Грешник Резник Юлия

О том, что дело плохо, Громов понял, когда Наташа к ним не вернулась ни через два дня, ни через три. Ему как раз позвонил Каримов и, не сдерживая эмоций, проорал, что у него родился сын. Глеб что-то пробормотал, приличествующее случаю, и хотел уже свернуть разговор, когда начальник спросил:

- Глеб Николаевич... Ты мне расскажешь, какого черта происходит?

Глеб почесал в затылке. А почему, собственно, не рассказать? Тем более что разрываться и дальше между работой и заботой о Нине он просто не мог. Ему действительно был нужен полноценный отпуск.

- Да так, Амир Шамильевич. Сына я потерял на днях. Ты родил, а я вот... не уберег. А еще у меня внучка родилась. Я, как бы это сказать, с ней на хозяйстве. Больше некому. Отпустишь на месяцок? Или сразу на увольнение заявление писать?

-Ты совсем ебанулся? Я тебе напишу!

- Из Америки достанешь?

- Надо будет - достану. Ты гуляй, сколько понадобится. И это... решай все. Жизнь одна, мать с ней, с работой.

- И то так.

- Помощь нужна?

- Разве что менять памперсы. Да у тебя и у самого такое счастье. Так что помощник из тебя - так себе.

- Справишься?

- А то как? Отступать мне некуда. Бывай, Шамильевич. Позвоню, как все утрясется. Береги девочек и сына. Самое дорогое они. Вот так и понимаем, что важно...

Отпуск Громову очень пригодился, потому что прошло еще две недели, а Наташа так и не вернулась ни к нему, ни к дочери, ни в себя. И тогда стало по-настоящему страшно.

Глава 22

Так не могло продолжаться. И не только потому, что Нина нуждалась в матери, а он - в своей женщине. Но еще и потому, что состояние Наташи становилось невозможно скрывать от окружающих. От той же приходящей постовой медсестры, или Ларки, которая не оставляла их в покое ни на минуту. Глеб отчетливо понимал, что та спала и видела, как заберет малышку у матери. Ларисе нужен был только повод. Никто бы ей, конечно, девочку не отдал, но нервы она им всем могла потрепать хорошенько.

Глеб голову сломал, не зная, как ему поступить! Даже когда Наташа вставала в туалет, на них с дочкой она абсолютно не реагировала. Громов заставлял ее есть, убеждая, что иначе пропадает молоко - она нехотя ела. Даже когда он прикладывал Нину к груди - Наташа смотрела, будто сквозь нее. Будто для нее больше вообще не существовало реальности, в которой они с Ниной были. Чаще всего Наташа отворачивалась к окну и часами разглядывала качающиеся на ветру макушки каштанов.

Для Глеба те две недели стали самыми тяжелыми в жизни. Он жилы рвал, он старался, он делал все, что ему рекомендовали психиатры. Он, стиснув зубы, вытаскивал ее снова и снова, как ей и обещал. Он просил, он умолял, он ругался и угрожал. Он испытал все возможные методы. И раз за разом терпел поражение.

Глеб Громов впервые проигрывал бой. Бой, который, по насмешке судьбы, оказался для него самым важным.

- Понимаете, у нее нет стоящего мотива вернуться... - утверждал доктор, которого Громов уже начинал ненавидеть.

- Что вы имеете в виду?

- Она закрылась после сильного стресса. И мне кажется, что если что-то и сможет вернуть ее назад - то еще одна сильная эмоциональная встряска.

- И что же это может быть?

- Понятия не имею. Обычно таких людей может мотивировать угроза жизни или здоровью, но в вашей ситуации я даже не знаю...

Глеб выругался под нос и положил трубку. В колыбели завозилась Нина. Закряхтела, наморщила угрожающе личико. Громов склонился над кроваткой, протянул руки к девочке. Но замер от пришедшей в голову мысли. Малышка нахмурилась еще сильнее. Уже разгладившееся после родов личико пошло красными пятнами негодования. Обычно Глеб предугадывал любые желания крохи, и тут нисколько не сомневался - она голодна. Но в тот раз мужчина не стал торопиться. Напротив. Усилием воли заставил себя обождать. Убрал руки. Пододвинул колыбель поближе к лежащей на кровати женщине, а сам тяжело опустился на тумбочку.

