Наваждение. Лучшая фантастика – 2022 Бурносов Юрий

– Разумеется, нужно только установить на гаджет специальное приложение.

– А я не просил, чтобы меня защищали, – раздался голос из второго ряда (в палате было три ряда кроватей, по четыре в каждом ряду). – Может быть, я хотел пасть смертью храбрых.

– Законное желание и вполне выполнимое. Совершить сеппуку никогда не поздно.

– Однако я не японец, – сказал человек из второго ряда.

– Если дело только в этом, так сейчас многие и неяпонцы совершают сеппуку. Чтобы расстаться с жизнью, некоторые люди выбирают довольно мучительные способы, в пользу которых говорит то, что они освящены обычаем.

– Собственно, пять баллов – не такая большая сумма, – примирительным тоном произнес Жваков, – по крайней мере не такая большая, о которой стоило бы спорить. Я готов передать эти баллы, если есть способ.

– Аналогично, – сказал Бакин.

– А я не готов, – сказал человек из второго ряда. – Это не мелочь, а дело принципа. Я категорически против того, чтобы баллы гражданского рейтинга использовались в качестве разменной монеты.

– Разве кто-нибудь говорит о монетах? – возразил Ираклий. – У нас только баллы – баллы одной стороны как компенсация потерянных баллов другой стороны.

– Формально – да, а по сути эти пять баллов являются платой за оказанную услугу, о которой я не просил.

– Не надо слов, – раздался голос из третьего ряда. – Пять баллов или харакири в студию.

– В принципе передача баллов от одного лица к другому – это вообще против закона, – сказал человек из второго ряда.

– Не против закона, – поправил его Ираклий. – Все в пределах.

– Полагаю, мой гражданский долг сообщить об этом куда следует, а там пусть разбираются, в пределах оно или не в пределах, – сказал человек из второго ряда.

У Жвакова зазвонил фон.

Он отцепил вытягивающий груз от ноги и вышел в коридор, стуча гипсовой пяткой по полу.

– Привет, – сказал в трубку. – Нет, скоро не получится… Нет, никак… Дела у меня. Да, дела. А дорогой и любимый, я думаю, обойдется без твоей помощи… Тогда делай, как хочешь… Как хочешь, говорю, делай, если уж ты решила… Да… А это уже похоже на шантаж, моя дорогая… Не надо меня грузить. Вот не надо… Вот-вот. Именно так… Пока. – Жваков бросил трубку – если бы мог, именно бросил бы, – и заковылял по коридору к своей палате.

Навстречу ему той же походкой ковылял человек с загипсованной левой ногой.

Жваков вошел в палату. Конфликт принципов там подходил к своему завершению.

– А вот хрен вам и от мертвого козла уши! – выкрикнул человек со второго ряда свое, видимо, окончательное слово.

– У меня есть довод, с которым вы будете вынуждены согласиться, – спокойно произнес Ираклий. Он достал из своей сумки желтую карточку и показал человеку.

По всему было видно, что это не просто карточка.

– Прошу извинить, уши были от мертвого осла, – уже спокойно произнес человек. И продолжал, помедлив: – Да, вы правы. Есть юридический принцип: незнание не освобождает от ответственности. Следовательно, то обстоятельство, что я не знал о стоимости услуги в момент ее оказания – я не ошибусь, если употреблю слово «стоимость» и слово «услуга»? – не освобождает меня от выплаты вознаграждения, возмещения, компенсации или иным способом поименованной суммы. Вы удовлетворены?

– Вполне, – сказал Ираклий. – Приложение я вам сейчас поставлю.

* * *

Двенадцать человек ворочались на своих кроватях. Со спины на левый бок и обратно. Гиря, привязанная к правой ноге каждого, не позволяла большего. Можно было еще по-разному сгибать в колене левую ногу, что давало дополнительно какую-то степень свободы, можно даже представить – комфорта.

Заснуть Жвакову не удавалось. Он подумывал о том, чтобы отстегнуть проклятый груз, но одиннадцать соседних человек ворочались со спины на бок, и Жваков решил не сдаваться. Деды терпели и нам велели, вспомнилась народная мудрость.

И заснул наконец.

