…

И вот, вжимая педаль газа в пол, она мчалась по ночному городу, вокруг мелькали фонари, огни фар, стражи порядка беспомощно размахивали жезлами и пропадали в зеркале заднего обзора, а она улыбалась и презрительно щурила свои огромные карие глаза, упиваясь возможностью подчинять себе пространство.

Она вообще любила презирать, ибо презрение давало ей силы для жизни, оно вдохновляло ее и поднимало над суетой обыденности и повседневности. Пусть ханжеская мораль взывает к любви, сильный человек – презирает слабых. Так считала она и так она делала.

Она любила ветер. Могла неожиданно выйти на балкон и стоять, вдыхая свежесть майской ночи, или тревожно вслушиваться в щедрые звуки августовского вечера, а ее лицо при этом ловило малейшие колебания воздуха, тончайшие струйки нарождающихся шквалов, ураганов, что потом, набрав силу и мощь, где-то на другом краю земли будут сметать города и деревни, ломать леса, поворачивать вспять реки…

Она любила выпить, но немного. Водка, вино, пиво – все, а кроме того, ром, ликеры, джин и виски, коньяк, бренди, текилу, саке и еще бог весть какие напитки, самые экстравагантные и экзотические. Она могла зимой, в мороз, прихлебывать из бутылки водку и дурашливо приговаривать: «Для сугреву, милые, для здоровья пользительно!», а могла в вечернем платье весь вечер сидеть с высоким фужером черного, как кипарисовая смола, вина каор и, раздувая ноздри, вдыхать редкостный букет, лишь изредка, только для того, чтобы не забыть вкус, делать маленький глоточек; пламя свечей отражалось в ее глазах, делая их бездонными…

Она любила мужчин, любила мужские разговоры и мужские забавы, ей нравились все типы, независимо от цвета волос, формы носа или телосложения. Иногда она выбирала себе в кавалеры двухметрового амбала с накачанными надбровными дугами, и бедняга млел от счастья, сдувая с нее пылинки. Или вдруг она появлялась на людях под ручку с затрапезного вида очкариком, лысоватым, узкоплечим, в мятых брюках с пузырями на коленках и в плетеных сандалиях, надетых поверх синих носков. Или вдруг ее видели в обществе строго одетого и подтянутого молодого человека, который мог быть кем угодно – и сотрудником охраны президента, и главой крупной финансовой структуры, и авторитетом из какой-нибудь преступной группировки.

А то еще говорили, что она, в рваных джинсах, в бандане и на роликах, тусовалась на Поклонной горе в обществе прыщавых пареньков в широких штанах, и они заглядывали ей в рот, буквально ловя каждое слово.

Она любила секс, и он был для нее не просто животным, физиологическим удовольствием от бездумного траханья, не священной коровой, для которой нужно создать все условия и молиться, как на идолище, не попыткой самовыражения, не инструментом для достижения своих целей и даже не образом жизни или частью образа жизни. Нет, она просто любила секс…

Она любила цветы, разные, от самых скромных до самых изысканных, она любила, когда ей дарили цветы, особенно незнакомые мужчины на улице. Но она и сама могла вдруг ни с того ни с сего подбежать на бульваре к грустной и одинокой девчушке, у которой на свидание не пришел парень, и запросто подарить ей букет в двадцать одну кроваво-красную махровую розу, за который Сотников час назад выложил половину своей месячной зарплаты.

Она любила быть любимой, любила, когда ее поклонники и почитатели ее красоты говорили ей о своих чувствах, когда они безумствовали, совершая ради нее самые отчаянные поступки, вплоть до дуэлей, причем дуэлей настоящих, на которых лилась кровь…

Она любила жизнь, жизнь во всем ее многообразии, во всех ее проявлениях, в ее непредсказуемости, в ее опасности, и сладкий вкус риска на ее губах мешался со вкусом горького разочарования, когда вдруг оказывалось, что что-то не вышло, не получилось. И тогда она вновь бросалась в омут жизни или взмывала к самым поднебесным пикам жизни, и, наслаждаясь ею, она наслаждалась собой.