Нина недовольно замяукала. Взмахнула ручками, случайно ударив себя по носу. Крохотные губки обиженно поджались. Малышка пискнула. Раз, другой... Раньше бы Глеб тут же её подхватил, утешил, но не в тот раз. Нина плакала все громче и громче. Захлебывалась, заходилась плачем. И если бы в тот момент Громов мог позволить себе слабость - он бы рыдал вместе с ней. Вот только кому-то в их компании нужно было оставаться сильным. Глеб опустил веки и пальцами надавил на глаза. Ему было физически больно от того, что происходило. В груди жгло каленым железом. Нервы завились в стальные пружины - того и гляди - рванет. Он едва мог это все выносить. Нина слабела от крика, а Наташа все так же безучастно смотрела в окно. А у него в затылке стыло от страха и смертельного липкого ужаса.

Ведь если и это им не поможет, то что тогда?

В какой-то момент плач Нины стих. Она зашлась - и не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. С мучительным стоном капитуляции Глеб потянулся к дочке, но его опередила Наташа. Вскочила, пошатываясь, в недоумении поглядывая по сторонам, схватила малышку на руки. Прижала к себе.

Он наблюдал за происходящим не дыша. Кажется, вообще забыв, как это делается. Только бум-бум-бум в сердце напоминало о том, что он все еще жив в отсутствие всякого кислорода. Может быть, потому, что она стала им.

Руки Глеба дрожали, и он стиснул их в кулаки, не отрывая полыхающего взгляда от своей девочки. А Наташа, напротив, отводила глаза. Дернула вниз бретельку домашней майки и приложила дочку к груди. Нина сосала с жадностью, всхлипывала и захлебывалась, а Наташа... Наташа смотрела на нее так, как будто никогда до этого и не видела. А может быть, так и было?

Глеб разглядывал её и молчал. А она опускала голову все ниже, прячась за волосами, и гладила дочь по бледной сахарной щечке.

- Она уснула, - прошептала через некоторое время.

-Да...

Наташа окинула взглядом комнату, наткнулась на колыбель и осторожно переложила в нее малышку. Глеб встал. Наташа застыла изваянием, и только её ладони скользили по бедрам - туда-сюда. Громов подошел вплотную. Обнял ее со спины. Его ладони все так же дрожали, и Наташа, наверное, это чувствовала.

- Мне нужно в душ, - прошептала, впрочем, не делая попыток освободиться.

- Хорошо, - согласился Глеб, тоже не отпуская.

- Сколько... прошло времени?

- Шестнадцать дней, три часа и примерно двадцать минут.

- Извини меня... - всхлипнула Наташа.

-Тшшш... Ты ни в чем не виновата. Пойдем... Кажется, ты хотела искупаться...

Девушка кивнула, отступила на шаг. Покосилась с сомнением на колыбель.

-А Нина?

- С ней все будет хорошо. Она теперь проспит несколько часов.

Наташа понурила плечи. Снова опустила взгляд в пол и медленно пошла прочь из комнаты. Глеб двинулся следом. Включил кран, чтобы наполнить ванну, отрегулировал воду. И убедившись, что в ванной есть чистые полотенца, шагнул к выходу.

- Пожалуйста, не уходи... - прошептала Наташа.

Глеб медленно обернулся. Она стояла, голая по пояс, и просила его остаться. Сглотнул.

- Ладно... Забирайся.

Трусики она не снимала. Так и шагнула в них в бурлящую воду. Громов замешкался, давая себе время остыть. Не глядя на него, Наташа с головой опустилась в воду. Пышная пена надежно скрыла ее красоту. Только ярко-розовые вершинки сосков иногда показывались над водой. И этого было вполне достаточно для того, чтобы член в его штанах встал по стойке смирно.

Глеб схватил шампунь, налил щедрую порцию в свою ладонь и принялся намыливать её волосы. Наташа зажмурилась. Она совсем ослабела и клевала носом, наслаждаясь его неспешным массажем. Видимо, слишком много переживаний обрушилось на его девочку после... пробуждения. Больше, чем она смогла бы вынести прямо сейчас. Глеб взял мыло и стал ее быстро мыть. Наташа не протестовала. Послушно поднимала руки, чтобы ему было удобнее, и, кажется, даже ничуть не смущалась.

Громов скользнул руками по нежной, гладкой, как атлас, коже на внутренне стороне бедер. Замер, считая про себя оглушительные удары сердца. Погладил, не решаясь двинуться дальше.

- Больше не кровит?

- Нет. Уже... все в норме.

- Хорошо.

Он так и не решился коснуться ее вот так... Слишком остро хотел, для того чтобы подвергать себя такому испытанию. Просто помог выбраться из ванны и, быстро промокнув полотенцем, отнес в спальню. Кажется, Наташа уснула сразу, как только Глеб взял ее на руки.

