Хромые кони Геррон Мик

14

Новая темнота была теснее предыдущей. Хасану снова надели на голову мешок, а рот заткнули скомканным носовым платком; он лежал со связанными руками, скрючившись и подтянув колени к груди, а при каждом движении в запястья врезался пластмассовый хомутик. Да и если бы его удалось порвать — что толку? Он в багажнике едущего автомобиля. По-прежнему в руках своих похитителей. Только теперь их двое. Потому что третий убит. Его голова осталась на столе в том доме.

Его вывели из подвала и привели на кухню, где на столе была отрубленная голова. Человеческая голова. В луже крови. Что еще сказать? Это была голова, и Хасан, который видел отрубленные головы в кино и часто высмеивал их «нереалистичность», лишь сейчас осознал, что раньше просто-напросто не имел никаких опорных ориентиров для определения степени реалистичности в данном вопросе. А теперь имеет. И знает, что настоящая отрубленная голова мало чем отличается от киношной отрубленной головы, за исключением одной важной детали — она настоящая. Настоящая кровь. Настоящие волосы и зубы. Вообще все настоящее. А значит, и то, что ему было сказано — «Мы отрежем тебе голову и выложим это в интернет», тоже было настоящим. «Тварь черножопая».

Он обмочился, и комбинезон прилип к ляжкам. Хорошо было бы его снять и чем-нибудь вытереться. Хорошо бы принять душ, переодеться и лечь спать, где-нибудь, лишь бы не в багажнике машины на ходу. Если бы ему предложили загадывать желания, то именно с этого края он бы сейчас и приступил: оказаться на свободе и в безопасности, а о чистых штанах можно будет позаботиться как-нибудь на досуге.

Внутренний комик молчал. Есть вещи, о которых не шутят. На еженедельных собраниях студенческого кружка сатириков данный постулат регулярно подвергался самому бесцеремонному попранию. Любого, кто его озвучивал, немедленно объявляли фашистом. Свобода слова была превыше любых представлений о вкусе и приличиях. Хасан Ахмед разделял эту позицию. Ну а как же еще? Когда он наконец выйдет на сцену, к микрофону, для него не будет никаких табу. Дерзко и жестко. Никаких запретных тем. В этом заключается негласный уговор между комиком и его аудиторией: выкладывать все как есть, всего себя — навыворот. Вот только Хасан, увидев отрезанную голову на кухонном столе, немедленно понял, что делать это предметом шутки нельзя ни при каких обстоятельствах. А если даже и можно, то сам он такого уже не сделает, ведь это неопровержимо доказывает, что его похитители действительно способны отрезать человеку голову.

Тряска и болтанка продолжались. Хомутик на запястьях не перетирался. Хасану не посчастливится вырваться на свободу, а придется лежать и мучиться до тех пор, пока машина не окажется в месте прибытия. И тогда Хасан тоже окажется в месте своего прибытия. И это его последняя поездка.

И даже если бы он смог. Даже если бы он смог придумать самую лучшую шутку на свете. Даже если бы он смог придумать самую лучшую шутку на свете о том, как человеку рубят голову, Хасан такой шутки никогда не придумает, потому что Хасану не суждено больше придумывать шутки. Если честно, он не так уж и много их придумал. А если быть предельно и беспощадно откровенным, если говорить начистоту, как следует по негласному уговору между комиком и его аудиторией, то приходилось признать и следующее: смешить он не особо умел. Да, он умел рассказывать анекдоты. Умел импровизировать. Умел распустить шутовской клубок и протянуть комедийную пряжу от одного заезженного ориентира к другому: старые бабки в магазинах, подростковые чатики и смурные рожи в общественном транспорте. Но все это он делал лишь в уме. Он ни разу в жизни не вывернул себя наизнанку публично. А теперь и не вывернет. Это так и останется одним из пунктов в списке того, что Хасан планировал сделать после своего двадцатилетия; и этому списку теперь не суждено ни разрастись, ни сократиться, потому что Хасану никогда уже не стукнет двадцать.

Потому что теперь они его ни за что не отпустят. То есть не отпустят живым. «Мы отрежем тебе голову и выложим это в интернет. Тварь черножопая».

Машину швыряло и бросало из стороны в сторону. Хасан хотел ужаться и стать совсем маленьким. В мыслях он давно уже спасся семьюдесятью разными способами, но телом оставался в багажнике.