Она много чего любила, но больше всего – себя. Она так и говорила: «Я – самое любимое, что есть у меня на земле!»

Она поиграла Сотниковым, как ребенок – игрушкой, а потом…

Потом она, обласканная всеми богами мира, вдруг вышла замуж за толстого, потного и лысого араба, сарделькообразный палец которого украшало кольцо-печатка из красного золота. Олег так и не понял, почему она улетела с ним в далекую, жаркую, пыльную и непонятную страну, став пятой женой этого ходячего портфеля с нефтяными акциями.

Теперь она жила в маленькой комнате за белой стеной из глины и ходила в черной чадре, виделась лишь с мужем, да и то раз в месяц.

Она написала Сотникову, что счастлива. Он так и не понял – почему? Тогда тоска чуть не погубила его, и если бы не Верка, наверное, жизнь Олега закончилась бы.

Сейчас в его душе та девушка и незнакомка, улетевшая с Эль Гарро, словно бы объединились в одно существо. Это было мучительно больно. Хотелось выть. Он бы, наверное, и завыл, но тут открылась одна из дверей, и в холл приковылял давешний чебурашка или как его там – Мушкетон?

– Вода. Горячо. Пить, – промяукал он, сверкая выпуклыми глазками.

– Да иди ты, – отмахнулся Олег.

– Иди. Иди! – обрадовался мартыш и коснулся мягкой лапкой руки Олега. – Пить.

Вздохнув, Сотников поднялся и пошел следом за мартышом. Кухня оказалась почти такой же просторной, как холл. Здесь было много мебели – шкафы вдоль стен, длинный стол посредине, величественный буфет, напоминающий средневековый замок, но удрученный Олег не стал разглядывать помещение. На столе он увидел стакан горячего чая и кусок белого хлеба. Рядом в стальной розетке стояло варенье. Этого было достаточно.

– Ну, спасибо… – Олег уселся на выгнутый из стального листа стул, покосился на застывшего рядом мартыша. – А сигаретки у тебя, часом, нет? Ну, сигареты? Курить! Пуф-пуф…

Он усиленно изображал процесс курения, глядя на явно ничего не понимающего зверька. Или все же не зверька? Судя по тому, что мартыш проковылял к буфету и принес оттуда длинную сосательную конфету, что-то он, безусловно, понимал.

– Спасибо, мутант… – раздраженно бросил Олег, кинул леденец на стол и отхлебнул из стакана. Чай оказался крепко заваренным, ароматным. Чуть полегчало, но тоска, возникшая в Сотникове после мимолетной встречи с девушкой, никуда не делась.

Вытащив из стакана ложечку, он заметил в стене рядом со столом небольшую дверцу с бронзовой отполированной ручкой в виде орлиной головы и потянул за нее. Раздался скрежещущий звук, что-то дзинькнуло, затрещало, и откинулся небольшой столик с прикрученным к нему механизмом: круглая площадка, заводная ручка сбоку, медный диск, а сверху – закрепленный на кронштейне шарик с иголкой, от которого в стену уходила кожаная труба.

Не раздумывая особо – мысли были заняты девушкой, – Сотников покрутил ручку. Щелкнуло, диск закрутился, шарик опустился на него, и откуда-то сверху, из-под потолка, сквозь шипение полилась песня, знакомая до боли:

«Киплинг, «Песня контрабандистов», – машинально отметил про себя Олег. – У Эль Гарро есть патефон». Музыки не хотелось, и он отвернулся. За спиной началась какая-то возня, потом шипение затихло, и звонко щелкнул замок. Обернувшись, Сотников увидел мартыша, «выключившего» музыку.

– Хозяйственный… – пробормотал Олег.

Мартыш все так же стоял рядом в позе «чего изволите?». Чтобы хоть как-то отвлечься, Сотников попытался переключиться с девушки на мартышей. Почему они говорят? Обычная мартышка говорить не может, да и с приготовлением чая вряд ли справится. Хотя шимпанзе, наверное, сможет это сделать. Но лучше всего чай заваривает и подает, безусловно, прекрасная незнакомка в темно-зеленом платье. В голове Сотникова тут же возникла картинка: девушка, улыбаясь, идет к столу, за которым сидит Сотников, в руках у нее поднос, а на нем чайничек и две чашки. Вот она ставит поднос на стол, гибко наклоняется…

– Черт! – в отчаянии громко сказал Олег.