* * *

Он проснулся, как ему показалось, первым. Одна кровать во втором ряду, однако, пустовала. Чувствуя потребность опорожнить мочевой пузырь, он проделал необходимые манипуляции и вышел в коридор. Человек из второго ряда был там – и запах, запах крови, который Жваков почувствовал раньше, чем успел что-нибудь увидеть, – человек сидел на коленях, откинувшись спиной к стене. Обеими руками человек сжимал нож – что-то из медицинского инструментария. По полу растекалась лужа крови. Человек совершил сеппуку, понял Жваков, все-таки совершил человек. А ведь говорил человек, что он не японец.

Жваков подошел ближе, вдыхая запах крови – хорошо знакомый, незабываемый с недавнего времени запах. Длинные волосы почти закрывали лицо человека. В зубах он сжимал ленту мини-принтера, на которой было напечатано:

ПРОСЬБА НЕ РЕАНИМИРОВАТЬ

И ниже:

ПРИГОДНЫЕ К ИСПОЛЬЗОВАНИЮ

ВНУТРЕННИЕ ОРГАНЫ ПРОШУ

ПЕРЕДАТЬ В ФОНД ОДД

Фонд Общества добровольных доноров, понял Жваков.

* * *

– Не хотел идти на эту голосовалку, но все идут, а делать здесь все равно нечего, – сказал Бакин.

– Аналогично, – произнес Жваков.

В аудитории сидели двадцать два человека. У одиннадцати, сидящих справа, правая нога была закована в гипс до колена. А у одиннадцати, сидящих слева, в гипс до колена была закована левая нога. Каким образом палата левой ноги лишилась одного человека, было неизвестно. Про второе сеппуку ничего не было слышно.

Изменения телесные влекут за собой изменения в манерах, и двадцать два человека от нетерпения били о пол загипсованными пятками, словно копытами.

* * *

В аудиторию вошел человек, и стало тихо.

Человек подошел к белой доске. У человека в руке был фломастер. Человек поднял руку с фломастером, и на доске появилось изображение мозга – два полушария с извилинами.

– Это человеческий мозг, – сказал человек, – а в мозгу есть лобные доли коры, – человек показал фломастером, – которые суть та часть человеческого мозга, которая делает его человеческим мозгом.

– Это профессор? – тихо спросил Жваков у Бакина.

– А кто же еще? – тихо ответил Бакин.

– А не хиросиг ли он в каком-нибудь смысле подобно тому чуваку, за которого мы голосовали в прошлый раз?

– Возможно, – сказал Бакин.

– Во второй половине двадцатого века, – сказал человек у доски, – профессор Б. Ф. Поршнев – Борис Федорович – утверждал, что лобные доли – это принимающий аппарат внушения, а именно с развития аппарата внушения, способности внушать и быть внушаемым, начался путь от первобытного троглодита к тому, что мы сейчас называем человеком разумным.

– Хочется почему-то называть его именно так, пока мы не убедились в обратном, – сказал Жваков.

– Человека разумного? – уточнил Бакин.

– Нет, хиросига.

– Не возражаю, – кивнул Бакин.

– Впрочем, в начале было слово, – сказал профессор, – которое возникло именно как орудие внушения. Центр речи, кстати, находится в тех же самых лобных долях. Слово, сказанное одним человеком, несло веление, которому другой не мог не повиноваться. Недаром «слушаться» означает «подчиняться». И эта функция внушения – суггестии – оставалась единственной функцией слова задолго до того, как слова приняли форму осмысленной речи. Не будучи осмысленными, они были реально похожи на некие заклинания – анторак бдык урбык урбудак будык гиба габ гиба габ! – Последние слова он выкрикнул в пространство и несколько раз подпрыгнул, а после того продолжал уже нормальным голосом: – В память этих времен осталось выражение «заклинаю тебя», хотя, разумеется, тогда не могло существовать ни слова «заклинаю», ни местоимения «ты» со всеми его склонениями. Только урбыдуг антогас салих алимат хак хак!

– Наверное, у него в плане создание какого-то гаджета в помощь суггестору, – предположил Бакин.

– Возможно, как-то действующего на лобные доли, – высказал предположение Жваков.