В ту ночь, будто понимая, что им не помешает выспаться, Нина и сама проспала аж до самого утра. Впервые. Лишь в шестом часу разбудила их громким, требовательным криком.

- Я ужасная мать. Моему ребенку почти три недели, а я ничего о ней толком не знаю. Не знаю ее привычек, распорядка дня... Вообще ничего... И если бы не ты... мне даже страшно представить, что было бы! - бормотала Наташа, вглядываясь в личико дочки.

- Ничего бы не было. Ты бы справилась.

- Я уже не справилась, Глеб!

- Нет. Ты просто переложила заботы на меня, пока переживала свое горе. Думаю, если бы ты не доверяла мне на сто процентов, то никуда бы не ушла.

Наташа отвела взгляд от Ниночки и уставилась на него.

-Ты, правда, так думаешь? - просипела она.

- Думаю. Даже не против тебя подменить иногда, - пошутил он и тут же посерьезнел. - Ты только не уходи больше так надолго, потому что я... - Глеб резко встал. Провел по затылку. У него совсем не оставалось времени на себя, и волосы непривычно отросли. - Потому что я тоже не каменный...

- Не каменный. Ты золотой... Глеб Громов.

Ладно... Ладно! В тот момент он чуть не расплакался, как дурак. Он вообще стал регулярно подтекать, с тех пор как Наташа случилась в его жизни. Старость, что ли? А может, просто любовь? Сдал... сдал, как есть. По всем позициям...

Громов хмыкнул.

- Запомни это. И когда достану тебя до печенок - вспоминай. Потому что я достану. Можешь быть уверена.

Наташа лишь улыбнулась слабо и покачала головой.

Они потом еще много говорили. И еще больше молчали, понимая друг друга без слов. Глеб знал, что Наташа все еще тяжело переживала уход мужа. Может быть, даже винила себя, что впустила в душу другого, когда тот был еще жив. Хотя... ну, в чем она перед ним была виновата? Ведь не позволила ничего лишнего. Ни себе, ни самому Глебу. И правильно сделала, что не позволила! Сейчас Громов это отчетливо понимал. Вряд ли бы они смогли себя простить, если бы тогда смалодушничали. Вряд ли бы смогли так открыто смотреть друг другу в глаза.

Шло время. Они учились жить в новой реальности и примирялись с тем, что осталось в прошлом. Никто из них не торопился, не форсировал развитие событий. На сороковой день заказали панихиду в церкви и все вместе пошли на службу. Ларка, хоть и приглядывалась к Наташе, но уже не заводила разговоров о том, чтобы забрать внучку. Так, докучала по мелочи своими неожиданными визитами, больше походящими на инспекции контролирующих органов. В какой-то момент Ларка так их достала, что Громов запретил ей являться без предупреждения. В конце концов, у ребенка был свой режим, который не следовало нарушать, да и сами они не сидели на месте, все чаще бывая за городом, в Наташином отчем доме. Стройка двигалась с рекордной скоростью. С этим вообще нет проблем, когда объект не слишком большой, а бюджет не ограничен. К концу сентября все наружные работы уже были завершены. К зиме Глеб планировал сделать электрическую разводку и установить отопление. Иногда он волновался, как Наташа воспримет такие перемены. Все же от дома, доставшегося ей в наследство - не осталось вообще ничего. Но, кажется, её это смущало не слишком сильно. Она вообще хорошо справлялась... Глеб вышел на работу, и целый день она сама возилась с малышкой. Пела ей и выходила на прогулку с коляской. Работу она, конечно, забросила. И всю себя посвящала семье.

А между тем заканчивался октябрь. Приближался Наташин день рождения, к которому Глеб готовился очень тщательно.

- Я не люблю сюрпризы, - нервничала она, когда мужчина, одной рукой закрыв ей глаза, а второй покрепче перехватив упитанную малышку, подтолкнул девушку к комнате.

- Тебе понравится. Обещаю... - заверил Глеб, с наслаждением вдыхая запах ее волос с легкой примесью дыма осенних костров. - Готова? Открывай!

Громов отвел ладонь и выжидающе уставился на Наташу. Она нервничала больше обычного, и Глеб уже пожалел, что затеял все это... Надо было действовать мягче, а он... Увидев подарок, Наташа всхлипнула. Бросила на него быстрый взгляд и медленно-медленно, то и дело оглядываясь, побрела к старенькому пианино.

- Это мое... - прохрипела, очерчивая дрожащими пальцами щербинку на крышке.

- Да. Я ведь обещал его вернуть, так? - осторожно напомнил Глеб. Она затрясла головой, соглашаясь, и снова вернулась взглядом к массивному инструменту.