– Черт! – с готовностью мяукнул мартыш. – Чай! Пить.

– Да, да. – Сотников кивнул и снова попытался заставить себя думать об этих зверюшках.

Прихлебывая чай, он меланхолично крошил хлеб, катал из него шарики и закидывал в рот, разглядывая Мушкетона. В конечном итоге Олег пришел к мысли, что перед ним какой-то малоизвестный даже зрителям канала «Энимал планет» вид обезьян, которым с помощью специальной операции встроили речевой генератор. Ну, есть же сейчас интерактивные игрушки, отзывающиеся на человеческую речь и способные произносить не просто отдельные слова, а даже целые предложения!

От миллионера с золотым «маузером» – а в том, что Эль Гарро был именно миллионером и наверняка сумасшедшим, Олег не сомневался, – и не такого можно было ожидать.

Найдя наконец объяснение для феномена говорящих обезьянок, Сотников снова затосковал. Образ незнакомки раз за разом вставал перед глазами, а удивительно синие глаза заглядывали в самую душу. Он уже тысячу раз проговорил про себя все слова, которые сказала ему девушка, повертел их и так, и этак, пытаясь выжать из пары фраз некий скрытый смысл, послание, месседж, второй слой…

Как это часто бывало в минуты отчаяния, Сотников разговаривал сам с собой. Внутренний голос выступал в качестве оппонента. «Она просто предостерегла тебя от удара током. Обычная техника безопасности», – говорил он.

«Нет, я ей понравился. И вообще то, что она обратилась ко мне, говорит о том, что она – добрая и отзывчивая», – возражал Олег.

«Да это как с ребенком, сунувшимся к розетке», – упрямился внутренний голос.

«Конечно, и это только подтверждает то, что я сказал до этого».

«Вы не знакомы, с ее стороны все сказанное было простой вежливостью», – внутренний голос не собирался сдаваться.

«Она хорошо воспитана, у нее тонкий вкус, это сразу было видно», – настаивал Сотников.

«А ты подумал, на какие шиши она так одевается? – прозвучал в голове ехидный вопрос. – И вообще – кто она такая? Кем приходится этому усатому верзиле? Типичная любовница миллионера…»

– Заткнись! – закричал Олег, вскакивая.

Мартыш отскочил в сторону.

Любовница… От этой мысли Сотникову стало откровенно плохо. Конечно, любовница… Этот сумасшедший испанец с фарфоровыми зубами каждый день может касаться ее своими волосатыми лапами, обнимать, расстегивать на ней платье…

Заскрежетав зубами, Олег не заметил, что буквально мечется по кухне. Мартыш, присев в углу, внимательно следил за ним.

– Что смотришь?! – окрысился на него Олег. – Иди… в баню!

– Баня, – сказал мартыш. – Иди?

– Иди, иди! – крикнул Сотников и выскочил из кухни. У него тряслись руки. Ревность оказалась намного хуже тоски.

– Я его убью, – шептал Олег, шаря взглядом по стенам и дверям в холле. – Я его убью…

В этот момент мозг заработал с какой-то невероятной четкостью. Алгоритм действий был прост – нужно найти оружие, дождаться возвращения Эль Гарро и девушки, убить его, а ей предложить руку и сердце.

«Стоп! – снова вклинился в поток мыслей внутренний голос. – Это уже перебор. Вначале стоит поговорить с ней. Вдруг она его любит?»

Это был удар под дых, коварный и предательский. Сотников рухнул в кресло, закрыл глаза. Любит… Если это так, то, убив Эль Гарро, он сделает девушке очень плохо. Но зато больше усатый миллионер не сможет лапать ее. Да, именно так! Это будет мужской поступок, поступок настоящего рыцаря. Пусть сейчас на дворе двадцать первый век, но, по сути, ничего не изменилось со времен «Песни о Роланде», со времен «Тристана и Изольды». Мужчина должен бороться за свое счастье, бороться с оружием в руках.