– И вот, – продолжал професор, – если один человек – на данный момент суггестор – говорит другому свое велительное «бдык», то другой понимает это как команду «прекрати», если что-то делает в этот момент, или команду «нельзя», если собирается что-то делать, или команду «делай как я», если в этот момент что-то делает сам суггестор, или команду «дай мне», если держит что-то в руке. И вроде достаточно одного велительного «бдык», но не единым бдыком, не единым бдыком. За бдыком урбык, за урбыком будык, и где бдык с урбыдугом, там и анторак с антогасом, и на всякий бдык находится свой урбудак, и бдык бдыку брык, и урдубык урдубуку не бардудак.

– Вот настоящий хиросиг, – сказал Жваков, – а тот, прошлый, был не такой.

– Согласен, – сказал Бакин.

– За несколько сотен тысяч лет такой словесной игры, – говорил хиросиг, – человеческая речь обогатилась новыми звуками, глухими, звонкими, носовыми, фрикативными и аффрикативными, развивался речевой аппарат их произнесения. Соответственно увеличивались лобные доли. Суггестивная сила слов возрастала: даже в наше время силой слова можно воздействовать на все физиологические процессы – это установлено. А в те времена, можно предположить, практически не было болезней, недоступных исцелению словом.

Жвакову показалось, что у него в кармане завибрировал фон. Он взял гаджет в руку – нет, звонка не было.

– Теперь понятно, – сказал Бакин. – Он будет предлагать какую-то оздоровительную технологию.

– Эти слова, напомню, были бессмысленными сочетаниями звуков, но пару сотен тысяч лет тому назад произошла революция. Образовались устойчивые связи между словами и предметами внешнего мира. Итогом было то, что слово стало словом в современном понимании, нашло свое место в словаре, потеряв при этом значительную долю своей магической суггестивной силы. Промежуточную стадию при переходе к такому положению дел можно назвать эпохой абсурда. Словам уже присвоены значения, сами по себе они вроде осмысленны, но в речевом суггестивном общении их смысл – дело десятое. Смыслы покорно следуют за сочетаниями слов, как сказал профессор Поршнев. Они сплетаются в невероятные комбинации предметов, явлений или событий, обычно мнимых, но отчасти воспринимаемых как реальные – рассказываемых и воображаемых. Так рождается миф. С другой стороны, абсурд принимает эстафету от суггестии – бессмыслица рождает священный трепет, экстаз. Да и в наше время прикосновение к абсурду что-то сдвигает у нас внутри, приводит человека в особое состояние сознания.

– Может, он хочет предложить идею гаджета, который посредством боя барабанов доводил бы человека до состояния экстаза? – предположил Бакин. – Или приводил человека к просветлению без необходимости ломать голову над каким-нибудь коаном?

– Вся последующая история ума, – сказал хиросиг, – была дезабсурдизацией первоначального абсурда, осмыслением бессмысленного.

Он повернулся к белой доске, и на ней возникли слова. Медленно поплыли вверх в режиме прокрутки

– Так говорил профессор Поршнев, – сказал хиросиг.

Можно сказать, что лобные доли есть орган внушаемости.

В глубоком прошлом бессмыслица внушала священный трепет или экстаз, с развитием же самой речи, как и мышления, бессмысленное провоцирует усилия осмысления.

Имена собственные в современной речевой деятельности являются памятниками, хоть и стершимися, той архаической поры, когда слова еще не имели значения.

Обычно абсурд выступает просто как невыполнение условий логики. Но что, если перевернуть: логика это невыполнение условий абсурда.

Вещи стали обозначением звуков раньше, чем звуки обозначениями вещей.

Вопрос является повелением ответить.

Разговор – это по большей части цепь взаимных возражений.

Речь есть не что иное, как осмысление бессмысленного[1].

Фон в кармане Жвакова опять завибрировал, и опять это всего лишь показалось ему. Я, наверное, жду звонка, подумал Жваков. Она, наверное, тоже ждет. Но не хочу… – Жваков на какое-то время задумался, пытаясь понять, чего он в действительности не хочет, и, так в том и не разобравшись, перевел внимание на хиросига у белой доски.

