Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 Бурносов Юрий
Он был тусклый, но в первое мгновение, со сна и после болезни, мне показалось, что на меня летит автомобиль.
Я дернулся, хватаясь за винтовку, щурясь и со сна мало что соображая.
А потом увидел его.
Почти двадцати футов в высоту, он шел с величием короля, высоко держа голову, так, чтобы все видели его корону. Огромные оленьи рога, заросшие мхом, мерцали бледно-зеленым светом, и вокруг них летало целое облако бледных ночных мотыльков.
Он походил и на человека, и на оленя одновременно, которого нарисовал неумелый ребенок. Желтоватая шерсть светилась на кончиках белым, из изящной шеи торчали шипы, прямоходячий, с тремя длинными ногами.
Я смотрел во все глаза, забыв об оружии, а он склонился над машиной и заглянул в окно. Лицо, в котором тяжело найти что-то человеческое. Новый вид. Лучший образец слияния из всех, что я когда-либо видел.
Король Кротана. Повелитель леса.
Божество.
Восемь круглых, похожих на драгоценные камни желтых глаз изучили мою изумленную рожу. Бархатистый нос втянул в себя воздух, и мне показалось, что губы этого существа тронула улыбка.
Прежде чем я успел испугаться, он выпрямился, протрубил мелодично и загадочно, словно кит, заблудившийся в глубинах океана, а через минуту его уже не было. Он скрылся в лесу, свет погас, и мотыльки улетели.
Я сидел с колотящимся сердцем, пытаясь отдышаться и убедить себя, что увиденное мне не приснилось. Что это создание не напало на меня, а посмотрело так, как смотрит человек на забавную неопасную зверушку.
Новый вид. И возможно, я первый из людей, кто столкнулся с ним.
Воистину слияние иногда приводит к появлению совершенно невероятных форм. Это странный результат заражения и последующей болезни. Крайне редкий механизм, и никто так и не понял его причину. Что является толчком к нему и какая форма в результате получится? Известно лишь одно – требуется по меньшей мере пара особей, чтобы началось изменение.
Это просто случается. Два хвача, или толстоморда, или волчьих всадника внезапно сцепляются друг с другом, заворачиваются в кокон, чтобы спустя какое-то время появиться на свет единым, совершенно новым существом.
Например, тем же тюльпаном или еще какой, по счастью, неизвестной мне хренью. Мадлен называет это процессом эволюции. Просто раньше на появление нового вида требовались миллионы лет, а теперь хватает и пары недель. Вирус перетряхнул наши ДНК, словно стиральная машина грязное белье. Разобрал аллели, геномы, нуклеотиды, хромосомы и собрал их заново, в совершенно безумных комбинациях.
Ну что же. Даже из такого странного механизма, подарившего миру жестоких хищников, тираннозавров нового времени, может выйти нечто прекрасное.
И это… это вселяет в меня надежду.
Возможно, не все потеряно.
20 июля
Океан я ощутил через открытое окно задолго до того, как увидел.
Когда живешь рядом с ним, теряешь это очарование. Запах. Вкус. Ветер на коже. Но стоит лишь вернуться, как пьянящий аромат соли, свежести, нагретого солнцем песка, к которому примешивалась слабая нотка грозы, ворчащей далеко на востоке, – все это чертовски пьянит.
И успокаивает. И дарует силы.
Я, как всегда, остановил машину загодя, прошел по кромке пляжа, держа винтовку наготове. Но с момента моего отсутствия здесь никого не было. Никаких следов. Ни одна ловушка не потревожена.
Дом на том же месте. Я забыл открыть окна, и в помещениях настоящая духовка. Кабинет с разбитой дверью и пол, поврежденный дробью, возвращали меня в не самые приятные воспоминания.
Я распахнул окно и рухнул на кровать, думая о том, что машину перегоню чуть позже. Дорога вымотала меня, и казалось, я оставил на ней последние силы.
Я принял решение, пока возвращался. Решение, которое далось мне тяжело и от которого бежал все эти месяцы. Но, кажется, пора что-то менять.
К Мадлен схожу завтра.