– Оружие… – пробормотал Олег.

Поднявшись, он занялся осмотром тех комнат, двери в которые ему удалось открыть. В одной неожиданно обнаружилась мастерская – слесарный верстак с тисками, инструменты, даже небольшой сверлильный станочек в углу. Мартыш, таскавшийся следом, пискнул:

– Бум-бум.

– Сам знаю, – отрезал Сотников и направился в следующую комнату.

Это было крохотное помещение, каморка два на два метра, темная и мрачная. Открыв дверь, Олег увидел еще трех мартышей, сидевших на корточках у стены. Перед ними на полу лежали разноцветные камешки, кусочки стекла и металлические шарики. Увидев человека, мартыши как по команде уставились на него.

– Извините… – смущенно пробормотал Сотников и закрыл дверь. Он никак не мог понять, как ему вести себя с этими существами.

Толкнувшись в пару запертых дверей, Олег наконец нашел то, что искал. На стене в комнате, явно кабинете хозяина, висело оружие, много старинного оружия. Олег немного разбирался в нем, но почему-то сразу подумал, что это очень раритетные образцы из каких-то очень экзотических стран. По крайней мере в фильмах и на иллюстрациях в книгах он видел мечи, топоры, копья, кинжалы, шпаги, булавы, мог отличить шестопер от моргерштерна, но тут все его знания оказались бесполезными.

На сером полотне висели широкие клинки на длинных рукоятях, клювообразные топорики, четырехгранные вильцы с крюками по бокам, кинжалы с очень широкими лезвиями, изогнутые наподобие ложек, и другие жутковатые приспособления для убийства, порожденные извращенной фантазией неизвестных оружейников.

– Восток – дело тонкое, – сказал Сотников, разглядывая коллекцию, хотя не был уверен, что оружие на стене восточного происхождения. Особенно его смутила отделка. Рукояти и древки оружия были выполнены в едином, но совершенно незнакомом стиле – маленькие фигурки людей и животных, отлитые из золота, серебра, меди, железа, сплетались в причудливые объемные узоры.

Сняв со стены тесак на полуметровой рукояти, Олег едва не уронил его – оказалось, что эта штука весит килограммов десять. Пока таким будешь замахиваться, тебя успеют убить несколько раз. Положив тесак на письменный стол, Сотников задумчиво почесал затылок и тут увидел то, что искал, – две обычные, абсолютно нормальные шпаги, висящие в стеклянном ящике в углу.

Открыть дверцу и вытащить оружие было делом пары секунд. Тут все оказалось просто: семнадцатый век, итальянские гарды, на клинках – волчьи клейма немецких оружейников из Пассау. Олег как-то иллюстрировал книгу по историческому фехтованию и хорошо помнил эти схематические изображения хищников, которые выбивали кузнецы у основания лезвий.

– Ну, вот и все… – помахав шпагой и сделав красивый, как ему казалось, выпад, сказал Олег.

«Ты сможешь убить человека?» – поинтересовался внутренний голос.

– Да запросто! – отмахнулся от него Олег и вышел из кабинета в холл, держа шпагу острием вниз.

Ему хотелось броситься в бой прямо сейчас. Лицо прекрасной незнакомки стояло перед глазами и взывало к действиям. Рубить, колоть, кромсать, рвать зубами ненавистную усатую тварь! Как он смел прикоснуться к ней, как смел разговаривать, даже смотреть на нее!..

Олег скакал по холлу, размахивая шпагой, как сумасшедший. Пару раз он зацепил высокую спинку одного из кресел и порвал кожаную обивку. Мартыши – Мушкетон и троица из каморки, – усевшись, по обыкновению, на корточки у стены, молча наблюдали за ним.

Время шло. Ничего не происходило. За окном начало темнеть. Зажав шпагу под мышкой и тяжело дыша, Олег отправился на кухню. Искровые светильники отбрасывали на стены причудливые тени. Найдя чайник и что-то вроде спиртовки, Сотников поискал спички, зажигалку или нечто подобное, но ничего не обнаружил. Повернувшись к вездесущим мартышам, он защелкал пальцами.