- Спасибо... Я... - Наташа хотела еще что-то сказать, открывала и закрывала рот, издавала какие-то странные звуки, которые почему-то отказывались складываться в слова, и слизывала струящиеся по лицу слезы. И пусть в тот момент она так и не совладала со своим неземным голосом, с теми чувствами, что её наверняка переполняли, это был один из самых трогательных, самых важных моментов в жизни Глеба Громова. И он смотрел. Он запоминал... Записывал на подкорку это эфемерное ощущение счастья.

Кто-то другой, на месте Наташи, сразу открыл бы крышку и ударил по клавишам. Но не она. Ей потребовалась еще неделя, чтобы просто к ним прикоснуться. Это превратилось в ежедневный довольно необычный ритуал. Около восьми вечера она откладывала в сторону все дела, подходила к инструменту и, зажмурившись, брала аккорд. И Глеб, кажется, не дышал в тот момент. А в один из дней она подошла к пианино чуть позже обычного. Когда уложила Ниночку спать. Впервые села. Пальцы вспорхнули над клавишами... привычный аккорд, а за ним еще, и еще один. Пока он не узнал в мелодии их песню. А потом к музыке присоединился голос... И все другое перестало существовать.

Глава 23

Вмиг утратив всю свою легкость, ступая непривычно тяжело, Громов подошел к сидящей у пианино девушке. Остановился за спиной. Так близко, что между ними не осталось даже самого крошечного зазора. Будто там, где заканчивался он сам, тут же начиналась она. А может быть, они вообще не делились...

Сгустившиеся над городом сумерки приглушали, растушевывали четкие контуры инструмента. Из окна веяло осенней свежестью и пряным ароматом палой листвы. Заходил дождь... И Глеб жадно хватал ртом и эту надвигающуюся грозу, и дым костров, и прохладный ветер, а все равно дышал только ей.

Музыка оборвалась. Наташа медленно обернулась, глядя на него из-за плеча. Её глаза таинственно мерцали. И было в них что-то колдовское, утягивающее его куда-то далеко-далеко. Туда, где Глеб Громов еще не бывал. Он протянул руку, намекая, что неплохо бы его проводить в те далекие дали. Наташа улыбнулась и вложила свои тонкие музыкальные пальцы в его ладонь. Он потянул - она встала. Он медленно наклонился - она подняла голову. Это было не просто желание - черная, вязкая похоть. Это было что-то сверх того, что-то настолько мощное, что словами было не объяснить. Глеб притянул Наташу за талию еще чуточку ближе и поцеловал.

Громов ждал этого поцелуя так долго, но оказалось, что он совершенно не был к нему готов. Он оглох. Ослеп. Растерял все свои навыки. Погружаясь все глубже и глубже в щемящую, выворачивающую наизнанку нежность. Он хватался за остатки сдержанности и контроля, но те рвались под его пальцами, будто тонкая истлевшая от времени бумага. И он целовал... целовал... целовал... Пил ее, как родниковую воду. А когда и этого стало мало, Глеб приподнял ее одной рукой за попку и, не размыкая губ, усадил на крышку пианино. Замер ненадолго, приказывая себе притормозить. Оперся руками по обе стороны от ее бедер. Прижался лбом к ее лбу. Наташа дышала тяжело и прерывисто. Ему бы понять, от чего... Он никогда еще так не боялся все испортить.

-Ты как себя чувствуешь?

- Х-хорошо...

-Точно все в порядке?

- Я не знаю! Не знаю...

Глеб заледенел. В висках ломило. Он чуть отстранился и осторожно спросил:

- Ты... не могла бы сказать, что не так? Ты... не хочешь этого? Я поторопился? Врачи сказали, что ты в порядке, но если...

Наташа сглотнула. Её грудь поднялась, натягивая ткань домашнего платья, и опустилась.

- У меня внутри как будто что-то горит... Я... никогда такого... - она волновалась, очень. И изо всех сил пыталась ему объяснить то, что никогда и никому бы объяснять не стала. Глеб понимал, скольких сил ей это стоило. Глядя ей прямо в глаза, он опустил руку ниже. Намотал на кулак подол платья и потянул вверх. Наташа то ли всхлипнула, то ли заскулила тихонько. Этот звук проник в голову, пронесся позвоночником и угнездился внизу его живота. Едва касаясь пальцами нежной бархатистой кожи между бедер, он поднялся вверх.

- Здесь? - прохрипел, замирая у кромки трусиков.

