Мировое правительство Белл Алекс

Глава 23 (Эпилог)

Дорога

Иудейская пустыня, 33 год нашей эры

Еще не начался и четвертый месяц после зимнего солнцестояния, весна лишь вступила в свои права, но погода вдоль всего восточного побережья Средиземного моря стояла такая, словно уже давно наступило жаркое, знойное лето. Дождей не было уже несколько недель, что казалось необычным для этого времени года. Не только звонкие горные ручьи, но даже и русла небольших рек на равнинах почти пересохли, превратившись в каналы, покрытые влажной вязкой глиной.

В пустыне, прозванной римлянами Иудейской, лежавшей к западу и к северу от Мертвого моря, жара ощущалась особенно сильно. Немногие путники в те дни решались пересечь ее, особенно пешком, с котомками на плечах, без вьючного скота. Найти воду по пути было почти невозможно. Лишь некоторые — самые отчаянные и уверенные в себе либо те, у кого просто не было другого выхода, — все же отваживались на этот трудный пеший переход.

Раскаленное солнце, без единого облака вокруг, в тот день уже прошло две трети пути по небосклону и скоро должно было начать клониться к горизонту, который заволокли клубы едкой серой пыли. Небольшая группка случайных, изможденных дорогой странников присмотрела себе место для короткого отдыха на больших камнях, защищенных от солнца тенью острой, нависшей над ними скалы. Вероятно, путники до этого долго и терпеливо искали оазис, островок, покрытый тонким слоем чахлой зеленой травы, хотя бы с одним крохотным, шириной в ладонь, ручейком, каких в другое время в пустыне было немало. Но сейчас, в разгар засухи, начавшейся столь рано, холмы и камни повсюду вокруг выглядели серыми и безжизненными.

Один из путников, возглавлявший группу, — среднего роста, но крепко сложенный, с длинной и черной как смоль бородой, — почтительно обратился к человеку, шедшему рядом:

— Рабби, позволь нам всем немного отдохнуть. Пора подкрепиться, и, может быть, мы попробуем найти хоть какой-то источник. Без воды нам будет трудно продержаться до ночи.

— Хорошо, Кифа. Поешьте. А я пойду помолюсь.

«Кифа» на арамейском языке означало «камень». Почему наставник именно так всегда называл своего самого сильного и беззаветно преданного ученика, никто точно не знал, но все к этому привыкли. По рождению он был наречен Шимоном, а его брату, который, как и Кифа, тоже когда-то был рыбаком, их отец дал греческое имя Андрей. Тот тоже был солидным, крепким, широкоплечим мужчиной с густой бородой, но казался старше своих лет: сутулился, опирался на посох в пути из-за боли в коленях и, в отличие от общительного брата, был задумчив и молчалив.

Путники присели на камни, издав почти одновременно вздох облегчения. Из своих тощих мешков они вынимали оставшиеся засушенные финики и ломти черствого хлеба, которые без воды было неприятно и трудно даже просто глотать. Сандалии на ногах у всех совсем расползлись, кожа на ногах облезла и шелушилась, сухой песок и мелкие камни до крови резали пальцы. Из-за резкого зноя и долгой ходьбы у наименее выносливых в этой компании начала кружиться голова.

Они непрерывно были в пути уже девять дней. С самого севера Галилеи они шли на юг, в Иудею, торопясь успеть к началу светлого праздника Песах, посвященного чудесному Исходу еврейского народа из Египта. Песах начинался четырнадцатого числа царского, любимого всеми иудеями весеннего месяца нисана. Самый важный праздник года продолжался целую неделю, во время которой в каждой семье было должно вслух читать Тору и молиться. Но главные торжества, по древним обычаям, приходились на вечер первого дня, когда было нужно, воздав хвалу единому всемогущему Богу за Исход и обретение новой Земли, принести в жертву молодого ягненка, затем зажарить его и съесть целиком, с мацой и приправами из трав, не позднее следующего рассвета. Мужчины выпивали во славу Господа четыре чаши виноградного сока или лучшего кошерного вина. Песах праздновали повсюду, где были еврейские общины, иными словами — по всему восточному побережью Средиземного моря. В Галилее люди собирались сотнями на берегу озера Кинерет, которое они называли морем, известным щедрыми уловами рыбы, не имевшей равных по вкусу на всем юге Римской империи, чтобы вместе преломить хлеб. В Самарии народ поднимался на вершину горы Гризим, избранную для чтения молитв еще самим Моисеем, а в Иудее люди стекались к дивному, величественному Иерусалимскому храму, заложенному царем Соломоном, который Ирод — безумный тиран, но также и великий строитель — позже превратил даже во что-то большее, чем просто восьмое чудо света. Толпы людей стремились на праздник в святой город, который иудеи называли Ершалаим, а греки — Иерусалим.