21 июля
Мы познакомились с Мадлен возле корейской барбекю, в Сильверадо-Ранч, когда все началось. Я приехал в Вегас после завершения скоротечного и не самого удачного брака, чтобы перезагрузить голову. Она – на свадьбу подружки. Наши пути пересеклись в ночь, когда город охватило безумие и выстрелы не смолкали ни на минуту.
Мы оба пытались прорваться в аэропорт, еще даже не осознавая, что прежнего мира больше нет.
А после как-то так получилось, что вместе стали пробираться на восток через пламя, которое пожирало гибнущую цивилизацию. Нам везло. Мы сообразили… она сообразила, к чему все идет. И когда наступил коллапс, мы успели преодолеть большую часть пути.
Она стремилась в маленький город на побережье, между Джексонвиллом и Саванной, к своей многочисленной дружной семье. Стремилась даже тогда, когда надежды уже не было и мир вымер.
Меня ничего не держало, возвращаться некуда и не за чем, так что я отправился вместе с ней. Это было хорошее, пускай трудное и страшное время.
Я дал слово довезти ее туда. Не останавливаться, что бы ни случилось.
За пирсом, где ловил рыбу, есть небольшая возвышенность. За время, что я сюда приходил, протоптал в траве, выгорающей на солнце, бледно-желтую тропку. Здесь, на вершине, всегда ветер, и в такое время он приносит прохладу. Видно вокруг далеко-далеко. Три длинных старых пирса, серповидная дуга пляжа, белые барашки волн во время прилива и поселок, забытый всеми.
Мадлен любит океан. Наверное, это в крови, если твои родственники раньше жили на Кубе. Только возле него она может расслабиться, быть собой, забыть о всей той боли, что сковывает ее. Только здесь она приходит, пускай и не всегда, пускай мимолетно. Но мы хотя бы можем поговорить.
Она обняла меня сзади горячими руками и ткнулась носом в ухо:
– С возвращением.
Я хмыкнул. Накрыл ее пальцы своей ладонью, ощущая острые ногти. Маникюр у нее всегда оставался безупречным, пускай и не сравнить его с тем, что был в Вегасе.
– Рада, что ты решился, – шепнула она.
– Я же давно тебе обещал. Пора выполнять. Теперь я точно готов.
– Нет. Рада, что ты решился. Спасти их. Это было правильно спасти хоть кого-нибудь.
– Ты очень помогла.
– Ерунда, – помолчав, ответила она. – Малость. Сам же знаешь.
После Мадлен ушла, а я сидел и смотрел на маленький крест.
Я выкрасил его белой краской, как она хотела, и повесил на него табличку, нацарапав на ней:
Мадлен Анабель Симарро. 16.02.1992–1.05.2019
Марвин Эдвардс. 14.09.1983–25.04.2019
Вполне закономерно. И правильно. Устроить могилу для нее и для себя. Для тех нас, которые были и которые умерли.
Иногда стоит хоронить свое прошлое.
Продолжение записи от 21 июля. 5 июля.
Вклеить. Дописано
Тюльпан – интересный продукт слияния. Тощий, почти одиннадцать футов высотой, но выпрямляется он редко, ходит сутулясь, часто скребет передними руками о землю. Они у него тоже тощие, с тремя длинными пальцами.
Эта тварь чем-то напоминает насекомое. Манерой двигаться, блестящим хитином и рыжими волосками, торчащими из суставов. А еще загнутыми шипами на ногах и локтях.
Голова у него похожа на бутон тюльпана с сотней маленьких паучьих глазок и двумя трубочками-ртами. Горловые пузыри, как у толстоморда, желтые, маслянистые, но это не является его уязвимостью. По сути, тюльпаны вообще неуязвимы, если не сбросить на них автомобиль, не выстрелить из пушки или не всадить очередь из крупнокалиберного пулемета.
Все эти пистолеты, автоматы и винтовки для существа после слияния – не более чем комариный укус.
Я валялся, все еще оглушенный, возле залитой кровью «Секвойи», отстраненно наблюдая, как это создание неспешно приближается. Буквально заставил себя сесть. В голове звенело, укушенную руку жгло огнем.
Бежать не имело смысла. Слишком уж он близко ко мне подобрался. Еще четыре-пять его широких шагов – и все.