- Да-а-а... - выдохнула Наташа. И ухватившись одной рукой за его предплечье, вторую опустила себе между ног. Наблюдая за ней, как зачарованный, Глеб сдвинул трусики в сторону, обнажив плоть. Наташа тут же накрыла пальцами клитор и, низко застонав, прогнулась дугой.

Такая непосредственная. Такая откровенная в своем желании... Глеб медленно опустился на колени. Её пальцы порхали над клитором, сминали его и ритмично поглаживали. Он лизнул прямо поверх этих пальцев, которые в ту же секунду замерли. Громов сглотнул и поднял голову, в страхе ожидая её реакции. Он что-то сделал не так? Черт...Черт... Черт...

Глаза Наташи удивленно расширились. Она смотрела то на него, то опускала взгляд к своим бесстыдно расставленным ногам. И когда он уже думал, что умрет от неизвестности, медленно убрала свои пальцы, как будто приглашая его продолжить. И он с радостью принял это приглашение. Не отпуская её неверящего, удивленного взгляда, слизал пряную влагу, прикусил бугорок и толкнул его несколько раз языком. Наташа резко зажмурилась и снова распахнула глаза. Зарылась пальцами в его отросшие волосы, притягивая еще ближе. И не отпускала, даже когда взорвалась под его губами.

Никакого продолжения в тот день быть не могло. Глеб это понимал и даже не расстраивался. Пустяки. Она уже его. Полностью. Окончательно. Теперь в этом нет никаких сомнений, а то, что ему придется потерпеть самому... Так разве это проблема? Тем более что ее довольно просто можно решить.

Глеб отнес Наташу в постель, проверил дочку и, закрывшись в туалете, быстро передернул. Напряжение нужно было снять, чтобы ничего не испортить в самый ответственный момент. Чтобы не финишировать раньше, чем кончит она, и не опозориться. Глеб кусал губы, которые имели ее вкус, и методично работал рукой. Оргазм был блеклым, выстраданным и болезненным, но ему нужна была эта разрядка.

А утром оказалось, что за ночь с Наташей что-то случилось. Она снова замкнулась. Конечно, не так, как после смерти Кирилла, но все же. Глеб уже научился ее понимать. Он попытался вывести девушку на разговор, но наткнулся на стену молчания. Наташа отводила глаза и нервно растирала бедра ладонями.

- Может быть, мне не ехать на работу?

Наташа отрицательно качнула головой. Подхватила дочку на руки и принялась ей что-то нашептывать.

В офис Громов все же поехал, но работник из него в тот день был никакой. Он бестолково перебирал отчеты, провел совещание и даже лично проверил несколько анкет от претендентов на должность главного бухгалтера, который требовался на одно из предприятий их группы. Но все равно был собой недоволен. А потом еще оказалось, что в их дом привезли не те материалы, что они заказывали. Громову пришлось разбираться и с этим. Он несколько раз звонил Наташе, но разговор не клеился, а когда вернулся домой - было уже очень поздно, и она спала в своей комнате.

Или... делала вид, что спит.

Одно он понимал отчетливо. За минувшие с той ночи дни их окрепшие вроде бы отношения совершили какой-то квантовый скачок назад. И будто не было ничего. Ни близости, ни душевных разговоров. Ни-че- го. Это нервировало. Сводило на нет его привычную сдержанность и контроль.

Видит Бог, все встало бы на свои места, если бы ей не понравилось. Но это было не так, дьявол все забери! Она кончала, как в последний раз, на его языке. Да и потом! Сколько раз они пересекались. Он же видел... видел ее! И то, как дрожали ее ресницы, как пересыхали губы, как часто и глубоко она начинала дышать, стоило ему подойти чуть ближе. Как темнели ее глаза, как лихорадочно пылали щеки, как она.... Черт! Ласкала себя, думая, что он ни о чем не догадывается! А он ведь опять смотрел в эти чертовы камеры и переживал с ней вместе каждый ее оргазм.

Напряженность между ними пролегла силовым полем. И даже Ларка его заметила.

- Что? Надоела она тебе? - спросила, воркуя с Ниночкой, пока сама Наташа возилась с ужином.

- Кто надоел? - притворился валенком Громов.

- Кто-кто? Наташка! Не пойму, почему ты не снимешь ей отдельную квартиру.

- А мне и так хорошо, Лара. Домой приходишь, а тут кто-то есть.

- Стареешь, Громов. Раньше тебе прелести семейной жизни волновали мало.

- Жизнь проходит. Все меняется.