Путники шли из Виф сайды, тихого местечка на северном берегу Галилейского моря. Там они укрывались все зимние месяцы после того, как местные фарисеи объявили Учителя нарушителем законов Моисея, из-за того что его проповеди, а порой и необъяснимые чудеса привлекали все больше людей. Впрочем, преследовать наставника открыто книжники не решались, опасаясь народного гнева. Когда стало известно, что Учитель направляется в Иерусалим, тут же собралось не меньше полтысячи человек, многие из которых были вооружены. Для простых людей из Галилеи, так же как и для некоторых из его ближайших учеников, казалось очевидным, что рабби начинает поход, чтобы свергнуть гнет римлян, а заодно и доказать свое право считаться посланным еврейскому народу долгожданным Мессией. Но наставник, ничего не объяснив, распорядился двинуться в путь тихо, ночью, до рассвета — так, чтобы не привлекать с собой незваных попутчиков. Из Галилеи на юг, в Иудею, прямо в Иерусалим вела прекрасная широкая, ровная, мощенная камнем римская дорога, построенная цезарем Октавианом в честь его военных побед в Малой Азии. День и ночь по ней ездили всадники, роскошные колесницы и скромные повозки, на всем ее протяжении никакого труда не составляло найти трактир или постоялый двор. Эта римская дорога еще и вела по прекрасным местам — благоухающему югу Галилеи, известному во всей империи мастерскими по выделке тончайших тканей, а также персиковым и абрикосовым садам. Затем она пересекала холмистый центр Самарии, окруженный цветущими склонами, от которых всегда веяло приятной прохладой, и наконец проходила через самую оживленную часть Иудеи. Путешествовать в Иерусалим по этой дороге было легко и приятно. Однако наставник неожиданно для учеников избрал другой путь. Они двинулись пешком, без лошадей, напрямую по бездорожью, вдоль почти бесплодного и безлюдного каменистого русла реки Иордан. Почему рабби предпочел такую дорогу было ли это вызвано просто осторожностью и его желанием избегать слишком людных мест или за этим стояла какая-то более важная и глубокая причина, он не объяснил. В последние дни он вообще мало говорил, лишь иногда отвечал на вопросы, был как никогда задумчив. Чувствуя это, ученики старались общаться друг с другом в основном лишь в те минуты, когда его не было рядом.

Поначалу идти было несложно, но с каждым днем усталость, к которой примешивалась тревога относительно истинной цели их путешествия, остававшейся неясной, все сильнее брала верх. На четвертый день они миновали Скифополь, старинный греческий город с высокими стенами и многочисленными ремесленными лавками, где продавались изделия из ливанского кедра. Вечером шестого дня заночевали у подножия неприступной крепости Александрией, расположенной на Лысой горе, в застенках которой царь Ирод когда-то уморил свою любимую жену в результате ложного навета на нее, а затем впал из-за ее смерти в отчаяние. На седьмой день они пополнили свои запасы провизии, оказавшись в растущих прямо среди пустынных скал обширных финиковых рощах у некогда большого, а теперь полузаброшенного города Фасаил. Недалеко от этого места наставник совершил продолжительную молитву подле широкой сухой каменистой скалы, где он когда-то постился и испытывал свой Дух сорок дней. Наконец, днем накануне они вошли в древний Иерихон — первый город, обетованный Моисеем евреям после их многолетних скитаний по пустыне, стены которого тогда рухнули от мощного звука труб войска Иисуса Навина, открыв евреям путь в их земли. Священники Иерихона встретили Учителя крайне настороженно, ибо и до них дошли слухи, что тот нарушает в своих проповедях закон Моисея, но при этом, к счастью, не отказали в еде и ночлеге. Передохнув и набравшись сил, путники покидали Иерихон рано утром, собираясь пополнить запасы воды и еды по пути на рынке, находившемся сразу за городскими стенами. Но им помешал случай, который они потом долго обсуждали в этот день. У дороги сидел человек с большим тюрбаном на голове — местный слепой, просивший милостыню. Когда путники проходили мимо него, он вдруг громко назвал вслух имя Учителя, закричав, что тот — сын царя Давида, и попросил вернуть ему зрение. Учитель остановился и ответил ему, что тот теперь может видеть. Человек тут же широко открыл глаза, стал кричать еще громче о том, что он прозрел, а затем встал и пошел вслед за ними. Однако, не пройдя и сотни шагов, он споткнулся и неловко упал, лицом в землю. Изумленные жители стали кричать, что слепец — лжец, затем посыпались и оскорбления в адрес самих путников. Учитель лишь дал им знак рукой не отвечать, и они ушли своей дорогой, не успев запастись ни водой, ни едой. Во время привала, увидев, что наставник их сейчас, скорее всего, не слышит, путники продолжили оживленно обсуждать случившееся утром:

— Может быть, он на самом деле и не прозрел. А что, если ему просто показалось? Ведь даже и у зрячих порой бывают странные вспышки перед глазами и непонятные видения.

Тома, бывший плотник, которого ценили за то, что он к любому делу относился очень аккуратно и ответственно, был рядом с нищим, хорошо видел, как тот широко открыл глаза и встал, но сомнения все равно не покидали его.

— Ну да, и после этого он быстро встал и шел за нами на своих двоих, рассматривал небо и горы, кричал от изумления. Скорее всего, он просто не смотрел себе под ноги, поэтому и споткнулся о тот камень. Откуда ему вообще было знать, что человек, шагая, должен смотреть себе под ноги?

Бар Таламей, о котором Учитель как-то сказал, что он — единственный человек, совершенно лишенный лукавства, не мог даже и представить себе, как можно усомниться в чуде, совершенном, уже далеко не впервые, прямо на их глазах.

— Тома, ты же видел Лазаря. Когда мы уходили, он был жив, сидел подле своего дома, хотя до этого уже четвертый день как лежал мертвым и так вонял разлагающейся плотью, что ни у кого даже не было сил подойти к нему.

Шимон на правах старшего дал указание трем другим своим спутникам обойти местность вокруг, в надежде хотя бы издали увидеть хоть какое-то пятнышко зелени среди скал. Но посланники вернулись еще более изможденные, чем раньше, без всякого результата. Юный Иоанн, сын Зевдея, младший брат Иакова, тоже рыбака из Капернаума и самого доверенного после Кифы последователя наставника, устало положил голову на большое плечо Левия Матфея. Во внешности Иоанна, которому лишь недавно исполнилось семнадцать, по-прежнему было что-то детское и даже почти ангельское: светлые длинные локоны, наивный взгляд, тонкие руки и плечи. Со стороны он мог бы показаться слишком незрелым для столь серьезной мужской компании, но Учитель не отверг его, а, наоборот, с первых же дней стал относиться к нему заботливо и по-отечески тепло. Во время вечерних трапез Иоанн часто занимал самое почетное место, по правую руку от рабби, зачарованно внимая его мудрым речам.

— Матфей, ты ведь много раз бывал в Ершалаиме? Мне так не терпится увидеть его. В детстве он мне часто снился. Отец будет очень горд за меня и Иакова.

Левий Матфей, как всегда, когда выдавалась свободная минута, приводил в порядок свои записи. Он постоянно носил с собой в нагрудном кармане хитона куски пергамента, на которых чернилами, но чаще просто кусочком угля делал подробные записи, стараясь не упустить ничего важного из проповедей и просто слов Учителя, сказанных им в какой-нибудь бытовой ситуации. Он также, правда кратко, фиксировал самые важные из событий, которые с ними происходили. До того как стать одним из «ловцов душ человеческих» Матфей был мытарем главной римской таможни в Капернауме, бывшем не только рыбацкой деревней, но и пропускным пунктом по дороге из Сирии. Ремесло мытаря считалось самым презираемым, но в то же время очень ответственным и доходным, поэтому, когда Левий Матфей, будучи в весьма зрелом возрасте, решил бросить его, чтобы посвятить себя учению, этот поступок поверг весь город в изумление.