– …изменение климата, – говорил хиросиг, – в результате которого троглодит, наш предок, был вынужден покинуть ту экологическую нишу, в которой находил себе пропитание. Но аппарат суггестии уже существовал. И он был использован одной частью первобытного человечества против другой его части. И та часть человечества, от которой мы, собственно, и произошли, представляла собой, грубо говоря, мясное стадо, само производящее – само, бдык, само – забой своего молодняка – урбыдуг антогас – для питания людоедов, вышедших из этого же стада. Применительно к нашему времени, – хиросиг умолк, обвел взглядом аудиторию и, помолчав, продолжил, – это как если бы часть человечества служила добровольными поставщиками внутренних органов – добровольными, бдык, донорами – для другой части.

Нет, этого не может быть, подумал Жваков. Да никто и не говорит, что может. «Как если бы» – это ничего не значит.

– И они считали бы за честь принести себя таким образом в жертву. Готовили бы себя к подвигу: режим – бдык – питание, песни и марши под музыку. Соревновались бы друг с другом на предмет, чьи органы лучше. И вместо «Человек разумный» у них в карточке вида будет написано «Человек послушный».

– Какой-то бред, – повернулся Жваков к Бакину. – Да и остальное тоже – касательно мясного стада.

– Согласен, – сказал Бакин. – Действительно бред.

– Про органы не берите всерьез, – успокоил их Ираклий. – Никому не нужны чужие потроха.

– Кто-то из вас, кажется, считает этот вариант нашего прошлого нереальным. – Хиросиг в упор посмотрел на Жвакова. – Напрасно. О нем свидетельствует множество мифов о богах и чудовищах, требующих человеческих жертв. И вот это наслаждение мучениями других, свойственное только нашему виду (сажание на кол, распинание, сжигание на костре), и самоистязание, возведенное в ранг доблести. Это могло появиться как деформация психики в процессе суггестивного воздействия, конечным результатом которого должно было быть, да и стало подведение человека к добровольному убийству своих детей и самоубийству.

– Извините, у меня звонок, – сказал Жваков.

Он поднялся, держа гаджет в руке, вышел из аудитории, медленно пошел вдоль коридора. У места, где совершил сеппуку безымянный обитатель кровати во втором ряду, Жваков остановился, не думая в тот момент, что это то самое место. Но слабый запах крови, кажется, еще витал в воздухе, и лужа, растекшаяся у стены, призрачно отсвечивала пару мгновений, исчезнув под прямым взглядом.

Жваков сел у стены в коленную японскую позу, подвернул загипсованную ногу, чтоб не беспокоила, закрыл глаза. Что человек совершил сеппуку, Жвакова не смущало. Видал он смерть, видал кровь. На всю оставшуюся жизнь хватит впечатлений. Но завещать органы фонду – это был голимый абсурд – урбудык урбыдак, – и к тому же черный. Мясо портится без холодильника – мясо, бдык, мясо, – а субпродукты еще быстрее. Но фонд, несомненно, существовал. Он, несомненно, существовал и раньше, но не вполне материально, оборачиваясь яркой картинкой, баннером, рекламным слоганом. Теперь же – после того как Жваков прочел зажатую в зубах трупа ленту – предстал жутковатой реальностью.

Жваков посмотрел на гаджет, гаджет молчал. Жваков послал вызов, что в общем-то можно было сделать и раньше. Через несколько долгих секунд был ответ: «Абонент недоступен».

Жваков поднялся из коленной позы и направился обратно в аудиторию.

У порога остановился. Из-за двери доносились непонятные звуки. Жваков открыл дверь и вошел.

Человек у доски, он же хиросиг, был на своем месте, то есть у доски. Размахивая рукой, словно дирижируя, он повторял три слова из своего репертуара: гиба габ губ, гиба габ губ… И двадцать две пары загипсованных пяток дружно и в такт били об пол. Именно двадцать две, потому что Жваков, прислонившись к стене для равновесия, уже ударял пяткой вместе со всеми.

– Асламбан хоп. – Человек опустил руку.

Люди поняли это как сигнал расходиться.

Жваков подождал Бакина у выхода. Вместе с Бакиным выходил и Ираклий.

– Я нажал за тебя кнопку, – сказал Бакин. – «Компактное устройство, воздействующее на лобные доли реципиента с целью усиления суггестивного воздействия», кажется, так.

– Устройство примерно такое. – Ираклий показал свою желтую карточку. – Нет ничего нового в этом мире.