* * *

Бытует расхожее мнение, что угонщик в процессе угона испытывает прилив адреналина, но это, видимо, справедливо лишь для тех угонщиков, кто не прошел сквозь стрельбу, кровь и отрезанные головы непосредственно перед хищением транспортного средства. Означенным транспортным средством был убитый «остин», припаркованный в переулочке, и Риверу еще подумалось, что когда владелец обнаружит пропажу, то, скорее всего, вздохнет с облегчением. Запасного комплекта ключей не нашлось ни в бардачке, ни за зеркалом заднего вида, зато в бардачке обнаружился мобильник — серый увесистый кирпичик, дальний предок телефона Ривера. На то, чтобы закоротить двигатель, ушло минут семь, что, наверное, на шесть минут и пятьдесят секунд хуже профессионального рекорда. Ривер отправился обратно тем же маршрутом, перебрался через реку в районе Блэкфрайерс, после чего попытался позвонить в больницу с найденного телефона, но тот работал по предоплате, а на счету у владельца было пусто.

Тут у него и случился прилив адреналина, пускай и незваный. Наверное, полегчало бы, вышвырни он мобильник за окно, однако Ривер пошел иным путем и отчаянно выругался. Сквернословие помогало. Оно помогало не думать о том, что Сид могла умереть; а еще оно помогало избавиться от стоящей перед глазами картинки: человеческая голова на кухонном столе, грубо отделенная от тела бывшего хозяина.

Но почему же лицо показалось ему знакомым?

Думать об этом не хотелось, но он знал, что надо… Ответ на данный вопрос хранился где-то в подсознании, а значит, его можно было отыскать. Ривер перестал ругаться. Вспомнил, что на задании, и, затормозив у перекрестка, огляделся по сторонам, пытаясь сориентироваться. Он находился на Коммершэл-роуд; надо было доехать до Тауэр-Хамлетс и забрать Кей Уайт. Его обогнула машина сзади, ее водитель выразил свое мнение серией резких гудков. Ривер снова выругался. Порой хорошо иметь видимого врага.

Потому что враги невидимые уже порядком поднадоели, с тоской подумал он.

Отогнав мысли об отрезанных головах, Ривер тронул машину с места. Парой минут позже он нашел нужный ему поворот с главной дороги: слева появилась кирпичная трехэтажка, стилистическое родство оконных рам и водоотводов которой выдавало принадлежность здания жилтовариществу. Ярдах в двадцати дальше, перегородив проезжую часть точно напротив входной двери, которая запросто могла быть входной дверью Кей Уайт, стояла та самая машина, что обсигналила Ривера несколькими минутами раньше: движок работал, фары горели. За рулем вырисовывался широкоплечий силуэт. Подав назад, Ривер припарковался у тротуара и разомкнул провода зажигания. Вышел из машины и, не оборачиваясь, двинулся в обратном направлении, к главной дороге. Свернул за угол, припал на одно колено и осторожно выглянул, как раз в тот момент, когда Кей Уайт вывели из дому и посадили в поджидающий автомобиль.

Вывели ее не силой, без наручников. Сопровождающий придерживал ее под локоть, и со стороны — если не знать, что происходит, — все выглядело так, будто ей учтиво помогают. Сопровождающий усадил Кей на заднее сиденье, обошел машину и сел рядом. Машина отъехала. Шансы хоть как-то помешать происходящему сравнялись у Ривера с нулем еще до того, как он прибыл на место, да и как именно он мог бы этому помешать, представлялось довольно смутно. Его последнее вмешательство закончилось тем, что Сид распласталась на тротуаре.

Машина доехала до дальнего конца улицы, свернула за угол и скрылась.

Ривер вернулся к «остину» и угнал его еще раз.

* * *

Для Струана Лоя вечер начался многообещающе. У него было назначено первое за три года свидание, к которому он подготовился не менее тщательно, чем к восхождению на Эверест: в роли базовых лагерей выступали винотека, итальянский ресторан и ее квартира. Сначала все шло как по нотам, в том смысле, что в базовый лагерь номер один она таки явилась, что уже было грандиозным успехом; во втором базовом лагере дела пошли несколько хуже — посреди трапезы она встала из-за стола и ушла; таким образом, координаты третьей базы остались неизвестными. Дома Лоя ждали неприбранная постель и три часа сна, прерванного появлением Ника Даффи.

Теперь он сидел и моргал под резким светом в комнате подземного этажа. Мягкую обивку стен здесь покрывала черная синтетическая ткань, источающая запах хлорки. Точно по центру комнаты стоял стол, а с торцов стола — два стула с прямыми спинками, один из которых был намертво привинчен к полу. Именно на этом стуле Лою и было сказано сидеть.