В такие моменты приходит Мадлен.
Она спит месяцами, но, если долго находиться среди людей или случается серьезная опасность, нам приходится вместе делать одну простую вещь.
Убивать.
Ее руки вырвались из моей спины двумя лоснящимися темными жгутами, увенчанными страшными когтями, и я прыгнул.
Сквозь дождь. Забыв о боли. Выше хвача. И конечно же, быстрее. Я врезался тюльпану в грудь, и руки Мадлен ударили двумя молотами, проламывая его хитиновую броню.
Во все стороны брызнула кровь, но мы не останавливались. Били и били, заставляя его сперва изумленно вздрагивать, затем отшатываться, после выть от боли.
Когда он упал, смяв несколько машин, его торс был разорван почти пополам…
22 июля
Не люблю об этом вспоминать. Но, полагаю, хоть сюда следует записать правду.
Это случилось у Фонтейна, когда на меня выскочила толстенная бабища, вся заляпанная розовой слюной.
Я замешкался. Испугался. Был слишком нерасторопен и получил слабую кровоточащую царапину. Мелочь.
Мадлен сразу же сделала мне укол, но не помогло. Уже через час я скулил от света и старался забиться в самый темный угол. Жар. Озноб. Привет, бешенство!
На следующий день лишь мрак. И я не знаю, сколько это продолжалось. Когда очнулся, вся одежда была мокрой и провоняла потом, рядом лежала Мадлен. Ее била дрожь, глаза стали фиолетовыми, а на губах пузырилась розовая пена.
Футболка разорвана, и на ее плече следы зубов.
Моих зубов.
Что я мог сделать?
Лишь ждал, а после обнял ее и вновь впал в забытье.
Это были бесконечные грезы, наполненные болью, жаждой и снами охоты на оленей. Мы спали в коконе, и это было слияние, закончившееся тем, что я и Мадлен теперь единое целое.
И вполне возможно, единственное существо, зараженное бешенством, сохранившее память и возможность трезво рассуждать.
Новый странный вид.
Мы умерли и воскресли. Возродились в крови, заражении, став чем-то иным.
И в то же время оставшись людьми.
Другие зараженные видят в нас человека. И они остаются опасны.
Другие люди видят в нас человека. И… мы опасны для них. Однажды это уже случилось. Когда я присоединился к группе недалеко от Роли. Через двадцать дней соседство с ними стало невыносимым, мы уже не могли сдерживаться, вирус рвался на свободу, требовал распространить его дальше, и пришли в себя, когда вокруг нас были лишь трупы.
С тех пор я стараюсь ни с кем подолгу не быть вместе. Не встречаться. Спрятался здесь и тяну свою долгую, странную, одинокую жизнь, лишь иногда разговаривая с Мадлен.
Кровь и укусы других зараженных – опасны. Они лишают меня контроля, вымывают человеческое. И тогда помогает вакцина. Останавливает процесс. Но если с ней перегнуть, то можно и не проснуться.
Лэрри, желая помочь, едва не прикончила нас.
Ну. Вот я и рассказал. Но легче не стало. Никогда не становится.
Сегодня я уезжаю. Туда. В маленький городок между Джексонвиллом и Саванной. Как и обещал Мадлен.
Дневник оставлю здесь. Ни к чему его брать в долгую дорогу.
Возможно, мои записи кто-нибудь прочитает. А я всегда могу начать с чистого листа.
Иван Наумов, Александр Сальников
Те, кто ушел
1
Хоровод
Над привязанной к обгорелой мазовской покрышке женщиной вились мухи.
Их слюдяные крылья гнули бездвижный воздух, шинковали его мелкими дольками, наполняли наступившую тишину вертолетным рокотом.
«Стервятники подколпачные. Чуют они, что ли, свежую кровушку?» – подумал Евсей, сбивая жирную тварь с планшета.
Приговоренная закусила губу и глядела теперь прямо на него, Евсея, еще перед хороводом опознав в покрытом струпьями человеке Прклятого Атамана, главаря Беспалых, погонщика Чертовой Дюжины. Врали люди про хвост и копыта, врали про богатырский рост и сажень в плечах. Но хоть и прятал Атаман рога под пятнистой кепкой, а глаза свои багровые за черными очками, корки на коже да узловатые пальцы на руках-клешнях выдавали его с головой.