Пришли в палату. Там все ложились на вытяжку, прилаживали к ногам свои гири.

Жваков тоже лег и, ложась, услышал короткий писк гаджета – сигнал, которого ждал и которого боялся. Он посмотрел. Сигнализировал агент поиска абонента.

Нашлась наконец. Жваков посмотрел в скрепке. Там была страничка из Книги памяти ОДД, и на страничке – знакомое имя, обведенное жирным красным.

Дура, со злостью подумал Жваков, как можно быть такой дурой? И одномоментно прозвучала вторая мысль: не может быть, нет, не может быть, тут какая-то ошибка.

– Это от Валентины? – спросил любопытный Бакин.

– Нет, – сказал Жваков. – Не знаю. Я не заказывал этого. У нее все в порядке, – добавил быстро. – Я с ней разговаривал. Только что. Вот так разговаривал.

– Как это «вот так»? – спросил Бакин.

– По гаджету, бдык, – огрызнулся Жваков. – И отвернись от меня, я спать хочу.

* * *

Коридор здесь широкий – в метрах не знаю, а шесть человек могут стоять поперек в шеренгу плечом к плечу. Эти и другие слова Жваков произносил беззвучно, ведя долгий мысленный разговор в преддверии разговора реального, который должен был рано ли, поздно ли состояться, когда недоразумения развеются, а ошибки будут исправлены. Трезво размышляя, он верил, что это рано ли, поздно ли случится.

Коридор широкий и длинный, и по обеим сторонам – двери, много дверей, но все заперты, кроме двух. За одной дверью – палата левой ноги, за другой – палата правой ноги, а почему «ноги» – я расскажу когда-нибудь позже. В каждой палате по одиннадцать человек (столько, сколько в нормальной футбольной команде). Раньше было по двенадцать, но о том, почему стало по одиннадцать, я говорить не буду. Коридор длинный, и по обеим сторонам – двери, это место рассчитано, чтобы вместить много людей, много больше, чем содержится в нем сейчас. А те, кто сейчас, – мы лежим здесь на вытяжке. Что такое вытяжка, можешь прочитать в Википедии. Я бы не сказал, что мы здесь реально страдаем, но терпим адекватно – это факт. Деды терпели и нам велели – есть такая народная мудрость. И это терпение – претерпевание – оно адекватнее, чем перспектива пожертвовать, бдык, собой, отдав свои органы дорогому и любимому. Потому что эти органы ему на фиг не нужны, бдык. Не в кайф ему иметь внутри себя чужие внутренние органы, это его не вставляет, бдык, не торкает, бдяк, и не штырит. Давай сделаем так: я завязываю с военной реконструкцией, а ты – с донорством. И будет нам счастье, урбыдуг антогас, – сходим куда-нибудь, поедим вместе. А то устроимся в реконструкцию мирную – я узнавал – в колхоз или на комсомольскую стройку. В бригаду коммунистического труда. Ту оти сара би сара. Что это я сказал? Не важно. По четным дням мы играем в футбол в коридоре. Доктор рекомендовал для реабилитации. Коридор, я уже говорил, широкий. Отстегиваем от ног наши гири, вынимаем спицы из пяток – и в бой. Про спицы шучу, шучу. Ты бы видела, как мы по коридору – бдык-бдяк, бдык-бдяк – вприпрыжку и топоча копытами. Мяч с подсветкой и бубенчиками – гиба губ, гиба губ. И развеваются наши разноцветные халаты – ах-аха, ах-аха. Надо видеть. Сат сара би. Не знаю. Я недавно вынул из облака японские картинки о женщинах, делающих себе сеппуку. И от некоторых из них – немногих, но некоторых – испытал что-то вроде эротического возбуждения. Нет, анторог урбудак, анторог, я не говорил этого, вычеркиваю, стираю. Но почему? В корне непонятно, я не предполагал у себя подобных отклонений. Сат ино. Ты уж не делай над собой ничего такого, пока не встретимся. Хотя вытяжка – это долгий процесс, месяца два как минимум. А когда встретимся, тоже ничего не делай. Договорились? Ту оти мерато, кано асати лидо, кано асати мело. Ти ура сат мина ора. Сат оки, сат лин, сата кани. Что такое я говорю? Наверное, что-то адекватное. Сат сара би ино.