– Огонь! Надо огонь!

– Горячо, – сказал Мушкетон. А может быть, и не Мушкетон. Присоединившись к троице собратьев, он стал абсолютно неотличим от остальных. – Чай. Пить.

– Да, да, – закивал Олег. – Чай пить. Давай!

Мартыш, переваливаясь, добрался до спиртовки с чайником, дернул за какую-то железяку, раздался чиркающий звук, сыпанули искры, и под чайником вспыхнуло голубоватое пламя.

– Тьфу ты, – разозлился Олег. – Встроенная кремневая зажигалка. Все гениальное просто…

Попив чаю, он подошел к окну, открыл узкую металлическую раму и с наслаждением вдохнул холодный горный воздух. Толщина стен скального жилища Эль Гарро впечатляла – не меньше метра, и Сотникову пришлось буквально лечь на подоконник, чтобы увидеть, что происходит снаружи.

А происходил там закат невероятной красоты, такой, какой бывает только в горах. Фиолетовые, сиреневые, лиловые тени лежали на склонах окаймляющих долину гор, на ледяных пиках горели багряные огни, а небо отливало аквамариновой зеленью. Олег вспомнил, как издевался еще в художественном училище над горными пейзажами Рериха, называя его бездарем, не умеющим смешивать краски, и жалким эпигоном импрессионистов.

Теперь, воочию увидев все это буйство цвета, Сотников понял, как он ошибался. Конечно, Рерих писал Гималаи, а он сейчас где-то в горной Норвегии, но горы есть горы, их не обманешь.

И тут из укутанной туманом долины внизу пришел странный, тревожный звук – словно множество смертельно напуганных людей, сидя в темноте, перешептываются между собой, опасаясь, что их кто-то услышит. Шепот шел со всех сторон и, подхваченный эхом, растекался над долиной. Олег понял, за что она получила свое название, но не понял, что является источником звуков. Не сидят же, в самом деле, там, внизу, в тумане, сотни, а то и тысячи перешептывающихся людей? Это перебор даже для Норвегии.

Закрыв окно, Олег уселся на холодный подоконник, посмотрел на мартышей и вздохнул. Приставленная к стене шпага заскрежетала по камням и со звоном упала на пол.

«А ведь я влюбился, как пацан, – пронеслась в голове одинокая мысль. – Любовь, надо же. С первого взгляда. С одного-единственного».

Олег вспомнил перформанс на площадке Московского дома художника и как сибирский поэт-самородок Захар Корягин читал свои корявые стихи, посвященные этой самой любви:

Тогда он вместе со всеми весело смеялся, глядя на сурового «самородка», зыркающего поверх бороды с эстрады на зрителей. А теперь оказалось – поэт-сибиряк был прав. Действительно – «зараза», практически умопомешательство…

Вообще любовь в представлении Сотникова существовала двух типов: настоящая и искусственная – от слова «искусство».

Искусственная любовь – это стихи и проза, фильмы и картины, это Гала и Сальвадор Дали, это Петрарка и Лаура, Ив Монтан и Симона Синьоре.

А настоящая, реальная любовь – это след от бретельки лифчика на плече Верки, это ее тихий стон «Оле-е-ежа-а…» и ощущение ее ноготков, царапающих спину.

Он всегда думал, что в жизни на самом деле все так и есть: реальная любовь реальна, а все остальное – некий миф, иллюзия, поэзия и живопись.

И вот впервые за двадцать девять с лишним лет Сотников понял, какой смысл вкладывали все эти поэты, писатели, художники, музыканты и режиссеры в слова «прекрасная незнакомка».

Да, это была любовь. Настоящая, единственная и неповторимая. Она росла внутри Сотникова, она расцветала с каждой минутой, становясь все больше, все ярче. Она уже заполнила его целиком, и Олегу требовалось как-то выразить ее, дать выход своим чувствам. Не очень-то отдавая себе отчет в том, что делает, Олег взял со стола вилку и начал набрасывать прямо на полированном камне стены портрет девушки, стремясь выразить в скупых линиях все, что жило сейчас в его душе. Пару минут спустя незнакомка смотрела на него, чуть лукаво улыбаясь.