Лариска хмыкнула. Переложила внучку на животик и, похлопав по попке, сказала:

- Смотри, Громов, чтобы тебя эти перемены не завели куда-нибудь не туда.

- Я взрослый мальчик, Лариса. И соображаю, что делаю, - обдавая женщину холодом взгляда, отчеканил Громов, а про себя хмыкнул. Соображает он... Как бы ни так! С этим как раз были большие проблемы. Иначе как объяснить то, что он позволил себе в тот же вечер?

А ведь все начиналось, как всегда. Наташа с Ниной скрылась за дверями спальни, а он остался сидеть в кабинете, делая вид, что работает. В чашке плескался чай. Хотя лучше бы что-то покрепче. Глеб тогда продержался аж целых сорок минут. Рекорд. Обычно он сдавался несколько раньше. Вывел изображение камер на экран... Три дня до этого ничего не происходило. Наташа не позволяла себе удовольствия, будто за что-то наказывая. Долго металась на кровати. То раскрываясь, то сжимая скрученное одеяло ногами... А он смотрел на неё, и смотрел... Вот и в тот вечер, казалось, все ограничится именно этим. Наташа ворочалась с боку на бок, несколько раз вставала к малышке, но потом, будто не в силах больше себя контролировать, распласталась на кровати и медленно обнажила бедра. Сердце Глеба затарахтело. Взгляд впился в экран. А потом, как будто в летаргическом сне, встал и пошел к ней. Распахнул дверь, шагнул в комнату. Наташа испуганно замерла, приподнялась на локте, тяжело со свистом вдыхая воздух.

- Зачем ты это делаешь? Сама... когда я так хочу тебе с этим помочь... Когда день за днем схожу с ума, не в силах тебя коснуться? Ты хотя бы понимаешь, как долго я тебя ждал? Как хочу тебя... Как хочу заменить твои руки собою. Пальцами, языком, членом? Любым способом, каким ты только захочешь...

-Так я успокаиваюсь...

-Что?

-Ты спросил, зачем я это делаю... Это мой ответ. Так я успокаиваюсь.

Глеб сглотнул.

- Хорошо... А со мной... со мной... ты не можешь... Или тебе лучше так?

Наташа отчаянно затрясла головой.

- Нет! Нет... не лучше. Просто... Ты сам-то этого хочешь? Потому что Кирилл не хотел меня так часто, как я в том нуждалась. Может быть, я какая-то неправильная и в этом... Я не знаю. Мне не у кого спросить, а он говорил, что...

Громов стиснул зубы. Внутри поднималась волна слепящей искристой злости на покойника-сына.

- Я не Кирилл, - процедил он через силу. - И я хочу быть с тобой столько раз, сколько это возможно. Столько раз, сколько ты захочешь. На сколько у меня хватит сил...

Отметая все дальнейшие разговоры и, наконец, разобравшись с тем, что её тревожило, Глеб расстегнул рубашку, резким движением вытащил полы из брюк. Щелкнул пряжкой ремня, оголяясь перед нею впервые. Наташа постанывала и ерзала, наблюдая за его приближением. Громов обхватил ладонью член, неторопливо поглаживая.

- Что-то хочешь прямо сейчас?

-Тебя... - не задумываясь, выпалила Наташа.

Колени мужчины коснулись матраца. Он обхватил щиколотки своей женщины и резко дернул ее на себя. Она задохнулась. Глеб скользнул пальцами по истекающим влагой складочкам. Осторожно ввел два пальца внутрь, внимательно наблюдая за её реакцией. Глаза Наташи подкатились. Он чуть согнул пальцы в костяшках, сильнее надавливая на заветную сладкую точку.

-Так?

-Нет...

Тогда он склонил голову и втянул в рот трепещущий бугорок. Отстранился:

- А может быть, так?

- Нет... - еще тише прошептала Наташа.

Глаза Громова потемнели от страсти. Он стащил с Наташи ночную сорочку и уставился на нее, голую, во все глаза. Глеб опустил колени на матрац между ее ног. Перенес вес собственного тела на одну руку и впервые в жизни коснулся ее плоти членом:

- Кажется, вот, что нужно моей Наташе...

-Да-а-а...

Его малышка уже ни черта не соображала. Знал бы он, какой чувственной она была, какой горячей... Разве стал бы он столько ждать?

Размазывая головкой соки, Громов безошибочно нашел вход в ее тело. Хотел ее поберечь, но первый толчок вышел жестким, бескомпромиссным. Наташа закричала. Он моментально отступил:

- Больно?

- Нет, - всхлипнула она, подкидывая бедра в поисках утраченного удовольствия, - нет-нет, вернись... Вернись, пожалуйста, Глеб... Пожалуйста...