— Так что вообще происходит? — обратился он к Диане Тавернер.

Он старался, чтобы голос его звучал как можно естественней и беззаботней, однако преуспел в этом не больше, чем обычно удавалось Гордону Брауну.

— А почему вы считаете — что-то происходит, Струан?

— Потому что меня посреди ночи привезли сюда.

«Сразу видно, что одевался ты в потемках», — подумала Тавернер.

— Ник Даффи доставил вас сюда согласно моему указанию, — ответила она. — В подвале мы с вами потому, что я не хочу, чтобы о вашем присутствии узнали. Наша с вами беседа имеет место не потому, что вы совершили какой-то проступок. Наоборот, она имеет место именно потому, что я почти уверена в том, что никакого проступка вы не совершали.

Это «почти» было сказано с очень легким нажимом, что не ускользнуло от внимания собеседника.

— Приятно слышать, — отозвался он.

Тавернер молчала.

— Я и сам прекрасно знаю, что ничего такого не совершал.

— Ничего какого?

— Просто фигура речи.

Она ничего не ответила.

— Я имел в виду, что знаю, что ничего не совершал.

Она ничего не ответила.

— По крайней мере, ничего с тех пор, как… Ну вы сами знаете.

— С тех пор, как в электронной переписке выразили предположение о том, что ваш — и мой — начальник Ингрид Тирни завербована «Аль-Каидой»?

— Это все из-за того наряда, в котором она появилась на «Времени вопросов», помните? Ну, типа бедуинского…

Она ничего не ответила.

— Я же просто пошутил.

— У нас тоже есть чувство юмора. Иначе вы моментально оказались бы тогда за решеткой и сидели бы по сей день.

Лой сморгнул.

— Я просто пошутила, — сказала она.

Он неуверенно кивнул, словно только что осознал, насколько несмешными бывают некоторые шутки.

Диана Тавернер посмотрела на часы, не скрывая этого от собеседника. Ему сейчас будет предоставлен один-единственный шанс выкарабкаться из опалы. И решение ему предстояло принять незамедлительно. О том, чтобы хорошенько все обдумать и продолжить разговор наутро, речи быть не могло.

— Значит, вы теперь в Слау-башне, — сказала она. — Ну и как вам там?

— Знаете…

— И как вам там?

— Не очень.

— Тем не менее вы не уволились.

— Нет. Ну…

Она ждала.

— В общем, если честно, я просто не знаю, чем еще смогу заняться.

— И все еще надеетесь, что однажды вас снова пустят наверх.

— Наверх?

— То есть в Парк. А хотите услышать одну действительно смешную вещь, Струан? Угадайте, сколько человек сумело вернуться из Слау-башни обратно в Риджентс-Парк?

Он сморгнул. Ответ ему был известен. Ответ был всем известен.

Тем не менее она его озвучила:

— Ровно ноль. Такого никогда не случалось.

Он снова сморгнул.

— Это, однако, не означает, что такое невозможно в принципе. Всякое может случиться.

Теперь он смотрел на нее не моргая, и в его глазах словно бы завертелись шестеренки, ловко укладывая различные перспективы в надлежащие пазы.

Он ничего не ответил, но поза его слегка изменилась. Он чуть подался вперед, будто стал участником беседы, а не сидел на допросе.

— Замечали ли вы что-либо необычное в Слау-башне в последнее время?

— Нет, — ответил он с твердой уверенностью в голосе.

Она молчала.

— Во всяком случае, мне так кажется, — добавил он.

Она снова взглянула на часы.

— А в каком смысле — необычное?

— Активность. Активность, выходящая за рамки обычной повседневной деятельности.

Он задумался. Пока он думал, Диана Тавернер взяла сумочку, висевшую на спинке стула. Из сумочки она достала черно-белую фотографию три дюйма на пять и положила в центре стола. Повернула ее к Лою:

— Узнаете?

— Алан Блэк.

— Ваш бывший коллега.

— Да.

— Видели его в последнее время?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

— Вы точно не видели его в последнее время в компании Джексона Лэма?

— Точно.

— Что ж, тогда у нас возникает некоторая проблема.

Она откинулась назад и ждала.

— Проблема? — переспросил он наконец.

— Именно, — подтвердила она. — Проблема. Скажите мне, Струан, как вы смотрите на то, чтобы помочь нам эту проблему решить?

В глазах Струана Лоя снова завертелись шестеренки.

* * *

— Может, лучше зайти сзади?

— А как зайти сзади?

— Может, там есть проход.