— Ершалаим особенно прекрасен на рассвете, когда смотришь на него с окрестных холмов. Огромные листы золота, покрывающие крышу Храма, ослепительно сияют и играют бликами в лучах восходящего солнца, а стены Храма такие белые и чистые, что издали похожи на снег, который зимой порой ложится на вершины гор. Во время праздника Песах в городе можно увидеть разных интересных людей из всех уголков империи и множество диковинных товаров.

— Матфей, а как ты думаешь, когда мы войдем в город, первосвященники откроют перед Учителем во всю ширину ворота Храма, чтобы торжественно, вместе со всем народом, приветствовать его?

Умудренный жизненным опытом бывший мытарь в ответ лишь неопределенно повел головой и вновь углубился в свои записи. Было нетрудно догадаться, что он описывает утренний случай со слепцом из Иерихона. Аккуратно одетый, коротко стриженный человек по имени Филипп, сидевший рядом с задремавшим Бар Таламеем, также держал в руках и рассматривал кусок пергамента, казавшийся старым, ветхим и почерневшим. Единственный из путников, не считая самого рабби, он свободно владел греческим, так как вырос на севере, в эллинской общине, и на рынках на свои последние сикели нередко покупал списки из книг древних греческих философов. Иногда он обсуждал прочитанное с наставником, тоже на греческом, поэтому содержание их бесед почти для всех оставалось непонятным.

Андрей что-то тихо сказал Кифе, а затем обратился с вопросом к еще одному их спутнику, который почти всю дорогу из Вифсаиды молчал, словно витал в своих мыслях где-то далеко. Это был невысокий, относительно молодой человек, с небольшой светлой бородкой и коротко постриженными русыми волосами — единственный из всех учеников родом не из Галилеи, а откуда-то из Иудеи. К их компании он присоединился совсем недавно — лишь прошлой осенью. Он был необыкновенно смышленым, хорошо разбирался в делах денежных и юридических. Но как человек для многих из своих спутников он по-прежнему оставался загадкой.

— Йехуда, а у нас остались еще хоть какие-то деньги? Если мы все-таки доберемся до Иерусалима, они нам там очень понадобятся.

— У нас с собой семьдесят серебряных сикелей и еще тринадцать римских динариев. Хватит дня на три, не больше.

Он вынул откуда-то из-под одежды кошелек из плотной материи, крепко завязанный кожаным шнурком, и слегка потряс им. Увесистым кошелек явно не казался.

Кифа-Шимон давно исподволь наблюдал за этим человеком. Он ему не доверял. Уж слишком тот казался закрытым. Правда, однажды, проснувшись среди зимней ночи, он неожиданно услышал, как наставник, греясь у костра, о чем-то оживленно беседовал с Йехудой. Приблизившись, Кифа смог расслышать, что иудей с неподдельной страстью в голосе расспрашивал рабби о том, как устроена наша Вселенная, откуда взялся сияющий ночной небосвод и кто сотворил сами звезды, а тот подробно объяснял ему. Затем Йехуда внезапно сменил тему и спросил Учителя, в чем заключалось предназначение лично его, Йехуды, жизни. Кифа напряг весь свой слух, чтобы услышать ответ, но в это мгновенье тяжелая, непреодолимая сонливость навалилась на него, прочно сковав его веки, и поэтому слова Учителя Йехуде он так никогда и не узнал.

Тем временем рабби окончил свою молитву, совершенную им как обычно, в уединении, и подошел к своим почти обессиленным от жары ученикам, вопросительно взглянув на них. На мгновенье воцарилась тишина. Затем из-под засохшего куста вдруг показалось извивающееся тело крупной черной гадюки, которая стремительно прошуршала мимо, едва не задев носки сандалий сидящих на камнях путников.

Кифа заговорил смиренно и в то же время с привкусом горькой досады в голосе:

— Учитель, прости нас, если мы что-то не понимаем. Но зачем нам нужно было идти через эту проклятую Богом бесплодную, высушенную пустыню, где нет никого, кроме одиноких орлов в небе и пресмыкающихся змей на земле?