И он вернулся. С ходу взяв нужный темп. Подхватив её ноги под коленями, забросил себе за спину. И обрушился на нее со всей сумасшедшей силой своей в ней потребности, так долго сдерживаемого желания и бесконечной любви.

А потом они долго лежали, отходя от пережитого откровения, слабые, как новорожденные котята. Глеб медленно поглаживал Наташу по спине, а та жмурилась, улыбалась слабо и тянулась вслед за его руками.

- Ты как? - спросил Громов, потому что действительно хотел знать. Потому что, как прыщавый подросток, хотел от нее услышать, что с ним ей было как ни с кем хорошо. Наташа надолго задумалась, заставив его понервничать.

- Хорошо. Только есть очень хочется.

Громов открыл рот... А потом оглушительно рассмеялся. Его Наташка - такая Наташка.

Глава 24

Что есть счастье? Счастье - это покой. Это когда ты выходишь из спортзала на балкон, стараясь не потревожить все еще спящих домочадцев, распахиваешь настежь окна, впуская стужу, разводишь в сторону руки, словно хочешь обнять лежащий у ног город и млеешь от остроты момента. Натруженные мышцы ноют, холод кусает пальцы, а ты улыбаешься, как дурак. А ты понимаешь, что вот же оно... В тебе. Ощущеньем любви и нежности, страсти и постоянного беспокойства. Мягкими практически бесшумными шагами. Холодными ладошками, скользящими по коже. Теплыми губами, целующими каждый раз где-то между лопаток. Изо дня в день одними и теми же:

- Замерзнешь...

- А ты сама в тапках?

- Не-а...

- Отлуплю... Холодно ведь, Наташка!

- А ты меня согрей... - тоже куда-то в спину.

Этим разговором они начинали каждое свое утро. Ритуалы были важны в жизни его женщины. А теперь и в его, Глеба Громова, жизни. И ведь не надоедало! Совсем. Напротив, будто вновь и вновь утверждало его в реальности происходящего. Время летело, а он до сих пор не верил, что всё. Вот она... Его.

Это было для Глеба настолько ценно, что ему то и дело приходилось себя притормаживать. Одёргивать, чтобы не наседать на Наташу так уж сильно. Давать ей больше свободы, игнорируя тревогу о том, как она? Поела ли? Тепло ли оделась на улицу? Не слишком ли тяжела для нее стала наевшая щеки дочка... И тысячи других незнакомых раньше тревог, без которых он уже не представлял своей жизни.

- Наташ...

- Ммм? - холодный нос прочертил линию вдоль его позвоночника, и тело мужчины тут же отозвалось на эту незатейливую ласку. Если Наташа не прекратит, он снова забудет о том, что уже давно хотел с ней обсудить.

-Сегодня прилетают Каримовы. Помнишь, мой шеф? Я тебе о нем рассказывал как-то.

Глеб нехотя отстранился, чтобы захлопнуть окно. Он и так здорово выстудил квартиру.

- Конечно. Отец той самой Карины, которая в тебя влюблена... - улыбнулась Наташа.

- Глупости какие... - возмутился Громов, подталкивая девушки к двери, ведущей в кухню. - Кстати, эта заноза тоже прилетит... Но дело не в этом.

-А в чем?

Наташа зевнула, переступила на мраморной плитке, покрывающей пол, и потянулась к шкафчику, в котором хранились кофейные зерна. Это тоже был их ритуал. Обязательная чашка утреннего кофе. Хотя Громов предпочитал чай.

-Ты ведь хотела окрестить Нину...

-Да...

- Как насчет того, чтобы её крёстной стала София Каримова?

- Почему она?

- Лучше бы, конечно, сам Амир, но он мусульманин, и ничего не выйдет. А Соня... она тебе понравится. Она... необыкновенная. Совершенно потрясающая женщина. К тому же... так я буду уверен, что малышка будет под защитой.

Наташа чуть сощурилась. В ее голубых глазах мелькнуло нечто странное, какая-то тень. Она резко отвернулась, делая вид, что занята приготовлением кофе, излишне громко застучала чашками.

Происходящее напоминало ревность, но...

- Наташа, ты что, ревнуешь? - затаив дыхание, прошептал Громов.

Несколько растянувшихся во времени мгновений, она игнорировала его вопрос. Просто методично натирала и без того идеальные чашки полотенцем. Но потом резко отбросила его и, глядя Глебу прямо в глаза, отрезала:

-Ты - мой!