Мин Харпер и Луиза Гай сидели в машине у дома Хо. Едва они припарковались на единственном свободном месте у тротуара, как появилась еще одна машина, сбавила ход, проехала мимо и остановилась в глубине улицы. Оба молча наблюдали, как из машины вышел человек.

Они находились в Балеме, в двух шагах от железнодорожной ветки. Поездка в Брикстон за Струаном Лоем оказалась пустой тратой времени: Лой либо не ночевал сегодня дома, либо умер во сне. Как и все остальные слабаки, Лой жил один. Эта закономерность показалась Мину Харперу поразительной; он удивился, почему раньше никогда не обращал на нее внимания. Он понятия не имел, жил Лой в одиночку по собственному желанию или же волей обстоятельств: развод, разрыв-разъезд или еще что. Такая плохая осведомленность о личной жизни коллег представлялась ему просчетом, и он хотел обсудить это обстоятельство с Луизой, но она была за рулем. Принимая во внимание количество употребленного ими спиртного, лучше было не отвлекать ее от дороги. Если уж на то пошло, то у них сейчас есть темы для разговоров поважнее, но их лучше обсудить потом. Сейчас ни с того ни с сего их отправили на оперативное задание. Как это произошло?

— Ну что…

Человек, за которым они наблюдали, скрылся из виду.

— Ладно. Давай попробуем.

Пересекая дорогу, Мин почувствовал, как пола пиджака тяжело постукивает в бедро. Пресс-папье. В кармане до сих пор лежало пресс-папье, которым он вооружился, готовясь отразить атаку неизвестного, оказавшегося Джедом Моди. Не вынимая орудия из кармана, большим пальцем он потер гладкую поверхность. Воспользоваться пресс-папье так и не пришлось. Нужды не было. Оба кувырком слетели по лестнице, но на ноги поднялся лишь Мин. Этот факт, наверное, подлежит занесению в какой-то гроссбух, в колонку напротив той, где записано, как он однажды вышел из вагона метро, оставив позади компакт-диск, и как вслед за диском его служебные перспективы со свистом унеслись в черную дыру туннеля.

Джеда Моди он не любил, однако было не особо приятно ощущать себя непосредственно причастным к его смерти. Наверное, он еще не до конца разобрался в своих чувствах по этому поводу. С того момента все завертелось так быстро, что не было времени как следует все обдумать.

Потом разберемся, решил он. На этой мантре можно долго-долго плыть по течению. «Потом разберемся».

— Как думаешь?

— Можно попробовать.

На задах они обнаружили узкую немощеную тропку между двумя рядами заборов. Тропка была неосвещенная и заросшая кустарником с обеих сторон, а фонаря у них при себе не было. До дома Хо нужно было пробраться всего мимо трех других. Луиза пошла вперед. Ветки кустов были мокрые и все в паутине. Под ногами хлюпала грязь. Они шли так близко друг за другом, что, если бы один из них поскользнулся, навернулись бы оба. В любой другой ситуации это было бы уморительно.

— Этот?

— По-моему, да.

На верхнем этаже горел свет. Похоже, у Хо там зимний сад. Они полезли через хлипкий деревянный заборчик; как только Мин спрыгнул в мощенный плиткой садик, вслед ему прогремел сухой треск проломившейся штакетины, словно выстрел. Он замер, ожидая, что сработает сигнализация или завоет сирена, но звук просто растворился в темноте. Шторы не дрогнули, не раздались встревоженные голоса. Рядом на землю спрыгнула Луиза Гай.

Они подождали еще немного. Мин опустил руку в карман и снова провел большим пальцем по гладкой поверхности пресс-папье. Затем двинулись к двери, ведущей из сада в дом.

Когда они подошли ближе, Мину послышалось, будто играет музыка.

* * *

С верхнего этажа доносилась музыка, а ночной воздух над домом подсвечивался через окно в крыше. А время-то — пятый час, что ли? Даже стоя на улице, Дэн Хоббс слышал музыку.

«Живи я по соседству, — подумал он, — давно уже свернул бы шею засранцу. Зафигачил бы ему помойный бак в окно, а когда выйдет полюбопытствовать — взял бы за глотку и давил, пока моргалки не лопнут, как виноградины».

Нынче ночью Дэн Хоббс был не в самом хорошем расположении духа.

Он надавил на дверной звонок.

После мимолетного рандеву с Джексоном Лэмом в больнице он очнулся на полу. Никаких явных повреждений не наблюдалось, однако в целом ощущение было такое, будто на нем хорошенько оттоптались. Кладовка стояла нараспашку. Ривер Картрайт исчез. Хоббс поднялся и пошел наверх, где немедленно столкнулся с только что прибывшим Ником Даффи.