Послышался шелест шагов – все четверо мартышей подошли поближе и замерли, разглядывая рисунок.

– Тепло… – мяукнул кто-то из них.

– Тепло, тепло, – подтвердили остальные.

– Мама… – пискнул тот, что стоял с краю. – Мушкетон. Любить. Тепло. Мама.

– Идите спать, мушкетоны, – махнул рукой Олег.

Удивительно, но мартыши послушно убрались с кухни. Открыв буфет, Сотников обнаружил на полке копченое мясо, какую-то неизвестную, но явно съедобную зелень, хлеб и сыр. Вскипятив еще раз чайник, он поел, изо всех сил борясь с вновь подступившей тоской.

За окнами окончательно стемнело, помещения скального дома затопил сумрак. Искровые светильники давали мало света, а из-за постоянных вспышек казалось, что в комнатах включено аварийное освещение. Побродив по комнатам, Олег равнодушно пробежал взглядом по корешкам книг в кабинете. Его нисколько не удивило, что здесь полно современных изданий – и Пратчетт, и Мартин, и Симменс, и Дэн Браун, и даже Джоан Роулинг, причем все семь томов в подарочном издании. Эль Гарро, похоже, следил за литературной жизнью Земли.

Вернувшись на кухню, Сотников подобрал шпагу, пошел в спальню, плюхнулся на кровать. У него сейчас было два желания: убить кого-нибудь и выброситься из окна. Точнее, самое главное желание было одно – увидеть прекрасную незнакомку, но поскольку реализовать его возможности не имелось, Олег жаждал действовать. Пару раз он вскакивал, выбегал в холл, держа шпагу наготове, потому что ему казалось, что над долиной звучит «музыка», но всякий раз оказывалось, что это обман слуха.

Мартыши подглядывали за странным человеком через щель в двери, но выходить из своей каморки опасались. Сотникову было на них наплевать. Промаявшись до полуночи, он уселся на кухне с твердым намерением дождаться хозяина, чтобы проткнуть его насквозь, – и… уснул.

* * *

Проснулся Сотников от странных звуков – тихое пошаркивание и тонкий, заунывный вой. Оглядевшись, он понял, что уже утро, что он спал на стуле в «чудовищно неудобной позе человека, убитого выстрелом в затылок», что теперь у него болит голова…

Следующая мысль была о девушке. Ее образ не стерся из памяти, напротив, он стал ярче, живее, точно Олег видел ее только что. Улыбка, глаза, смугловатая кожа, взмах руки.

Поднявшись на ноги, Сотников поморщился. Взгляд упал на лежащую на столе шпагу. Сжав холодную рукоять, Олег вышел в холл и увидел Эль Гарро.

Капитан сидел, сгорбившись, опершись локтями о низенький столик. Он даже не снял плащ и фуражку. Перед ним стояла ополовиненная бутылка зеленого стекла, серебряный стакан и тарелка с какой-то снедью. Вокруг, шаркая лапами, суетились мартыши. Выглядели они растерянно. Один из них – Мушкетон? – замер на мгновение перед Олегом, посмотрел на него большими печальными глазами и тихо мяукнул:

– Плохо. Плохо. Папа. Плохо.

Выставив шпагу, Олег шагнул к Эль Гарро и снова услышал тот самый вой, что разбудил его. Плечи капитана, обтянутые белой кожей, вздрагивали. Сотников понял, что Эль Гарро плачет. Шпага в руке дрогнула. Сейчас, утром, у него уже не было желания убить этого человека.

Подняв мокрое, красное лицо, Эль Гарро посмотрел на Олега мутными глазами и прошептал:

– Девочка моя… Они ее забрали… Забрали, понимаешь, амиго?