- Значит, все же ревнуешь... - он даже покачал головой, настолько невероятным было происходящее. Наташ нахмурилась. Громов подхватил ее на руки и закружил, приговаривая: - Ревнуешь, ревнуешь, ревнуешь...

Наташа чуть обмякла в его руках, обняла за шею:

- Скажи, что ты мой.

- Я - твой. Я люблю тебя. Очень. Скажи, ты выйдешь за меня замуж?

- Что? - оторопело моргнула Наташа.

- Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я узнавал насчет венчания. Пока пост, не венчают, но после Рождества...

- Постой! - возразила Наташа, высвобождаясь из рук мужчины и отступая на шаг. Глеб напрягся, настороженно наблюдая за девушкой. - Что ты... как венчаться?

Казалось, еще немного, и она заплачет. А Громов не понимал, что он сделал не так.

- Как все. В церкви. А ты что, не хочешь? Я поторопился?

- Нет! - Наташа волновалась. Вот и руки вступили в отчаянную пляску по бедрам, а он так ни черта и не понял.

- Что «нет», солнышко? Ты не хочешь венчаться?

- Хочу... Но я никогда не думала, что ты захочешь того же...

Глеб потихоньку выдохнул. Преодолел разделяющее их пространство. Обнял, обхватил затылок своей широкой ладонью.

- Очень хочу. Очень... Я бы раньше... - хрипел бессвязно, почему-то совершенно потерявшись в собственных чувствах, - но пост... в пост не венчают!

Черт! Он ведь это уже говорил!

- Хорошо... - сглотнула его девочка.

- После Рождества, да? В белом платье, и все такое... А потом ресторан, если хочешь, а нет - так нет...

Наташа тихо плакала и быстро-быстро качала головой. А потом подняла на него диковатый, переполненный миллиардами эмоций взгляд. Шевельнула губами. Раз, другой... И Глеб смотрел на нее и смотрел. Во все глаза пялился, гадая, что же она хочет сказать. И сердце билось оглушительно громко в груди.

- И-я л-люблю тебя.

Господи боже! «Я люблю тебя»... Она же это сказала?

В спальне проснулась и заплакала Нина, но они не торопились идти на зов. Просто не могли расстаться. Не имели сил прервать этот миг. И она повторяла снова и снова: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю»... И он ей тоже что-то шептал. Наверняка не только эти три слова. Потому, ну, что они, к черту, могли объяснить? Она была ведь не просто его любовью. Она была кровью, которая бежала по его венам. Вообще всем для него была.

Им все же пришло вернуться в реальность. Заняться дочкой, выпить кофе и совершить еще тысячу других действий, которые обычно наполняли их жизнь. Но тот момент - он навсегда остался в их памяти.

Уже в офисе Глеб вспомнил, что не купил Наташе кольца. Отругал себя за то, что не подготовился, как следует. Просто... он не планировал делать предложение тем утром. Его подхлестнула Наташина ревность. Он впервые столкнулся с этой ее стороной и... черт! Это, конечно же, было глупо, но... Громов радовался, как дурак. Тому, что она его ревновала.

В обед сорвался в ювелирный. Мелькнула мысль попросить Каримова купить в Америке что-то стоящее, но Глеб тут же ее отмел. Он сам хотел выбрать. А еще очень хотел надеть его ей на палец, чем раньше, тем лучше. И ждать, пока Амир прилетит, не было никакого терпения.

Кольцо для Наташи нашлось как-то сразу. Неброское, но с чистейшим камнем. Еще в машине вынул из коробочки. Если температура не падала слишком низко, в обеденное время Наташа с Ниной обычно гуляла в парке. Глеб бросил взгляд на часы и поехал прямо туда.

Белую шапку с помпоном Глеб заметил сразу. Как и приметную ярко-желтую коляску. Наташа катила ее по дорожке между вечнозеленых туй и что-то нашептывала - скорей всего подпевала играющей в наушниках песне. Его парни топтались чуть в стороне. Он так и не снял с нее наблюдения. Не потому, что у него были основания думать, что она в опасности. А просто. Для собственного спокойствия.

Наташа увидела, что он идет навстречу, и прибавила ходу.

- А мы тебя совсем не ждали! - улыбнулась девушка. Хорошо. Значит, не нервничает от того, что он невольно нарушил своим приездом ее распорядок дня.

- Да я и не собирался ехать. Работы много. А потом вспомнил кое-что, в общем... - Глеб достал из кармана кольцо и, сняв с Наташиной руки варежку, надел ей на палец. Она молчала, внимательно наблюдая за его действиями, а потом подняла руку к глазам.