– Дочку пожалейте, ироды, – сказала она. Глухо, с трудом, не в силах проглотить душащий ком. – Ребенок ведь. Хворый. Пожалейте.
Девочка, будто почувствовав, что говорят о ней, открыла глаза. В болотной радужке сверкнули янтарные крапины. Уставилась, словно только заметив, на веревку, идущую от босой ножки до резиновой плахи, коротко мурлыкнула и прижалась к матери. Погладила ее связанные руки.
«Знает же, что не отпустим, не может не знать. А просит. Вот же ж…» – во рту у Евсея снова появился медный привкус. Из раза в раз он приходил за несколько минут до того, как на землю прольется свежая кровь, как вспыхнет соляра, ударит в небо огненный столб, и потянется к Колпаку жирный черный дым. Привкус окисленной меди напоминал Евсею о его клятве: чистить землю от таких вот, как эти. А может быть, просто вязал язык, чтобы труднее было сказать тем, кто сидит на покрышке, что нет пощады. Никому. Никогда. От набившейся в рот патины свело скулы. Евсей скрипнул зубами, набрал воздуха. Но говорить не пришлось, подоспел Григорий:
– Нет у нас к тебе жалости. И к ублюдку твоему жалости нет. Раньше надо было думать. До того, как с Котом согрешила. Верно я говорю, братцы?
– Верно! Дело говоришь! Все так, – вразнобой зашумели десять голосов. Промолчал только хмурый Петр. В хороводе он молчал всегда.
– Верно говоришь, Григорий Евсеевич, – кивнул и Евсей. – Нет жалости. Кто исполнит приговор?
Вызвался Николай, из младших. Его привел Степан месяца три назад взамен пропавшего в разведке у яблонь Федора.
Николай стоял в хороводе прямо напротив Евсея, а потому заходил к женщине со спины, неспешно, мягко крадучись и медленно вытягивая из-за спины текстолитовый тесак. Размахнулся и рубанул, метя в шею.
Еще до того, как мотнулась голова жертвы, как вспыхнула пунцовым и начала стремительно наливаться ее скула, Евсей понял, что не так. Николай бил не усеянной мелким стеклом кромкой, а плашмя.
– Ну что, свиделись? – намотал он черные длинные волосы на кулак. – Узнала? – скривил губы в запрокинутое лицо. Сунул дважды под дых. Женщина захрипела, жадно ловя губами выбитый воздух. Ребенок завизжал. – Вижу, узнала, Настенька. – Николай встряхнул женщину так, что ее слезы упали на черную резину покрышки. Девочка зашипела и вцепилась в ногу Николая, впилась зубами. Тот оглушил ее рукояткой тесака и загнал под ребра носок ботинка.
Мухи притихли, услышав звук лопнувшего спелого арбуза.
Евсей едва-едва покачал головой багровеющему на глазах Петру. Бывший пожарный скрипнул зубами, но остался на месте. Глянул только на побелевшего лицом Степана и еще больше нахмурился.
– Вот чего ты хотела, значит? – Николай сплюнул на скулящего в ковыле ребенка и засадил коленом в грудь женщине. Та опрокинулась навзничь, провалилась в резиновый круг, заголив подрумяненные солнцем ляжки. – Этого хотела, да? Лучше так? Здесь лучше? Думала, не найду тебя тут, сучка? – ткнул ей пяткой в живот. – Ты у меня легко не отделаешься, – склонился он над стонущей женщиной. – Я тебя до подбородка вскрою, тварь. Как рыбу выпотрошу. – Николай ухватился за подол. Домоткань захрустела под стеклом.
– Погоди потрошить. – Евсей шагнул внутрь хоровода.
Николай оглянулся. Сквозь пелену кровавого опьянения на перекошенное лицо выкарабкалось удивление.
– Погоди потрошить, Николай Степанович. Положи тесак и встань на колени.
– Да ты чего, Евсей? Чего ты? – Николай повернулся к командиру.