* * *

– Какой-то глюк у меня, посмотри. – Жваков протянул Ираклию свой гаджет, раскрытый на странице из Книги памяти – той самой странице.

Ираклий посмотрел и ничего не сказал.

«Не глюк», – понял внезапно Жваков.

Ираклий кивнул.

– Что там? – спросил Бакин со своей кровати. Ираклий, по-прежнему молча, перебросил гаджет ему.

– Почему она сделала это? – воскликнул Жваков. – Почему вообще это делается? Вынимать у человека органы, которые хоть кому-то нужны, это можно понять, но когда не нужны никому – это бред, бессмыслица.

– Не бессмыслица, – возразил Ираклий. – Смерть имеет ценность сама по себе как жертва. Общество должно поощрять проявления инстинкта жертвенности.

– Все равно бред, – сказал Жваков. – Я когда видел эту Книгу памяти, думал, что это просто книга, просто слова, потому что не может быть, чтобы серьезно… И я ведь предупреждал ее, предупреждал.

– А когда предупреждал, до или после? – спросил Бакин и с силой запустил гаджетом в Жвакова.

Жваков перевернулся на спину, вытянулся и закрыл глаза.

* * *

Рано утром Жваков проснулся. Ему казалось, он и не спал вовсе.

Вышел из палаты. Стараясь не стучать гипсом, прошел по коридору к двери с подсвеченной надписью «ВЫХОД». Надел уличные бахилы. Хотел выйти, но дверь оказалась закрыта. Подергав достаточное время за ручку, Жваков оставил попытки и прошел в холл, обстановка которого имитировала неизвестные годы ХХ века – телевизор с маленьким выпуклым экраном, бильярд, аквариум с рыбками, на стене карта Советского Союза с незнакомыми городами: Калинин, Молотов, Жданов, Ворошилов, Каганович. Обыкновенно Жваков задерживался у карты, но сейчас прошел мимо.

Одно из окон было приоткрыто. Жваков открыл его шире, забрался на подоконник и спрыгнул вниз. Сделав несколько шагов по газону, вышел на дорожку, мощенную плиткой.

– Эй!

Жваков обернулся на голос.

Из окна выглядывал Бакин.

– Ты куда собрался?

– В Тибет, – сказал Жваков.

– Я с тобой, – сказал Бакин, вылезая на подоконник.

– Тебе-то зачем? – выказал удивление Жваков.

– Это уж я сам решаю, что мне зачем, а что незачем, – сказал Бакин.

Он спрыгнул вниз. С собой у него была пара костылей.

– Решил двинуть в Тибет, к этим самым монахам, – сказал Жваков. – Есть вариант, что они удерживают у себя Валентину, а запись в книге фейковая, чтоб оборвать контакты.

– Вариант есть, – согласился Бакин.

Вместе пошли по дорожке.

Обогнув здание, увидели обнесенную забором площадку, там несколько машин, в том числе знакомые «Студебеккеры».

Проходя мимо, Жваков увидел, что борт ближней машины истыркан следами от пуль и осколков. «Студебеккерам», значит, тоже досталось.

Бакин, опираясь на костыли, передвигался быстрее и легче Жвакова. Он забегал вперед и останавливался, поджидая отставшего.

– Ведь клево, – сказал, в очередной раз остановившись, и предложил костыли Жвакову. – Попробуй.

– Нет, не хочу, – отказался Жваков.

– Надо беречь ногу, ты ею в футбол играешь, – сказал Бакин.

Они стояли на гребне холма, откуда дорога спускалась в долину. Уходила вдаль, теряясь среди холмов, и других дорог не было. Не та ли это дорога, на которой произошло недавнее побоище? – спрашивал себя Жваков и не знал ответа.

– Где мы? – спросил Бакин.

– Не знаю, – сказал Жваков.

– Это бдык, – сказал Бакин.

* * *

Постояв, повернули обратно.

– Когда-то у всех стояло приложение в фоне, – сказал Жваков, – которое показывало карту и твое место на ней. Ты помнишь?

– Помню, – сказал Бакин, – но, наверное, кто-то решил, что вредно знать о себе слишком много.