* * *

Сотников сидел напротив капитана, а тот, глотая слезы, путано рассказывал заплетающимся языком:

– Она попросила меня… отвезти… к матери, в гости, понимаешь, амиго? Это Альмано, городок на севере Сургана… там хорошо, чистый воздух, добрые люди… Ее мать попросила меня привезти мяса, вина, зелени. Меня не было три часа, амиго! Всего три часа! О, шени деда[1], я убил бы их всех! Они забрали мою девочку, мою доченьку… И оставили записку… Вот…

Эль Гарро с трудом попал рукой в карман, вытащил смятый лист бумаги, бросил на стол. Комок покатился, едва не попал в лужу дистиллята – капитан пил какую-то жутко крепкую выгонку из винограда – и остановился перед Олегом. Развернув листок, Сотников пробежался глазами по ровным строчкам… и ничего не понял. Это был не русский, не испанский, не английский язык. Он вообще не знал таких букв – какие-то закорючки, черточки и петельки, похожие на узоры.

Отложив записку, Сотников посмотрел на несчастного Эль Гарро.

– Вашу дочь похитили, да? И вы знаете кто, так?

– Знаю, амиго, знаю, шени деда! – Капитан заскрипел зубами. – У-у-у, когда найду – кишки выпущу! Давай выпьем…

– Да погодите вы пить, вам уже достаточно. – Сотников решительно убрал со столика бутылку. – Надо срочно принимать меры!

– Какие меры, какие меры… Девочка моя… – опять завыл Эль Гарро.

– Так! – Олег хлопнул ладонью по столу. – Давайте по порядку. Это ведь Норвегия? Цивилизованная страна, член Европейского союза. Нужно обратиться в полицию, в службу безопасности, сообщить о похищении человека. Потом – вы ведь испанец? Свяжитесь с консулом…

– Вии?![2] Вии, кле бозишвили![3] Какой испанец? Кто испанец?! – закричал Эль Гарро, вскакивая и потрясая огромными руками. – Я грузин! Я из Тбилиси, с Авлабара! Ме мквиа[4] Эльдар Анчурия. Девочка моя…

И тут Сотников понял, кого ему напоминает этот человек. Выдающийся вперед подбородок, усы, брови, улыбка, крупные зубы – капитан Эль Гарро был удивительно похож на актера, игравшего главного героя в советском фильме «Мимино», только ростом повыше.

– Ну, какая разница, – несколько опешив, пробормотал Олег. – Норвежская полиция…

– Дурак! – рявкнул Эль Гарро, выпучив пьяные глаза. – Это не Норвегия! Это вообще не Земля! Это – Центрум.

Щелк! – в голове Сотникова словно включили лампочку, и она осветила множество вещей, которые в темноте казались совсем не тем, чем были на самом деле. «Это вообще не Земля». Разноцветные кусочки сложились в мозаику, изображение обрело целостность.

Перемещение в пустыню, дирижабль с «арфой», Долина Шепотов, скальный дом, удивительный насос, искровые светильники, мартыши, записка на неизвестном языке…

– Центрум… – прошептал Олег, словно попробовав название на вкус.

– Да, шени деда, Центрум! – Эль Гарро резко выпрямился, покачнулся, но оперся на спинку кресла и удержался на ногах. – Здесь все не так, как ты привык.

– А как? – задал дурацкий, но в общем-то логичный вопрос Олег.

– Иди за мной! – Расставив руки, чтобы сохранить равновесие, Эль Гарро отправился в кабинет. Там он взял со стола несколько скрепленных обычной канцелярской скрепкой листов бумаги, небрежно сунул Сотникову. – Читай, амиго. Ты все поймешь.

Олег ожидал опять увидеть странные закорючки, но текст оказался на русском языке. В левом верхнем углу синел штамп: «Главный Штаб Пограничной Охраны». Заглавие гласило: «Памятка для прибывающих». Далее шли пункты. Сотников прочел первый, затем второй – и почувствовал, что ему стало жарко. Перед Олегом вдруг раскрылся целый мир, огромный, бескрайний, со своими сложными законами и правилами, а главное – это действительно была другая планета, на которой жили люди.

И не люди.

– Ух ты… – пробормотал он, дойдя до второй странички. – И что, сюда может попасть каждый?

– Да… – вяло ответил Эль Гарро. – Амиго, пойдем на кухню. Я хочу есть.