– Брось тесак, расстегни ворот и встань на колени, – тихо произнес Евсей.
Взгляд Николая заметался. Прянул от Евсея, отскочил от Григория, ошпарился о Петра. Закружил мухой около Степана:
– Евсей, мы же общее дело делаем, нет? Верно, братцы? Общее ведь? Не пойму я…
– Скажи мне, Николай Степанович, ты ради нее здесь? Ради нее Степану Гавриловичу в сыновья записался? Чего молчишь? – Евсей медленно снял очки. Закатное солнце заглянуло под Колпак, отразилось терракотовым и больно ударило под веки. Евсей помассировал переносицу, сковырнул ссохшийся гной и открыл глаза.
Взгляд Николая тут же приклеился, увяз в паутине кровяных прожилок Евсеевых белков, затрепыхался, пытаясь вырваться, и увяз.
– Ради нее, – протянул Евсей. Слова приговора зашелестели сухой листвой. – Брось тесак. На колени, – полетел вслед листьям далекий звон колокола. Евсей надел очки и заложил руки за спину.
Николай вынырнул из оцепенения и ощерился:
– Ну! Давай! Подходи, Атаман! – Он сжал рукоять в ладонях и выставил перед собой текстолитовое лезвие. – Давайте, братцы, кто смелый! – Николай перенес вес на носки и запружинил, глядя в лица бойцов. – Налетай, давай! Давай, на…
Грохот выстрела не дал договорить. Резиновая плюха ударила в живот, согнула пополам. Вторая пуля угодила в голову, закрутила юлой и уложила наземь.
Евсей пнул подальше тесак и сунул «глок» в кобуру.
– Чей он? – по традиции спросил Евсей. Спросил громко, громче надсадного гыканья и ругани катающегося по жухлой траве Николая.
Степан шагнул из хоровода и замер. Ему понадобилось секунды три, чтобы заставить губы выдать ритуальный ответ:
– Это я его привел.
– Тогда давай, Степан Григорьевич, – Евсей кивнул и занял свое место в хороводе.
Степан на ватных ногах подошел к Николаю. Навалился, накинул ему петлю на руки, скрутил за спиной. Поставил на колени. Встал сзади. Ухватил за подбородок и с силой потянул вверх, на себя.
– Что ж ты так, Колян, а? – прошептал на ухо рычащему Николаю Степан. – Как же ты так?
Когда костяное лезвие ударило в тугое натянутое горло, кадык дернулся. Свистнул идущий сквозь рану воздух, и прыснуло алым. Кровавая струйка опала на покрышку, окропила выбеленный лен подола, замарала редкими каплями лицо женщины.
– Гринь? – еле слышно позвал Евсей. – Поищи гильзы потом, а? Что-то совсем глаза плохие стали.
– Сделаю, – так же прошептал Григорий.
Степан прижимал к себе хрипящего, булькающего Николая и собирался с духом. Нужно было отгородиться, отвлечься, сконцентрироваться на чем-то одном. Так будет легче довести начатое до конца. Быстро, без лишней боли.
Женщина смотрела на них и улыбалась разбитыми губами. Над верхней темнела родинка. Родинка. Круглая, чуть выпуклая. Блестящая. Красная.
Степан зажмурился и изо всех сил потянул нож наискось.
– Я никогда не спрашивал вас, для чего вы идете со мной, – голос Евсея выдавливал вату из ушей. – У каждого здесь есть на это причина. Но вот такого, – Евсей ткнул заскорузлым пальцем в распластанное тело Николая, – такого я в своем отряде не потерплю. Мы – стражи, а не живодеры. Мы чистим от грязи, а не множим ее. Если кто не согласен – лучше уйти прямо сейчас.
Бойцы молчали.
– Помогите ей встать, – продолжил Евсей. Женщину вынули из резинового круга, подняли на ноги. – Иди, Анастасия. Иди быстро. До завтрашнего утра форы даю. Считай, отсрочка тебе.
– Дочь отпустите?