Окно, через которое вылезали, было закрыто, но дверь, когда подошли, оказалась не заперта. Время уже близилось к завтраку. Медсестра катила по коридору тележку с едой. В программе была молочная рисовая каша, какао и крашенные по старинному рецепту яйца вкрутую – каждому по два.

* * *

– Решили пройтись? – поинтересовался Ираклий, глядя на неснятые бахилы на ногах Жвакова.

– Уже прошлись, – сказал Жваков. Он стянул с ног бахилы и отправил в контейнер для мусора.

– Хотим в Тибет, к монахам, – сказал Бакин.

– Тем самым монахам, – уточнил Жваков. – Думаем, человека они удерживают у себя, а запись в Книге памяти фейковая.

– Есть такой вариант, – согласился Ираклий. – А есть и другие.

– Хочется, чтобы других не было, – сказал Жваков.

– Могу предложить способ, – сказал Ираклий. – Как насчет того, чтобы вместо дороги в Тибет пройтись по мультиверсуму в поисках лучшего глобуса?

– А подробности?

– Будут подробности, – сказал Ираклий, погружая ложку в тарелку с кашей.

Бакин и Жваков затеяли биться яйцами. Тупым концом о тупой, потом острым об острый. Самое твердое яйцо осталось у Бакина, и он начал оглядывать соседей, ища, с кем побиться.

* * *

Трое сидели в холле под картой Советского Союза. В коридоре шла подготовка к футбольной игре. Расставляли стулья, изображавшие штанги ворот. Двое поправляли на полу стершуюся разметку. Кто-то из левоногих разминался с мячом, перебрасывая его с больной ноги на здоровую и обратно – гиба губ, гиба губ. Мелькали огоньки, звякали бубенчики.

– Есть один чувак, – начал Ираклий, – он родил идею…

– Я знаю, – сказал Жваков, когда выслушал, – он выступал недавно с этой идеей. Народ проголосовал, но, по-моему, это бред.

– Совсем не бред. И машина уже сделана.

– Так быстро? – удивился Жваков.

– Вот так, – сказал Ираклий.

– И что дальше? Я, бдык, не въезжаю, – недовольным голосом произнес Бакин.

– Аналогично, – сказал Жваков.

– В принципе все просто, – сказал Ираклий. – Проводится сканирование мультиверсума на предмет какого-то события. Например, на предмет содержания твоего почтового ящика. Если там окажется мейл с конкретного адреса, значит, о’кей. После чего твое сознание счастливо переносится в ту найденную ветвь мультиверсума. И в твоей трубочке обнаруживается свежее письмо с известного адреса, свидетельствующее о том, что абонент на том конце провода жив и, возможно, здоров.

– Бдык, – сказал Бакин.

– Сат сара би, – сказал Жваков.

– А скажи, – спросил Бакин Жвакова, – от прикосновения к нашему жизненному абсурду чувствуешь ли ты, что в тебе начинает происходить некая трансформация сознания?

– Сат сара. – Жваков пожал плечами. – Когда я увидел того нашего соседа, который вспорол себе живот здесь в коридоре, мне показалось, что я испытал просветление. Кровищи было…

– Только показалось?

– Да, – сказал Жваков, – потому что в итоге во мне ничего не изменилось. Я тот же, каким был раньше.

– А я чувствую, что изменился после того побоища на военной дороге, – сказал Бакин, – только это не было просветлением.

– Да, – согласился Жваков, – но это было круто.

– На долгую жизнь память, – сказал Бакин, – на всю оставшуюся.

– А что будет, – Жваков повернулся к Ираклию, – со мной в той несчастливой ветке, из которой перенеслось мое сознание?

– Это не должно тебя беспокоить, – сказал Ираклий.

– Не должно, – согласился Жваков.

* * *

Только два раза успел ударить по мячу, и вызвали к Главному – а может, к Заведующему, Жваков, когда отводил взгляд от таблички над дверью, тут же забывал, какое из слов там написано.

Завглав поднялся навстречу гостям, пожал каждому руку, усадил в кресло. Уселся и сам, но тут же вскочил, подошел к Жвакову, приобнял, похлопал по плечу. Потом проделал ту же процедуру с Бакиным.