Ему вторил Иаков из рода Зевдеев:

— Рабби, ты знаешь, мы пойдем за тобой на смерть и в темницу. Но почему ты всю дорогу держишь наш разум в потемках? Зачем мы идем в Ершалаим, да еще и во время праздника Песах, когда там будет так много твоих врагов и завистников из фарисеев? Что нас всех ждет там? Скажи же прямо сейчас, не томи нас, мы очень ждем!

Иоанн, сидевший на камне, обняв и поджав свои худые израненные ноги, кажется, был почти готов расплакаться от отчаяния.

— Наставник, мы все очень устали, хотим пить. Но у нас нет с собой ни капли воды. Нам еще много часов идти до ближайшего поселения, но мои ноги горят от мозолей, а небо во рту все ссохлось. Что нам теперь делать? Откуда и от кого ждать помощи здесь, в этой пустыне?

Фигура Учителя в его коротком, до колен, хитоне, казалось, дрожала и расплывалась в горячем сухом воздухе. Он стоял, молча глядя на своих спутников, а затем указал рукой куда-то вверх:

— Кифа, видишь вон тот большой круглый камень в углублении, на склоне той черной скалы? Поднимись к нему и попробуй немного его сдвинуть. Возможно, там что-то есть.

Шимон немедленно встал и быстро пошел туда, куда показал наставник. Подниматься по скале было неудобно — хотя она и была совсем невысокой, но подошвы полуразвалившихся сандалий сильно скользили по голой поверхности склона. Наконец через несколько минут он оказался у цели. Камень был тяжелым и не поддался сразу. Тогда Кифа, обладавший редкой физической силой, встал на четвереньки и, напрягшись изо всех сил, все-таки сдвинул его. В то же мгновенье его лицо обдало настоящим фонтаном холодной, чистой, прозрачной воды из источника, бившего из недр скалы, выход которому преграждал камень. Шимон закричал от восторга, подставил под бурный поток рот, затем голову, руки и, наконец, буквально лег на него всем телом. Все его спутники также издали вопль изумления, вскочили с камней и наперегонки побежали, чтобы напиться и омыть себя животворной холодной влагой. Это был самый прекрасный момент их путешествия с той минуты, когда они ночью покинули (как оказалось позже — навсегда) вслед за наставником свои дома у Галилейского моря.

Через какое-то время, мокрые и счастливые, они по очереди спустились со скалы обратно.

— Прости нас, Рабби! — вскричал Шимон. — Забудь все те глупости, что мы тут наговорили. Но в чем смысл этого удивительного источника?

Человек в скромном темно-коричневом хитоне с длинными, немного запутавшимися густыми волнистыми волосами и с волшебными, прозрачными, как вода, но при этом пронзительными, как свет далеких звезд, глазами снова посмотрел вдаль. Словно обращаясь к чему-то, что находится не здесь, а где-то за спинами его спутников, за горой и даже за всей этой пустыней, он произнес:

— Дорога всегда приводит человека к той цели, которую он больше всего в жизни стремится достичь. И никакие препятствия в мире не могут этому помешать. Никогда не теряйте духа.

Он снова посмотрел куда-то вверх, на небо и на первые лучи заката, отблески которого делали цвет вечерней пустыни золотисто-розовым. Наступившую тишину прервал легкий порыв ветра. В воздухе едва слышно зашуршали друг о друга мириады невидимых песчинок.

— Пойдемте. Завтра днем нам надо быть в Иерусалиме.

Дорога извивалась, иногда оказываясь широкой, достаточной для проезда нескольких колесниц, то сужалась до узкой, едва различимой тропинки, по которой путники должны были идти поодиночке, Друг за другом.

Большое красное солнце быстро садилось за горизонтом.

Дорога уходила в даль и, кажется, никогда не заканчивалась.

Об авторе

Алекс Белл — выпускник Гарвардской школы бизнеса, имеет опыт личного общения со многими людьми, состояние которых измеряется в сотнях миллионов и миллиардах долларов. Среди широкого круга тем, которые исследует автор, особое место занимают философия, политика и экономика. Богатый бэкграунд Белла позволяет создавать поистине захватывающие сюжеты, которые впечатляют реалистичностью сюжета и эрудированностью своего создателя.