– Вместе идите. Только помни, я тебя все равно найду, если под Колпаком останешься. И мой тебе совет, – Евсей пристально посмотрел в упрямые глаза, – брось девочку. Тогда у тебя есть шанс, там, за Периметром. Но ведь не бросишь? – Женщина вздрогнула, но тут же снова расправила плечи. – Не бросишь, – вздохнул Евсей. – Пусть идет, братцы. Я сказал.
Кто-то невнятно забубнил, но на него тут же зашипели, и снова все стихло. Хоровод распался, пропуская котопоклонницу и ее дочь.
Пока Степан мыл руки и глотал принесенную водку, женщина успела уйти метров на сто. Она двигалась без остановок, рывками волоча по земле покрышку. Девочка то пыталась помочь, то просто семенила рядом. Тяжелая резина выдирала из почвы слабую траву, и от того за беглецами тянулся широкий след цвета пересохшего чернозема.
Принесли невысокий чурбан, поставили на попа.
– Готов? – Григорий положил Степану руку на плечо. Тот кивнул. – Помочь?
– Сам, – помотал головой Степан.
– Ну, смотри, – пожал плечам Григорий.
Степан опустился на колени подле чурбана. Намотал на основание левого мизинца толстую леску.
– Простите меня, братцы. Обознался я в Николае, – сказал Степан.
– Бывает, – успокоил Евсей. – Дай ему, Григорий Евсеевич.
Григорий покопался за голенищем и выудил толстый и длинный химический карандаш. На синих лаковых гранях белели деревом отметины.
– Не надо. – Степан опустил пятерню на древесный спил. Поерзал лезвием под первой фалангой, нащупал просвет между суставов.
– Не спорь, – веско посоветовал Григорий.
Степан послушно открыл рот и сжал карандаш зубами.
Треск древесины слился с хрустом сухожилий.
– Палец и труп – в яму, – скомандовал Евсей. – Степан, бери тачку и дуй на Белый Рынок. Возьмешь у Угря бензина две канистры и масла одну, пороху с банку и пару ящиков водки. Стрептоцид еще купи, – добавил Евсей, глядя, как бинтуют Степанов мизинец. – Ждать тебя не будем, встретимся у Хороброво. Мы их и вдесятером утихомирим, так что не торопись, добровольцев высматривай внимательно.
– А то воевать потом нечем будет, – вдруг сплюнул молчавший весь хоровод Петр.
– Поговори мне, – шикнул на него Евсей. Петр развернулся и молча пошел к армейской палатке, разбитой между двух телег. Евсей тяжело вздохнул. – Все понял, Степан Григорьич? – тот кивнул. – Ступай тогда. Поутру ждем тебя у Хороброво.
2
Яма
Яму рыли втроем. Твердая без дождя почва давалась тяжело, ложилась пылью на потную кожу, забивала ноздри. Петр вогнал деревянный клин в землю и утерся:
– Перекур, братцы.
Братцы не возражали. Скинули пропитавшиеся потом тельняшки, полезли за сигаретами.
– Куда она чешет? – выдохнул дым Гаврила, щурясь из-под приложенной козырьком ладони на черную точку посреди серого поля. – Там же никого. А Периметр левее, нет?
– А что ей Периметр, – хмыкнул Петр, откинул сальную прядь и принялся ковыряться в огрызке уха. – Она за Периметр не пойдет. Доктора ее красавицу живо на сувениры разберут. – Петр счистил с прокуренного ногтя серу. – Упрямая баба, да еще и не дура.
– Факт, – согласился Гаврила. – Жилистая к тому ж.
– И фигурка ничего, – поддержал Гаврилин младший, Егор. Сказал и сразу стал похож на голодного пса. – Так куда ж она прет-то? – под насмешливыми взглядами засерьезничал он.
Петр спрятал улыбку в усы и авторитетно заявил:
– К реке. По воде тащить легче, да и следы путать сподручней.
– Твоя правда, Петр Евсеич, – хохотнул Гаврила. – А я-то сразу и не дотумкал.
Егор, не спрашивая, хлебнул водки из пластикового стакана, затянулся сигаретой.
– А ну как уйдет?
– Ты покрышку таскал когда-нибудь, анукало? – прищурился Петр. – Да и битая она вся. Далеко не уйдет.
– А развяжется? – не унимался Егор.