– Герои, истинно слово, герои. – Он вернулся в свое кресло. – Я предпочел бы, конечно, чтобы вы совершили ваш акт самосожжения в наших стенах. Прошу прощения, – он поправился, – акт самопожертвования, я хотел сказать, в наших стенах совершили. – Он вопросительно посмотрел на Жвакова, потом на Бакина и, не дождавшись отклика, продолжил: – Но если у вас в этом отношении другие планы, мы не будем препятствовать. Более того, хотя ваше пребывание в наших стенах должно продлиться еще около двух месяцев (вытяжка – это процесс, как понимаете, длительный), вы можете покинуть нас и отправиться к месту, где вы намерены совершить ваш патриотический акт, в любое удобное для вас время. Как я понимаю, вы собираетесь сделать это немедленно. – Завглав посмотрел на Жвакова вроде бы со знаком вопроса в глазах, и Жваков непроизвольно кивнул. – При этом все обещанные вам за отбытие полного срока баллы гражданского рейтинга переводятся на ваш счет, это подарок от фирмы.

– Спасибо, – сказал Жваков, вставая.

– Спасибо, – сказал Бакин.

Завглав проводил гостей до двери, каждому пожал на прощание руку и, заглядывая в глаза, произнес:

– Рад сообщить, что, по данным мониторинга, ваши органы находятся практически в идеальном состоянии. Желаю удачи.

* * *

Дверь открывалась одноразовым электронным ключом. За дверью – лестница вниз, в подвальный этаж. А в подвале – труба-гиперлуп малого диаметра с капсулами на пять чел общим весом не более 400 килограммов, дети только в сопровождении взрослых.

– Восемь минут до ближайшего хаба, – сказал Ираклий, – там пересадка.

– У меня вообще-то аллергия на эти капсулы, – сказал Жваков.

– Фобия, – уточнил Бакин.

– Я зову это аллергией, у меня тело чешется.

– Придется потерпеть, – сказал Ираклий, глядя в упор на Жвакова своими голубыми на широком монголоидном лице глазами. – Возьми, это должно помочь. – Он достал из сумки браслет – черный, широкий. Жваков надел на руку.

* * *

В узкой капсуле кресла располагались в одну линию. Заднее занимал толстый человек в темных очках и мягкой войлочной шляпе. Мы здесь словно горошины в стручке, подумал Жваков, располагаясь. Несколько секунд разгона, и капсула перешла в состояние равномерного прямолинейного движения. Без всяких признаков того, что куда-то вообще движется. Странное ощущение, кажется, это называется «сенсорная депривация». Все-таки фобия, подумал Жваков. В животе у него что-то сжалось, продолжало сжиматься, продолжало – и вдруг отпустило. Браслет вроде бы действовал. Некоторое время Жваков дышал спокойно, а потом вздохнул с облегчением, когда поездка кончилась.

* * *

Все захотели есть и перед пересадкой решили зайти в ресторан. Жваков и Бакин привычно направились в зал номер три, но Ираклий остановил компанию у двери номер один.

– У меня категория Альфа, и двоих друзей я могу провести с собой.

Взяли разной еды. Жваков – большую тарелку пельменей и бокал пива.

– Брать можно сколько угодно, – сказал, поглядев, Ираклий, – но за оставленное на тарелке будут снимать баллы.

– Один балл за один пельмень или как? – поинтересовался Жваков.

– А с меня еще так или иначе снимут за связь с лицами категории Гамма, – вздохнул Ираклий.

– Мы к тебе в друзья не навязывались, – сказал Жваков.

Ираклий засмеялся.

– Не обращайте внимания. Жаба проснулась. Внезапный приступ скупости или бережливости, как угодно. А сколько-то баллов в плюс или минус для меня уже не имеют значения. Когда ко мне перейдут ваши баллы, а к ним бонусы за два акта самопожертвования, я почти автоматически стану гражданином категории Альфа-плюс. А категория Альфа-плюс уже вне игры – никакой суеты с баллами.

– Нет баллов, значит, все дозволено?

– Бессмысленный вопрос. Считается, что Альфа-плюс сами по себе безупречны в своих поступках.

– Значит, если бы я имел категорию Альфа-плюс и оставил бы после себя гору несъеденных пельменей на тарелке, это считалось бы безупречным поступком?

– Считалось бы. Возможно, ты обнаружил, что они отравлены.