И Хоббсу пришлось на собственном опыте узнать, как именно происходит обливание дерьмом.

— Подходит какой-то жирдяй. Откуда мне было знать, что…

— Помнишь Сэма Чапмена? Жучару Сэма?

Хоббс помнил.

— Так вот, Жучара Сэм как-то сказал, что не боится никого на свете, кроме жирдяев с вонючим ртом и в рубашках не по размеру. И знаешь почему?

Хоббс не знал.

— Потому что однажды — упаси боже — кто-то из этих жирдяев может оказаться Джексоном Лэмом. И к тому времени, когда ты это поймешь, ты расстанешься с обедом, ботинками и большей частью зубов. Вот так. А теперь вали нахер в Парк.

Через два часа, в течение которых злость росла и наливалась, поступил новый приказ: доставить еще одного слабака.

— Звать Родерик Хо, — сказал Даффи и продиктовал адрес. — Задрот-компьютерщик из Слау-башни. Думаешь, на этот раз справишься самостоятельно?

Хоббс досчитал до трех. Вообще-то, субординация, мягко говоря, активно культивировалась в Конторе, но ни один настоящий Пес не действовал строго по протоколу.

— Как два пальца, — ответил он шефу. — Вы сами сказали, что даже Сэм Чапмен не пошел бы на Лэма в одиночку, а ведь я не знал, что это был Лэм. Так что не надо мне тут, ладно?

Повисла двенадцатисекундная пауза. Затем Даффи сказал:

— Вообще-то, толку от тебя как от резинового якоря. Но с Хо справится и моя четырехлетняя племянница, так что его я тебе доверяю.

Стараясь, чтобы голос не выдал облегчения и радости, Хоббс осторожно спросил:

— Насколько жестко?

— Вэ-у.

На жаргоне Псов «В. У.» означало «взять и успокоить». То есть без привлечения внимания окружающих.

— И учти, Дэн… Если снова облажаешься, вся твоя семейка мигом вылетит на улицу.

Он не облажается. Понятно, что прошлых косяков это не загладит, однако, во всяком случае, он докажет, что сдавать его в утиль рано. И теперь, и в дальнейшем.

А когда ему снова попадется Джексон Лэм…

Но он быстро отбросил эту мысль. Жажда мести — прямая дорожка к провалу.

И вот теперь он стоял у дома Хо. Изначально он предполагал проникнуть через сад, но музыка все меняла. Хо не спит. Возможно, он там не один. Возможно, у задротов тоже бывают гости. Как знать.

Гости или нет, но дверь отпирать никто не торопился. Он снова надавил на кнопку звонка и на этот раз держал не отпуская.

Один раз уже обжегшись сегодня, он подготовился к заданию как следует, вернее, запросил Владычиц данных предоставить ему полную информацию по объекту. Персональное дело Родерика Хо упало ему в «блэкберри» еще до того, как он сам сюда добрался. Даже по внешности Хо можно было понять, что, не будь он супергуру в компьютерах, его бы давно уже вышибли вон, просто чтобы не позорить Контору. Один из тех мозгляков, что надевают респиратор, спускаясь в метро. Ну а если личное дело врало и Хо на поверку окажется пропавшим двоюродным братом Брюса Ли, то и это не беда. Хоббс тоже знает пару-тройку приемчиков.

Музыка вроде как запнулась? В доме что-то явно произошло. Не отрывая пальца от кнопки звонка, Хоббс вглядывался в дверное стекло «под агат». Изнутри приближался расплывчатый силуэт.

* * *

Родерик Хо еще не ложился. Родерик Хо вообще мало спал, а уж сегодня-то и подавно было не до сна. Сегодня надо было кое с кем поквитаться.

По пути домой он купил два огромных пакета кукурузных чипсов по акции, но выронил их на пешеходном переходе, когда какой-то нетерпеливый мудак на «лексусе» неожиданно бибикнул… Хо нагнулся за пакетами, и очки соскользнули с носа, а мудак на «лексусе» снова посигналил. Развлекался, ясное дело. Убивал таким образом время, которое вынужден был терять, ожидая, пока какой-то там, мать его, пешеход перетащит свою тушку через «зебру». Нет, ну что за хрень?! Ведь дороги — они для автомобилистов и автомобилей, так? И в частности, для него и его автомобиля с регистрацией SD 123. Хо нашарил очки, подобрал пакеты с чипсами, сделал шаг в сторону, и «лексус» тут же с ревом рванул и умчался, а Хо моментально исчез из памяти водителя. В лучшем случае остался там лишь хохмой: «…И тут китаеза как подпрыгнет!»

Это случилось ранее.

А вот что происходило теперь.

За регистрационным номером SD 123 скрывался некий Саймон Дин из района Коллиерс-Вуд, на юго-западе Лондона, однако Хо не потребовалось бы просидеть за компьютером до четырех утра, чтобы это выяснить. До четырех утра Хо засиделся, методично, шаг за шагом, переворачивая всю жизнь Саймона Дина вверх дном. До сегодняшнего вечера Саймон Дин работал — и, надо полагать, и теперь все еще думал, что работает, — менеджером по продажам в одной страховой фирме. Однако сегодня, прямо перед тем, как отправиться домой, он написал заявление об уходе на имя шефа, приложив к заявлению подробное изложение своих намерений касательно дочери-подростка последнего, что подтверждалось и копиями в хорошо защищенной резервной базе данных по внутренним коммуникациям сотрудников. После этого Саймон до упора исчерпал лимит по всем своим кредитным картам, отменил все платежные поручения со своего текущего счета, оформил перевод ипотечной задолженности в другой банк под на удивление малопривлекательную ставку, сменил номер телефона и послал всем и каждому, чьи данные хранились у него в контактах, по роскошному букету в пастельных тонах, приложив к каждому записку с объявлением о своем каминг-ауте. Затем он пожертвовал все сбережения в фонд партии зеленых, радостно пополнил ряды сайентологов и продал с интернет-аукциона свой «лексус»; а в течение ближайших сорока восьми часов Саймону предстояло еще и обнаружить свое имя занесенным в официальный реестр лиц, осужденных за преступления сексуального характера, каковая информация теперь станет доступна и всем жителям его района. Короче говоря, в жизни Саймона Дина наступали не самые счастливые деньки, зато Хо пребывал теперь в изрядно приподнятом настроении, чего давненько не случалось. К тому же и кукурузные чипсы, как выяснилось, не особо пострадали из-за падения.

Неудивительно, что он совершенно потерял счет времени и засиделся допоздна, покуда проигрыватель, автоматически меняя диски, продолжал ночной концерт. Куда удивительнее было, что посреди всех этих виртуальных миражей он умудрился заметить нечто реальное, настоятельно требующее его внимания. Кто-то стоял на пороге его дома. И возможно, стоял там уже некоторое время.

«Да что ж такое-то! — подумал Хо. — Неужели нельзя оставить человека в покое?» Он терпеть не мог бесцеремонного обращения. Вырубив музыку, Хо пошел на первый этаж выяснять, кто посмел его тревожить.

* * *

Луиза Гай чувствовала приближение мигрени, которая, возможно, была результатом сегодняшнего присутствия в обществе мертвецов. Два трупа за ночь. Оба — коллеги, хоть Алан Блэк и лишился этого статуса задолго до того, как лишился головы. Еще не войдя на кухню, она почувствовала запах крови и поняла, что сейчас увидит нечто тошнотворное. Но она-то ожидала, что это будет заложник, Хасан Ахмед. А вместо этого — вот вам он, а вот его голова — Алан Блэк. Человек, о котором она ни разу не вспоминала с тех пор, как они виделись в последний раз. Да и до тех пор, если уж говорить начистоту, вспоминала крайне редко.

При виде его у нее перехватило дыхание. Все вокруг замедлилось и поплыло. Тем не менее она сдержалась — не потеряла головы — и, в отличие от Ривера Картрайта, подавила рвотный позыв. Хотя, возможно, лучше бы не подавляла. Как ее характеризует то, что она способна увидеть такое и не вывернуться наизнанку? Неожиданно продемонстрированная уязвимость Картрайта заставила ее изменить свое мнение о нем. Вообще-то, она всегда сознательно избегала общения с сослуживцами, за исключением Мина Харпера, да и то лишь с недавних пор. Вообще-то, тем же самым занимались и все остальные. Все они оказались в одной лодке волею судеб и в результате собственных просчетов и до сегодняшнего вечера еще ни разу не работали как единая команда. И по иронии судьбы работать командой они начали не раньше, чем сама команда стала существенно меньше.

И вот теперь она снова в потемках, на этот раз в садике за домом Хо. Интересно, думала она, как получилось, что Хо живет в отдельном доме с садом, а все ее знакомые ютятся в малогабаритных клетушках? Но что толку предаваться размышлениям о том, почему мудакам всегда везет. Она двинулась через сад к дому, с трудом заставляя себя не скрипеть зубами на ходу. Мин шел рядом. В доме горел свет и играла музыка. Забавно, что Хо, такой осторожный в некоторых отношениях, в других остается дурак дураком. С одной стороны, прилагает массу усилий, чтобы обеспечить неприкосновенность личной информации, и в то же время — бесит соседей концертами посреди ночи.

Они с Мином переглянулись и одновременно пожали плечами.

Луиза постучала в дверь.

* * *

— Чего?

Угрюмый мозгляк, немногим старше двадцати, в футболке с портретом Че и в пляжных шортах с попугаями.

Любого из вышеперечисленных атрибутов было достаточно, чтобы раз и навсегда заслужить антипатию Хоббса, самым же неприятным стало то, что это был не Родерик Хо.

— Мне нужен Хо, — сказал Хоббс.

— Чего-чего тебе нужно?

— Хо. Родерик Хо.

— Никаких хо-хо тут нет, чувак. Ты вообще в курсе, что время четыре утра? Совсем крыша нахрен съехала, ходить тут, трезвонить?

Дверь захлопнулась или, вернее, захлопнулась бы, не выстави Хоббс ногу. В уме он еще раз прокрутил информацию, полученную перед выездом на задание, и еще раз заверил себя, что на этот раз не облажался, что это именно тот самый адрес, который продиктовал ему Ник Даффи, а впоследствии подтвердили Владычицы данных. Угрюмый мозгляк снова распахнул дверь, всем своим видом показывая готовность выразить протест. Но получить выигрыш по этой облигации ему так и не удалось. Хоббс коротко и резко ударил его в кадык. С гражданскими всегда так: можно загодя позвонить, предупредить, что собираешься ударить, и все равно застанешь врасплох. Хоббс закрыл за собой входную дверь, перешагнул через распластанное на полу тело и отправился искать Хо.

* * *

Когда-то, в незапамятные времена, Родерик Хо, начиная осваиваться во внутренних сетях Конторы, залез в собственное личное дело и поменял там адрес своего местожительства. Спроси его кто, зачем он это сделал, он не понял бы смысла вопроса. Он сделал это по той же причине, по которой никогда не указывал свое настоящее имя в заявлениях на получение дисконтных карт: чтобы не открывать лазейку посторонним. В отличие от Саймона Дина, например, с его персонализированным номером госрегистрации. Вот Саймон и допонтовался. С тем же успехом мог бы раздавать направо-налево визитки с надписью «Лох» и всеми своими банковскими реквизитами. Справедливости ради следует заметить, что его бы не защитил и самый обычный, беспонтовый номер. Но зачем же специально-то подставляться и облегчать жизнь врагу? А что до Родерика Хо, то врагом априори был каждый встречный, до тех пор пока не доказано обратное.

Каким же образом Мин Харпер и Луиза Гай оказались на задворках его дома?

— А?

— Я говорю, у тебя всегда музыка так орет в пятом часу утра?

— Соседи — студенты. Да и какое мне дело? — Хо почесал затылок.

Одет он был в то же, в чем десятью часами ранее покинул Слау-башню, только свитер теперь был присыпан кукурузным крошевом. Что же касалось этих двоих, то он не помнил, как они были одеты днем, однако по их виду можно было сказать, что спать они еще не ложились. В людях Хо разбирался не очень хорошо по причине своей нелюбви к ним, но даже ему было очевидно, что сегодня эта парочка выглядела не совсем обычно. Начать хотя бы с того, что они явились парочкой. Он бы спросил, что стряслось, но сначала нужно было выяснить кое-что куда более серьезное.

— Как вы меня нашли?

— А что? Ты прятался?

— Как? — повторил он вопрос.

— Нам Лэм сказал.

— Лэм — сволочь, — сказал Хо. — Не люблю я его.

— Думаю, это взаимно. Однако же он послал нас за тобой.

— И вот мы здесь.

Хо недоуменно помотал головой, пытаясь сообразить, как Лэм прознал, что он подправил свое личное дело, а также откуда ему, Лэму, стал известен настоящий адрес. Вслед за этой мыслью появилась и следующая, еще более тревожная. Все познания Лэма о цифровой вселенной умещались в одном пикселе. Совершенно невероятно, что ему удалось распутать все секреты Хо честным и благородным способом, то есть при помощи компьютера. А это указывало не только на чудовищную возможность существования иных способов перевернуть чужую жизнь вверх дном, но и на то, что даже бойцам виртуального фронта не гарантирована стопроцентная защита.

Хо не хотел жить в мире, где такое было возможно. Не хотел даже думать об этом. Поэтому он снова помотал головой, отгоняя эту мысль прочь, чтобы она упорхнула и растворилась в ночной прохладе, которая тем временем полным ходом превращалась в прохладу утреннюю.

— Погодите, я только ноутбук захвачу.

* * *

— Что? — переспросил Даффи.

— Его здесь нет.

— А где он есть?

— Я не знаю, — ответил Хоббс.

Последовала короткая пауза, в продолжение которой Хоббс услышал, как все, что еще оставалось от его профессиональной репутации, с тихим шорохом, будто перекати-поле, унеслось вдаль по коридорам Риджентс-Парка.

А затем Ник Даффи повесил трубку.

15

У нее в гостях он никогда не был, равно как и никогда не тратил время, пытаясь вообразить себе ее жилище, поэтому внешний вид дома не вызвал в нем ни разочарования, ни удовлетворения собственной проницательностью: многоквартирный особняк в Сент-Джонс-Вуде, в стиле ар-деко, скругленные формы фасада и железные рамы в окнах. Где-то здесь неподалеку одно время жил Оруэлл и наверняка задействовал местный колорит, когда выдумывал свое фашистское будущее, однако в свете раннего утра здание выглядело довольно заурядно: один подъезд, ритмично мигающий домофон у двери. И только табличка, сулившая видеонаблюдение, намекала на присутствие Старшего Брата. Но ведь повесить табличку менее затратно, чем установить собственно телекамеры. Может, Британия и занимает первое место по количеству камер слежения на душу, однако это справедливо, лишь когда речь идет о госструктурах, жирующих на деньги налогоплательщиков, а что касается частных эксплуатационных жилконтор, то они, как правило, предпочитают более экономичные варианты, развешивая по стенам муляжи. На дверной замок, который хоть и был несколько моложе здания, однако же ненамного, у Джексона Лэма ушла минута времени. Выложенный плиткой пол вестибюля звучно отозвался бы на шаги, если бы Лэм ему это позволил. Лишь из-под одной двери первого этажа выбивался свет.

Лэм поднялся по лестнице — так и тише, и надежнее лифта. Привычная осторожность стала второй натурой. Словно надеваешь старую верную шинель. «Московские правила», — решил он для себя на рандеву с Дианой Тавернер на набережной канала. Формально Тавернер была на его стороне и формально же являлась его прямым начальством, однако повела грязную игру, а значит, и играть в нее следовало по московским правилам. Теперь же, когда игра ее рассыпалась во все стороны, словно костяшки в потревоженной партии скрэббла, в силу снова вступали правила лондонские.

Московские правила требовали держать ухо востро, а лондонские — держать задницу прикрытой. Московские правила писались на улицах, лондонские сочинялись в тиши вестминстерских коридоров и вкратце гласили следующее: за каждый косяк кто-то расплачивается. Приложи все усилия, чтобы это был не ты. Никто не усвоил эти правила лучше Лэма. Никто не играл по ним виртуознее Тавернер.

Он поднялся на этаж, где жила Кэтрин Стэндиш, и остановился. Ни звука, только мерное гудение светильников. Ее квартира угловая, первая дверь от лестничной клетки. Лэм прильнул к дверному глазку. Света внутри не было. Он снова достал отмычку. Ничего удивительного в том, что Стэндиш запиралась на два замка. Да и наброшенной цепочке он тоже не особо удивился. Лэм уже изготовился приступить к преодолению данного, третьего препятствия, когда из-за приоткрытой теперь на дюйм двери раздался ее голос:

— Кто бы там ни был, подите прочь. У меня пушка.

Он точно знал, что сработал бесшумно; видно, Стэндиш на взводе и днем и ночью и, наверное, просыпается, даже когда над домом пролетает голубиная стая.

— Нет у тебя никакой пушки, — сказал он ей.

Последовала короткая пауза.

— Лэм?

— Открывай.

— С какой стати?

— Сейчас же.

Он знал, что Стэндиш не питала к нему особой приязни, и, признаться, небезосновательно, но она, по крайней мере, соображала, когда следует делать, что ей сказано. Она сняла цепочку, впустила Лэма, закрыла за ним дверь и одновременно щелкнула выключателем. Прихожая осветилась. В руке Стэндиш держала бутылку. Минералка. Однако при желании бутылкой минералки можно нанести ощутимый урон, окажись Лэм настоящим злоумышленником.

Судя по выражению лица Кэтрин, она покамест не определилась на этот счет.

— В чем дело?

— Одевайся.

— Между прочим, я у себя дома. Какое право…