– Это вряд ли. – Гаврила почесал синий поведенный временем якорь на запястье. – Мои узлы, мореманские. Разве что из местных доброхоты с ножиками найдутся.
Петр снова хмыкнул и по привычке затушил окурок о подошву.
– Не думаю, – сказал он, потягиваясь. Позвонки звонко хрустнули. – В Подколпачье каждый сам за себя. – Петр потер изуродованный ушной хрящ. – Доброхотов тут, окромя нас, нету.
Егор затянулся напоследок, высасывая миллиграммы никотина из окурка, и вдруг важно выдал:
– И чего только Батя ее отпустил? Спалили бы, и делов. Завтра щеми ее с окотом по буеракам, да еще после штурма.
Сухая земля зашуршала, ссыпаясь на дно ямы. Воздух стал гуще.
– Ты бы поговорил со своим младшим, Гаврила Петрович, – отчеканил Петр. Цыкнул сквозь зубы и огладил усы. – Балаболистый он у тебя.
– Виноват, Петр Евсеич, – успел до разговора Егор. – Маханул лишку, забылся.
Гаврила выжидающе молчал.
Петр долго смотрел на неясные теперь в сумерках силуэты, спешащие перебраться за холм. На пунктир, выцарапанный резиной в ковыле, на далекие, едва различимые плавни. А потом сказал:
– Копайте живей. Подванивает уже.
Егор втянул ноздрями воздух, но ничего такого не учуял. Соскочил в яму и взялся за фанерную лопату.
3
Бинты
Григорий откинул полог и прошел в дальний угол палатки, за ширму.
– Чего тебе? – буркнул Евсей. Затвор не слушался дрожащих пальцев и никак не хотел становиться на место.
Григорий опустил два керамических цилиндрика на трехногий табурет, служивший Евсею столом.
– Гильзы принес.
– Ну и как они? – не отвлекаясь от борьбы с оружием, спросил Евсей. – Годные еще?
Григорий пожал плечами:
– Да вроде ничего. Сам посмотри.
Пока Евсей придирчиво разглядывал в свете спиртовки желтую керамику, Григорий успел втихаря дособрать пистолет, сложить в подсумок силикон и ершик, достать сигарету и закурить. Мысли потекли плавно, медленно, словно вплетаясь в табачный дым.
После заката Евсей всегда уходил в свой угол и не появлялся до утра. Изредка, по большим праздникам или накануне серьезных дел, он порой выходил к костру – выпить с братцами, поговорить, но в последнее время такое случалось совсем редко. Мало кто знал почему. Григорий знал. Евсею становилось хуже. Батя, конечно, держался, виду не показывал, но Григорий уже четыре года петлял с Евсеем в Подколпачье и признаки обострения видел не раз: страшный тремор, хрипота, мокрый, накатывающий волнами кашель. Ну и конечно, язвы: старые и новые, истекали сукровицей, заставляли Евсея сжимать до хруста зубы и спать сидя.
Когда в Подколпачье у Евсея начался первый приступ, тугой на ухо Петр узнал о нем по запаху пропитанной гидрокортизоном марли, стоявшему в палатке, и успел морально подготовиться. Григорию повезло меньше. Его чуть удар не хватил при виде не то ожившей мумии в солнечных очках, не то человека-невидимки из старого фильма, выплывшего навстречу из темноты командирского закутка.
Григорий смотрел на обмотанного бинтами Евсея и думал о том, что в любом другом месте организм ветерана-чернобыльца, разрушенный лучевой болезнью, уже должен был сдаться, исчерпать ресурс и выдавить дух из тела. В любом другом месте, но не в Подколпачье. Здесь дух отчего-то запретил плоти подчиняться законам мироздания.
– Да, годные еще, – пробормотал Евсей и замолчал.
За армейским брезентом слышалось пощелкивание дерева в костре, приглушенный говор. К нему время от времени подмешивалось бульканье и звон стекла – братцы, как они это называли меж собой, «заготавливали тару». Судя по тому, что слово взял обычно молчаливый и тихий, но в подпитии беспредельно словоохотливый Юрок, к завтрашнему штурму бойцы готовились основательно:
Читать бесплатно другие книги:
