Мировое правительство Белл Алекс

Глава 15

Замки из песка

Эр-Рияд, Саудовская Аравия,

10 февраля 1985 года

Первая, утренняя, молитва окончилась менее часа назад.

Для любого жителя Аравии Фаджр — предрассветный намаз — был не только неукоснительной религиозной обязанностью, но также и самыми приятными минутами дня. В пустыне суточные перепады температуры особенно велики: за ночь песок охлаждается, и зимой под утро на нем даже иногда выпадает роса. После омовения молитва совершается в ближайшей мечети, но иногда и дома — до тех пор, пока солнечный диск не покажется полностью из-за горизонта. Обычно после молитвы женщины около шатров готовят своим мужьям сладкий ароматный чай. Только в это время можно по-настоящему расслабиться телом и душой и спокойно, без суеты, распланировать дела еще одного наступившего дня.

Именно в этот час стройная кавалькада из двадцати самых роскошных представительских автомобилей мира неспешно выстроилась перед входом в Каср-Аль-Хукм — дворец правительства Саудовской Аравии. За ними прибыл и огромный позолоченный «Роллс-Ройс», сделанный на заказ для короля Фахда — большого любителя роскоши. Бывало, что правительство ожидало сиятельного монарха часами, а иногда он и вовсе не являлся на запланированные заседания — ведь его власть была ничем не ограничена, кроме внутренней самодисциплины. Но только не в этот день, когда на кону стояла судьба всего королевства.

Дети Аль Сауда

Море песка вокруг было похоже на огромный, бескрайний океан. Только коренные бедуины — железные люди, как называли их британцы, — могли долгими часами выносить испепеляющую жару, ступая по такому раскаленному песку, что на нем в иные дни можно было испечь пару куриных яиц. Чтобы солнце не сожгло кожу, люди пустыни издревле облачались в одежду из самой легкой белой материи, отталкивающую его смертоносные лучи, но пропускающую каждое живительное дуновение ветра, оставив лишь узкую щель для глаз. Взгляд бедуина мог быть таким же испепеляющим, как аравийское солнце — если дело касалось чести его самого или его семьи, хотя в обыденной жизни эти люди, как правило, были невероятно спокойны и выдержанны.

Бескрайнюю аравийскую пустыню защищала от остального мира сама природа — горная гряда на севере и море с трех других сторон. Но главным непроходимым редутом для чужаков всегда оставались нечеловечески тяжелые условия для выживания: возможно, самый непереносимый климат на всей планете. Хотя Аравия не всегда была независимой — ею какое-то время владели персы, турки-османы, британцы, — но никогда завоеватели не могли изменить ничего в жизни, традициях и обычаях этих загадочных обитателей пустыни.

Все бедуины Аравии принадлежали примерно к двум сотням семейных кланов, каждый из которых насчитывал, как правило, несколько столетий, так как поодиночке выжить было практически невозможно. Два самых могущественных клана Аравии на протяжении многих поколений вели беспощадную борьбу не на жизнь, а на смерть, чтобы править великой пустыней. Клан Рашидов с персидскими корнями славился несметным богатством, хитростью, умением вести интриги в изощренном византийском стиле. Клан Саудов, берущий начало из самого сердца раскаленных песков, почитался как бесстрашные, благородные, хотя порой и жестокие воины пустыни. Решающая схватка между ними произошла на рубеже XIX-го и XX-го веков. Глава клана Рашидов пригласил Аль Сауда, молодого, но уже мудрого воина, в свой огромный, расшитый драгоценностями шатер как дорогого гостя и при всех преподнес чашку его любимого травяного чая. Отказываться от угощения, по незыблемым обычаям, было нельзя, но у Сауда внезапно дрогнула его обычно железная рука, и он случайно расплескал чай на пол. Позже это назовут волею Всевышнего: напиток был отравлен, и Сауды объявили Рашидам войну до последнего члена клана. Когда дело касалось оружия, Саудам не было равных в пустыне. В итоге Рашиды, прихватив свои богатства, навсегда бежали из Аравии. Абдул-Азиз Аль Сауд стал первым официальным королем страны и правил почти полвека, превратив ее за это время из беднейшей страны планеты в один из самых процветающих уголков мира. Аль Сауд, проведший всю молодость в бесконечных военных походах и не читавший ни одной книги, кроме Корана, в зрелости стал удивительно прогрессивен и открыт новым веяниям: ввел обязательное образование для всех мужчин, основал первую на Востоке авиалинию, охотно пользовался западными техническими изобретениями. Король Аравии также обладал тонким политическим чутьем — уже в старости, на исходе Второй мировой войны, он разбил на один день свой любимый шатер прямо на борту американского авианосца, подписав с Рузвельтом договор о монополии Америки на использование недавно открытых нефтяных месторождений страны, захлопнув дверь перед самым носом нелюбимых им англичан и русских. Нефтяные запасы Аравии (которую после его смерти назвали Саудовской) оказались поистине несметными. Американо-арабская компания Saudi-Aramco (поначалу американская, но позже полностью выкупленная королевской семьей) могла каждый год с момента ее основания добывать больше нефти, чем в состоянии употребить весь мир, вместе взятый. Ее запасов хватило бы, чтобы обеспечивать черным золотом всю нашу планету сотню лет. Но если нефти на рынке было бы слишком много, то ее цена упала бы до мизерных значений. Поэтому главной государственной задачей монархии было регулировать мировой рынок нефти, увеличивая либо снижая уровень добычи как собственной, так и стран — членов ОПЕК, организации крупнейших экспортеров нефти.

Азиз Аль Сауд был не только бесстрашным воином, но и любящим, заботливым мужчиной для своих жен и наложниц. У него было больше тридцати детей — и это еще очень скромно для человека его положения в то время. Некоторые из последующих королей (все — его сыновья или племянники) имели более ста детей. Всего через одно-два поколения семья Саудитов насчитывала несколько тысяч человек — и каждый из них имел свою долю от золотого нефтяного пирога и был весьма богат. Пожалуй, самой яркой личностью из всех наследников основателя династии оказался король Фейсал, третий сын Аль Сауда. Еще при жизни отца он был его правой рукой, участником опасных военных походов; позже стал искусным дипломатом. Однако его путь к трону оказался тернистым: после смерти отца его братья из зависти объединились против него, и лишь после неудачного правления одного из них, в середине шестидесятых, престол наконец-то перешел к Фейсалу. Он сразу взялся за дело с неуемной энергией: резко нарастил нефтедобычу, вернул Аравии знамя лидера арабского мира, а после второй подряд неудачной войны арабской коалиции с Израилем, в октябре 1973-го, осмелился на поистине беспрецедентный шаг: временно остановил весь экспорт нефти из Саудовской Аравии. Цена нефти сразу взметнулась с трех до двадцати долларов за баррель (фантастических для того времени), спровоцировав глобальный энергетический кризис, перешедший в глубокий кризис всей мировой экономики. Но королевству в пустыне он пошел только на пользу: менее чем через год саудовская нефть вернулась на рынки, но цена на нее при этом не опустилась: к этому времени мир полностью изменил отношение к черному золоту, осознав его ценность и невосполнимость никакими другими источниками энергии. Полученные многомиллиардные сверхприбыли король Фейсал не проматывал, купаясь в роскоши, как сделали бы многие его родственники, а вкладывал в развитие страны: строил в пустыне новые города, закупал оборудование, а также был самым крупным в мире благотворителем. Его смерть оказалась нелепой и трагичной, разразившись как гром среди ясного неба. Один из его племянников, вернувшийся с учебы в Америке, на одном из приемов подошел поцеловать любимого дядю, затем вынул пистолет и трижды выстрелил ему в голову. Последними словами Фейсала была просьба пощадить племянника, но его все равно обезглавили, хотя формально — не за убийство, а за то, что в его доме нашли целый склад наркотиков. В начале 1980-х страну возглавил новый король — Фахд, очередной по старшинству наследник Аль Сауда — и к тому же еще и первый на престоле сын от его главной, любимой жены. По характеру Фахд был вовсе не столь бесстрашен и благороден, как его предшественники: скорее, это был человек хоть и блестяще образованный, но предельно закрытый и постоянно во всем сомневавшийся. К тому же он имел навязчивую, почти болезненную страсть к роскоши. Легенды о золотой сантехнике саудовских шейхов во многом берут начало именно в его правление. Парадоксально, но как раз в эпоху Фахда ситуация вокруг нефти и королевства в целом к праздности в роскоши вовсе не располагала — наоборот, она оказалась самой сложной и опасной с начала правления семьи Саудов, и причин тому было множество.

Февраль в Саудовской Аравии — наименее жаркий, но вовсе не самый комфортный месяц в году. В феврале по всей Аравии особенно жестоко дуют острые, колючие ветры, несущие по пустыне несметное количество песка. Каждый бедуин с детства знает, какой страшной бывает песчаная буря. Песка в этих суховеях столько, что невозможно разглядеть даже свою вытянутую руку, а сила ветра способна сбить с ног, оглушить, ослепить самого сильного коня или верблюда. Каждый бедуин знал и то, что, если такая буря застает его посреди пустыни, от нее есть лишь одно спасение: лечь на песок, закрыв ладонями лицо и уши, и время от времени отряхиваться, чтобы над тобой не выросла новая песчаная дюна. Чтобы выжить, надо было ждать — минуты, часы, а порой и дни. Горячий нрав бедуина всегда удивительно уживался с его умением ждать — иногда без воды и еды приходилось лежать на песке двое-трое суток, пока буря не стихала. Помимо этой напасти в конце зимы внешние агрессоры были наиболее активны, полагая, что в это нежаркое время захватить пустыню легче всего. Февраль для Аравии был тревожным месяцем.

Эр-Рияд, означающий по-арабски «сады», в Средние века и в самом деле был крупным оазисом, лежавшим в сердце аравийской пустыни. Столетиями через него проходили главные караванные пути полуострова, а также находились самые оживленные рынки. Аль Сауд сделал Эр-Рияд столицей, но до его смерти тот оставался все таким же небольшим средневековым восточным торговым городом. Все изменилось при его наследниках: сюда перенесли министерства и офисы крупных компаний, за которыми потянулись и люди. Всего за одно поколение население столицы выросло почти в двадцать раз, достигнув к середине восьмидесятых отметки в три миллиона человек. Такой наплыв не мог не сказаться на природе — довольно быстро некогда великий оазис превратился в обычную пустыню с редкими островками засыхающих пальм, но в современном мире — с небоскребами, водопроводом и кондиционерами — это уже не имело никакого значения. Весь Старый город в Эр-Рияде словно был отстроен в тон желто-серой пустыне — его старинные крепости, дворцы и музеи, впрочем, так же как и новые многоэтажки, были возведены из камня желтого цвета. Место резиденции королевской семьи около Эр-Рияда не раз менялось, каждый раз оставаясь тайной за семью печатями: весь периметр резиденций монархов был окружен кольцами охраны как минимум за километр, а в XXI-м веке их фото из космоса на картах Google были намеренно стерты. Зато было более чем хорошо известно здание, где вот уже полтора века заседало саудовское правительство, — в особо торжественных случаях в него пускали даже западных журналистов. Это был грандиозный замок пустыни, с башнями из массивного желтого камня — бывшая крепость Каср-Аль-Хукм.

Прибывшие на совещание с королем министры и особо приближенные персоны (почти все — Саудиты) приветствовали сиятельного короля Фахда, почтительно склонив голову. Делегация вошла во дворец через королевские ворота с северной стороны. Первый внутренний двор с бассейном был как всегда окружен церемониальной охраной — высокими мужчинами в белых одеждах и платках в красную клетку со старинными кинжалами на поясах. При виде короля они выполнили несколько движений, похожих на танцевальные, и застыли в позе покорности, как того требовал этикет. Дальше вел длинный коридор с высоким потолком, по обеим сторонам увешанный большими коврами старинной ручной работы, который переходил в следующий двор, с мраморными колоннами и хрустальными люстрами. Одна из дверей вела в обязательную в любом здании Аравии роскошную комнату для молитв. Посреди нее стояла изящная купель, куда по тонкому извилистому желобу стекала чистейшая родниковая вода — это было место для омовения монарха перед намазом. Другой небольшой зал назывался комнатой коронаций — именно здесь в присутствии всего нескольких человек, в мистической атмосфере, проводилась строго закрытая церемония передачи королевской власти. Наконец, сразу за третьим роскошным прямоугольным залом находился королевский меджлис — комната, где монарх, сидя по бедуинской традиции на полу, выслушивал министров и принимал важные государственные решения. Так было и в этот раз — король Фахд, обожавший все западное и современное, в глазах своих подданных, наоборот, во всем подчеркнуто старался выглядеть ревнивым хранителем саудовских традиций. Предметом чрезвычайного заседания правительства был предстоявший визит короля в Вашингтон на встречу с президентом США в Белом доме.

По обе стороны от монарха восседали два его самых близких друга и соратника. Одним был принц Мохаммед бин Абдулла, его двоюродный брат, благородных кровей, но не претендовавший на трон, в том числе поэтому пользовавшийся особым доверием Фахда. Другой — большая редкость в элите — и вовсе не был Саудом, хотя его клан, пожалуй, самый доверенный и приближенный к королевскому. Этот человек был талантливым бизнесменом, владел главной строительной компанией страны, которая без конкурса получала государственные подряды почти на все — от роскошных дворцов Саудитов до возведения нефтеперегонных заводов, офисных небоскребов, школ и больниц. Конечно, львиная доля прибыли возвращалась монарху. Если бы эта компания была публичной, то ее владелец, долларовый миллиардер, занимал бы весьма высокое место в мировом списке Форбс. Но дела корпорации велись строго приватно, ее отчетность никогда и нигде не публиковалась, поэтому фамилия Салема бен Ладена остальному миру ровным счетом ни о чем не говорила.

Король Фахд предложил выслушать доклад Ахмеда Ямани — министра нефтяной промышленности, любимца короля Фейсала, назначившего его на этот высокий пост, когда тому было всего тридцать. Ямани был умен, решителен, выглядел представительно, был всегда одет в сшитые на заказ костюмы: его подчеркнутый западный лоск импонировал Фахду. Ямани говорил тихим голосом, но настолько веско, что даже короли редко перебивали его. Его любимой поговоркой было «если вы думаете только о настоящем, значит, вы — в большой беде». Король Фейсал при жизни наградил его сказочным состоянием, и лишь немногие запомнили странный факт, что застрелившего короля племянника привел на тот злополучный прием именно Ямани. Отчет министра был как всегда емким, заняв не больше десяти минут. Ситуация и так ясна. Цикл рекордно высоких цен на нефть окончился в 1982 году. Развитые страны к этому моменту успешно внедрили энергосберегающие технологии, а большинство их граждан пересели на малолитражные автомобили. С другой стороны, многие страны, ранее не игравшие роли на нефтяном рынке, показали бурный рост добычи. В результате нефти в мире вдруг снова стало слишком много. Саудовская Аравия ответила на это единственным, чем могла, — снизила добычу. Вместо семи миллионов баррелей в день она теперь добывала меньше двух. Это позволило еще три года поддерживать цены, но главные барыши с рынка теперь снимали другие производители нефти — прежде всего Советский Союз, с его все более отсталой, неэффективной экономикой и дряхлеющими руководителями. За счет высоких цен на нефть, державшихся искусственно благодаря снижению добычи Саудовской Аравии, Советы по-прежнему могли производить тысячи новых танков и ракет. Если бы дело продолжалось так еще пару лет, то Саудитам для поддержания цен пришлось бы совсем прекратить добычу нефти, что было бы, разумеется, полным нонсенсом. Свой доклад Ямани закончил кратким резюме:

— Штаты будут требовать от вас, великий Хранитель двух святынь, увеличить добычу нефти, чтобы обрушить цены. Это будет настоящий удар под дых Советам. Они его заслужили.

Король Фахд в ответ резко вспылил:

— А какой нам-то от этого прок? Бюджет королевства и так в последние годы трещит по швам. Народ вот-вот начнет проявлять недовольство. Это же элементарная арифметика. Допустим, мы увеличим добычу вдвое, это вызовет панику, и цена упадет в три раза. Таким образом, наши суммарные доходы уменьшатся еще сильнее! Американцы как всегда заставляют плясать всех под их музыку, а остальные при этом терпят убытки!

— Мы не знаем пока точно, насколько упадет цена. Если даже она снизится в разы, то, скорее всего, ненадолго. Через год-два рынок нащупает новую точку равновесия. За это время лишние новые производители сойдут со сцены, и рычаги власти над рынком нефти снова будут в наших руках.

— Надо все еще раз хорошо обдумать. Мы можем своими руками срубить сук, на котором все держится. Это особенно опасно сейчас, когда враги находятся у нашего порога.

Тему нефти, с которой всегда начинались заседания правительства, сменила международная политика. Даже Израиль, ненавистный многим арабам, никогда не вызывал в Аравии такой беспредельной ярости, как шиитский Иран, главный противник Саудитов в мусульманском мире.

— В Ираке дела идут совсем плохо. Иран вот-вот захватит Басру, а с ней и порты, и месторождения, и нефтяные терминалы. Я буду говорить с Рейганом о том, чтобы они наконец остановили этих распоясавшихся головорезов. Если персы захватят Ирак, то следующей целью аятоллы будем мы. Хомейни ничто не остановит.

Доклад министра о внешнеполитической ситуации в основном концентрировался на ситуации в Афганистане. Братья по вере из этой горной страны пятый год вели тяжелую, неравную борьбу с невероятно мощной Советской армией. Казалось бы, немотивированная агрессия Советов в отношении этой страны во многом объяснялась личными чувствами Леонида Брежнева. В ходе переворота и гражданской войны был убит близкий друг Брежнева, глава народной партии Афганистана М. Тараки. Изначально войска были введены для решения точечной задачи — взятия штурмом дворца его убийцы Амина, провозгласившего себя новым правителем страны. Задача была выполнена советским спецназом образцово быстро и эффективно: считавшийся неприступной крепостью дворец, охраняемый сотнями боевиков, был захвачен всего за сорок минут, а Амин — ликвидирован. Почему Советская армия осталась в Афганистане и после этого — один из главных открытых вопросов новейшей истории. Советы вошли во вкус и остались для того, чтобы поддерживать дружественный им режим, который не принимался афганским народом и рухнул в конце восьмидесятых сразу после вывода Советской армии. Оккупация продлилась десять долгих, бессмысленных лет. Советский режим нес тяжелые потери: финансовые и военные, но больше всего пострадала его «миролюбивая» репутация в глазах всего мира. Отряды исламских «борцов за веру» — моджахедов-шахидов — поначалу состояли только из афганских партизан, а их нападения на советские гарнизоны были подобны редким комариным укусам. Все изменилось в 1983-м, когда президент Рейган с помпой принял лидеров афганского сопротивления в Белом доме. Уже в следующем году боевики получили новейшее оружие, а их ряды пополнили добровольцы из всех арабских стран, после чего вся страна ощетинилась укрепрайонами моджахедов, а советские потери выросли на порядок. К февралю 1985-го стало ясно, что скорый вывод советских войск из Афганистана неизбежен. Король Фахд, воспринимавший события в этой стране как личную трагедию и жертвовавший сотни миллионов долларов на поддержку сопротивления, ясно понимал в то же время, что, если Америка прекратит поставки оружия, ситуация в войне сразу развернется в сторону Советов.

— Салем, друг мой, скажи, ты по-прежнему следишь, чтобы наши деньги шли в Афганистане по назначению?

Бен Ладен ответил своему королю легким поклоном головы:

— Ваше величество, можете не сомневаться в этом. Как только американцы стали поставлять нашим братьям оружие через Исламабад, пакистанцы пытались оставить часть его у себя, считая это своей справедливой наградой за то укрытие, которое они дают моджахедам. Как вы знаете, в Пакистане с начала войны находится мой племянник Усама, который после смерти брата стал мне как сын. Горжусь им всей душой перед Всевышним! Он мог бы купаться в роскоши и золоте, а вместо этого живет в грязи пакистанских лагерей, зимой спит почти на льду под открытым небом! Я рекомендовал американским военным послам вести дела с Пакистаном только через Усаму, и с этого момента все оружие стало без задержки поступать нашим братьям. Скоро они победят неверных, освободят святую землю своих предков! Иншалла!

Специальный мальчик разнес на подносе ароматный травяной чай. Время подходило к полудню, и по всему дворцу громко разносился шум вентиляторов — в сочетании с естественной циркуляцией воздуха через сотни микроскопических дырочек в стенах этого хватало, чтобы даже в полуденный зной в залах царила приятная прохлада. Король Фахд улыбнулся своему другу в ответ. Он больше не сомневался, что его визит в Вашингтон не будет напрасным.

— Иншалла!

Рим, Италия, Мальтийский дворец на виа Кондотти,

примерно тремя годами ранее

Через небольшое окошко в стене дворца в самом центре Рима было видно сразу три государства. Если смотреть через него прямо, можно насладиться видом грандиозного, самого большого на Земле купола собора Святого Петра в Ватикане. Слева и справа проходила оживленная улочка старого центра Вечного города, по которой туда-сюда постоянно сновали туристы, и она, естественно, принадлежала Италии. Третьим государством было само это великолепное здание XVII-го века, хотя об этом факте знали немногие. Точнее — это было известно лишь избранным. Оно не было признано ООН — только потому, что в этом не было ровно никакой необходимости. Гораздо более важным было то, чтобы подданные этого государства признавали ООН и не возражали против существования такой организации.

Орден госпитальеров, он же орден мальтийских рыцарей, был основан почти тысячу лет назад, сразу после завоевания крестоносцами Иерусалима. Его целью была забота о неимущих, больных или раненых христианах-пилигримах, совершавших паломничество к Гробу Господню. Позже этот орден стал военно-рыцарским и был призван защищать Святую землю. Тогда же римский папа признал полный суверенитет ордена от любых государств и даже церкви, и этот статус с тех пор никогда не был отменен. В XX-м веке подданными ордена числилось около десяти тысяч человек со всего мира. Каждый из них мог легко отказаться от основного гражданства и перестать платить налоги, но большинство все же предпочитало этого не делать, чтобы избежать лишней огласки. Госпитальеры владели дворцами в странах Южной Европы, у них даже была собственная валюта, хотя, разумеется, главная цель их ордена была совсем иной. В ордене всю тысячу лет существовала строгая иерархия: его граждане разделялись на членов третьего, второго и первого класса, причем каждый класс также делился на подкатегории. Члены первого класса носили титул Рыцарей Справедливости, или Признанных Рыцарей. Присвоение этого титула было торжественным событием, которое сопровождалось средневековым ритуалом. Меч Признанного Рыцаря даровал сам Великий магистр ордена, избиравшийся, как и римский папа, пожизненно. Ритуал проходил в старинном рыцарском зале дворца на виа Кондотти при свете огромных свечей. Присутствующие были одеты в длинные черные мантии с белым, похожим на звезду мальтийским крестом на груди.

В этот июньский вечер в Признанные Рыцари был посвящен американец, состоявший в ордене уже более двадцати лет. Со стороны обряд в этот раз смотрелся немного комично, ибо внешне этот человек являлся полной противоположностью книжного образа прекрасного, стройного и мужественного средневекового рыцаря. Он был уже довольно пожилым, полным, страдал одышкой, а его седая голова стремительно лысела. Водянистые, почти рыбьи глаза за толстыми стеклами очков в дешевой пластмассовой оправе делали его облик слегка неприятным. Но что-то в нем было такое, что не позволяло смотреть на него снисходительно. В каждом его резком неловком движении ощущалась серьезная, почти маниакальная решительность. Этого человека звали Уильям Кейси, он руководил кампанией республиканцев по выдвижению Рейгана в президенты США, а после успешных выборов назначен директором ЦРУ. Большая часть высшей американской элиты тайно входила в старинные масонские организации, но впервые в истории чиновник США такого ранга стал, по сути, официальной правой рукой главы великого тайного ордена.

После окончания церемонии Великий магистр Анжело де Колонья, возможно, самый известный и уважаемый в современной истории госпитальеров, пригласил американца для важного разговора. Собеседники сидели в высоких позолоченных креслах у камина, огонь в котором непрерывно горел уже сто пятьдесят лет. Магистр, пожилой итальянец, высокий, стройного телосложения, с пронзительными голубыми глазами, некоторое время хранил молчание:

— Христианские добродетели вечны. Добро, терпение, покаяние… Если бы все американцы были католиками, как вы, мой друг, а не протестантами, то, возможно, мир развивался бы не столь стремительно, но в нем было бы куда больше чистоты и умиротворенности… Но я пригласил вас поговорить сегодня, разумеется, не об этом. У нас с вами теперь общий главный враг. Раньше это был только ваш враг, Церковь в политике предпочитала занимать нейтральную позицию. Но теперь все иначе. Чаша терпения человеческого переполнилась.

Уильям Кейси кивнул. По этой теме у него не было ни малейших возражений. После очередной паузы магистр продолжил:

— На днях я был в Ватикане, у моего нового прекрасного друга из Польши. Кто бы мог подумать, что этот человек, провинциальный епископ из Кракова Кароль Войтыла, никому не известный, бог весть как избранный понтификом, первый неитальянец на Святом престоле почти за пятьсот лет, окажется такой глубокой, яркой личностью, прирожденным лидером, влившим новые силы в нашу великую Церковь! Он глубоко озабочен событиями в его родной Польше. Там против Советов восстали рабочие, простые люди, самая основа их же собственной системы и идеологии. Но Брежнев поступил с ними так же, как ранее с беспартийными венграми, чехами, восточными немцами. Не пошел ни на какие уступки или переговоры, ввел чрезвычайное военное положение. Почти все поляки ненавидят социализм Москвы, но военные в случае дальнейших выступлений готовы пойти на все, вплоть до того, чтобы утопить улицы Варшавы в крови, как это уже сделал Гитлер. Одним словом, советская колониальная система в Восточной Европе больше не имеет права существовать. Она должна исчезнуть не позднее чем через пять, максимум десять лет. Для этого нам всем нужно наконец объединить наши усилия.

Директор ЦРУ снова кивнул:

— Великий магистр, лично я не сомневаюсь, что мы добьемся успеха. Кстати, в судьбе моего босса и римского папы теперь много общего. Этой весной, почти одновременно, они пережили страшные покушения на их жизнь. В обоих случаях в них стреляли, они оба потеряли так много крови, что врачи-реаниматоры, учитывая их преклонный возраст, сомневались, что их вообще удастся спасти. И тем не менее оба не только выжили, но и чудесно быстро оправились от ранений, одновременно став еще более почитаемыми своей паствой.

— Да, это так. Разумеется, это промысел Божий, который защищает нас, как и весь мир, от темных сил. Наш орден всячески поддерживает и даже во многом обеспечивает контакты между президентом США и папой. Они уже давно переписываются друг с другом, а в следующем году состоится их встреча. Надеюсь, что на ней они объявят всемирный Крестовый поход против коммунизма. А вы, Уильям, не забывайте, что на церемонии посвящения поклялись в том, что мощь вашего ведомства отныне будет направлена на свержение безбожного строя в России. Держите меня в курсе основных событий, и особенно если вам нужна будет помощь от меня.

Тьма накрыла Вечный город на семи холмах. Опустели Форум и Колизей, хотя туристы все еще толпились у фонтана Треви, весело бросая в него монетки, и поднимались по высоким ступеням барочной Испанской лестницы. Светящиеся кварталы летнего, оживленного вечернего Рима были еще более восхитительны, чем днем, в испепеляющую жару. Никто не догадывался, что именно здесь, в этот день, маятник всей истории XX-го века стал раскачиваться в обратную сторону.

Уильям Кейси возглавлял ЦРУ до окончания второго президентского срока Рейгана. О его энергии и решительности в этом ведомстве даже спустя многие годы ходили легенды. За восемь лет его почти не видели сидящим в кресле в кабинете. Его главным офисом был «Локхид Старлифтер», американский военно-транспортный самолет, на котором Кейси без устали, порой по несколько суток почти без сна перемещался по всему миру, лично присутствуя во всех горячих точках планеты, но особенно часто — на Ближнем Востоке, в Саудовской Аравии и Пакистане. Вклад этого человека в крушение коммунизма в восьмидесятых невозможно переоценить.

Вашингтон, округ Лэнгли, США,

главный офис ЦРУ,

октябрь 1983 года

«Карфаген должен быть разрушен». Эту фразу сенатор Марк Порций Катон, ветеран Второй пунической войны, повторял как заклинание десятки лет подряд в каждом своем публичном выступлении. «Коммунизм — зло. Советский режим, угрожающий всему свободному миру, должен пасть». Примерно эти слова 40-й президент США Рональд Рейган повторял во время любой политической дискуссии, даже с ближайшими соратниками и подчиненными, которые слышали это уже множество раз, причем еще задолго до того, как в 1983-м, после сбитого корейского «Боинга», Рейган публично, на весь мир назвал Советский Союз «Империей зла».

Перед Рейганом, сидевшим за массивным дубовым столом в довольно тесном кабинете в большом по площади, но внешне очень неброском здании ЦРУ на Вашингтон-Паркуэй, лежала тонкая голубая папка. В ней была подборка секретных отчетов по теме, которую он адресовал силовым министрам своего правительства и советникам. Президент как никогда внимательно ознакомился с представленными отчетами и пригласил их авторов обсудить эти донесения в доверительной личной беседе. Официальные мероприятия в Белом доме почти всегда строго протоколировались, но здесь, в Агентстве, абсолютно все встречи проводились в формате off the record — не для записи.

Прежде всего президента интересовал экономический доклад. Его подготовил Пол Волкер, авторитетнейший банкир Нью-Йорка, председатель Федеральной резервной системы. Перед ним стояла задача оценить уровень резервов Советского Союза в случае начала полномасштабной «войны на истощение». В президентской администрации был целый штат аналитиков, постоянно следивших за финансовыми потоками во внешних операциях СССР. Но Рейган хотел, чтобы свое мнение высказал лучший экономист в стране, а может быть, на текущий момент и в мире. Тем более что его взгляд был свежим и непредвзятым. Из всех присутствующих ему единственному по роду деятельности было в целом почти безразлично, что происходит по ту сторону «железного занавеса». Пол Волкер, худощавый, стройный, двухметрового роста, с проницательным и в то же время добрым взглядом из-под очков, не так давно проделал блестящую работу по выводу американской экономики из затяжного кризиса. Он поднял учетную ставку резервной Системы в конце 1970-х до рекордных в истории значений. Это было похоже на отчаянный маневр пилота-аса, после которого управляемый им самолет мог либо сразу разбиться вдребезги, либо совершить в воздухе немыслимо красивую фигуру. Сверхвысокая ставка Системы могла мгновенно парализовать всю американскую промышленность, сделав кредиты для нее слишком дорогими. Но произошло другое — казначейские облигации правительства с таким высоким и при этом надежным процентом начали поспешно скупать чуть ли не все страны мира, вплоть до нищих африканских диктаторских режимов. Огромный приток иностранных денег в США стал той живительной силой, которая всего за какую-то пару лет чудесно преобразила их экономику. Пол Волкер отчаянно рисковал, но оказался прав даже больше, чем на сто процентов.

— Пол, спасибо, что вы лично уделили моей просьбе столько вашего времени и так внимательно изучили все материалы ЦРУ по данному вопросу. Итак, что вы думаете о советской экономике?

Глава ФРС слегка откашлялся и затем как-то задорно посмотрел на президента. Кажется, они друг Другу очень импонировали.

— Господин Рейган, я не совсем понял ваш вопрос. Я, честно говоря, не увидел в тех цифрах, что мне дали по СССР, такой вещи, как экономика. Скорее, это нелепый театр абсурда. Этот «колосс» стоит даже не на глиняных ногах, он балансирует на носочках, как канатоходец. Судите сами. Ровно половина национального продукта приходится на военно-промышленный комплекс или тесно связанные с ним производства. Реальная средняя зарплата, по покупательной способности, в пять раз ниже средней американской. Страна напичкана заводами, но то, что они производят, трудно даже назвать полезной продукцией. Они, скорее, разрушают стоимость, чем создают ее. Советы не могут продать на Запад практически ничего из своей сколько-нибудь технологичной продукции, и дело не в торговых барьерах, а в том, что она здесь просто неконкурентоспособна. Почти весь доход СССР в твердой валюте приносит продажа нефти. Но и здесь их возможности ограниченны. Нефть Сибири — вязкая, высокосернистая, добывать ее в разы дороже, чем на Ближнем Востоке. К тому же они должны снабжать нефтью страны социализма почти бесплатно. Резко увеличить добычу они не могут: их оборудование отстает от западного лет на двадцать. Весь доход Советского Союза от экспорта в валюте в прошлом году составил всего около тридцати миллиардов долларов. У нас одна только «Дженерал моторз» продает за год автомобилей на сорок миллиардов. То есть только наши заводы в Детройте приносят больший доход в реальном выражении, чем вся советская «экономика»! Далее, из-за чудовищно неэффективного сельского хозяйства Советам на немалую часть этой выручки приходится покупать у нас же пшеницу, умоляя нас не снижать объемы этих поставок! На все остальное у них денег почти не остается. Они не могут позволить себе закупать на Западе современное дорогое оборудование, поэтому их заводы обречены и дальше выпускать все такой же мусор. У обычных людей нет никакой мотивации к предпринимательству. Скорее всего, Советы уже сейчас стоят на пороге огромного дефицита потребительских товаров. А еще Советский Союз уже третий год подряд активно, хотя и держит это в глубокой тайне, распродает свой золотой запас, чтобы хоть как-то свести концы с концами. По нашим расчетам, такими темпами все золото у них закончится максимум через восемь лет. Если бы Советский Союз был биржевым активом, я на все свои деньги стал бы играть на резкое понижение его рыночного курса в ближайшем будущем.

— Насколько сильно Союз чувствителен к колебаниям цены на нефть?

— Катастрофически чувствителен. Снижение цены на доллар за баррель — минус миллиард долларов доходов. Снизьте цену на десять долларов за баррель, для этой страны настанут поистине темные времена. Разумеется, Советы в этом случае пойдут искать заемные деньги на мировых рынках. Мой близкий друг и партнер Дэвид Рокфеллер обычно выступает посредником в таких контактах. Но если будет решено объединить наши силы в борьбе с коммунизмом, то тот же Дэвид, я уверен, сделает так, что Советы не получат от западных банков в долг ни цента, что бы они для этого ни делали.

— То есть Советы попросту обанкротятся?

— Один серьезный шанс, козырь в рукаве, у них все-таки есть. Россия очень богата природным газом и уже начала строить газопровод в Западную Германию. Если он будет запущен, то за газ они станут получать от Европы не меньше денег, чем за нефть. Но для такого сложного трубопровода их промышленность не в состоянии производить трубы нужного диаметра, и их закупают на Западе. Если мы заморозим такие поставки, трубопровод не будет достроен.

— Спасибо большое, Пол. Лично меня, как и всех нас, такое положение дел очень обнадеживает.

Следующим докладчиком был министр обороны Каспер Уайнбергер. И внешне, и по результатам работы он всегда был образцовым чиновником. Почти всю карьеру проработал в Министерстве финансов, прославившись там своей скупостью и беспощадным обрезанием бюджетов всего и вся. Но заняв кресло министра обороны, он, наоборот, добился беспрецедентного, почти двукратного увеличения бюджета Пентагона. Рейган ценил этого целеустремленного, исполнительного человека еще и за то, что тот, как и он сам, всей душой ненавидел коммунизм как явление. Советская пресса описывала Уайнбергера как исчадие ада, хотя на самом деле в жизни он всегда был абсолютно спокоен и даже несколько флегматичен.

— По данным наших агентов в Москве, программа Стратегической оборонной инициативы, или звездных войн, вызвала там шок, переходящий в смертельный страх. Высшие военачальники, вплоть до генсека, ночами просыпаются в холодном поту, представляя, как американские спутники сбивают лазерами все русские ядерные ракеты сразу же после их пуска. Мы сами еще до конца не знаем, насколько эффективным может быть данное оружие. Пока энергии в космосе для таких мощных лазеров у нас нет. Но наука на глазах творит чудеса. И главное, что Советы точно не знают, где мы находимся, и воспринимают СОИ как неотвратимость, понимая также, что у них самих точно не хватит денег и технологий для аналогичной программы. Они безнадежно отстают от нас и бесятся от бессилия.

Збигнев Бжезинский, советник по международной политике, с почти змеиным лицом доложил о ситуации в его некогда родной Польше. Там просоветский диктатор Ярузельский на штыках армии и полиции с огромным трудом удерживал свою власть только благодаря всесторонней помощи Москвы. Почти все население поддерживало движение «Солидарность». Рейган лично почти ежедневно следил за развитием ситуации.

— Польша станет первой огромной брешью в падающем коммунизме. Я чувствую, что само Провидение отводит ей такую важную роль. Мы продолжим ей помогать всеми средствами — от финансирования сопротивления до патрулирования ее границ со стороны Северного моря нашими истребителями. Если Советы поведут в Польшу танки, чтобы давить ими людей, мы узнаем об этом сразу и найдем способ остановить их. Мы защитим поляков, даю слово.

По итогам этого исторического совещания был принят план NSDD, текст которого строго засекречен до сих пор. Тем не менее его основная суть никогда не скрывалась — это был план всесторонней борьбы против всемирного коммунизма. Впервые за десятилетия колосс зашатался, и теперь надо было его лишь сильно толкнуть извне. Для этого была нужна Саудовская Аравия.

Вашингтон, Белый дом,

12 февраля 1985 года

Каждый выезд за границу саудовских монархов в глазах остального мира был чем-то вроде эталона показной роскоши. Разумеется, визит не отказывавшего себе никогда и ни в чем короля Фахда в столь любимую им Америку не был исключением. Его делегация заняла все номера самого дорогого отеля Вашингтона, но даже их не хватило. Причем эти номера специально перед визитом короля были переделаны, их дополнили дорогими предметами обстановки, иногда музейного качества, чтобы лучше соответствовать вкусам саудовских принцев и министров. Прибыв в Вашингтон, король Саудовской Аравии в тот же вечер дал великолепный обед на шестьсот персон, куда были приглашены не только все представители политической элиты США, но и руководители крупных корпораций, а также известные журналисты. Меню приема состояло из нескольких сотен блюд, были приглашены известные шеф-повары из столицы французской кухни — Лиона, и это меню не разочаровало ни одного даже самого придирчивого гурмана.

Рональд Рейган, будучи превосходным актером и любивший «на своем поле» играть роль радушного хозяина, обычно избегал тактики давления на собеседника во время переговоров. Эту неблагодарную работу брали на себя его министры во время встреч со своими визави, проходивших параллельно. Тем более что монарх Саудовской Аравии уже явно принял решение пойти навстречу американским геополитическим интересам и лишь как мудрый восточный человек собирался выторговать себе за это наилучшие условия.

Король знал, что рядом с границей его страны, на юге Аравийского полуострова, в Йемене, прямо сейчас вовсю проходили подготовку боевики, планировавшие свергнуть династию Саудов с престола. Король знал, что иранские военные самолеты уже получили приказ аятоллы бомбить саудовские нефтяные танкеры в Персидском заливе. И йеменцев, и иранцев могли остановить только Штаты. Он также знал о том, что единственный шанс моджахедов выстоять в Афганистане под напором намного превосходящей Советской армии в том, чтобы как можно скорее получить новейшее американское чудо-оружие — переносной зенитный комплекс «Стингер». Из этой небольшой трубы, весом всего в несколько килограммов, мог стрелять любой, даже необученный человек, и все равно ракеты с уникальной системой самонаведения с убийственной точностью поражали самолеты и вертолеты противника. Король Фахд также отдавал себе отчет в том, что накопленные суверенными саудовскими фондами миллиарды нефтедолларов надо было не хранить в кубышке, где их бы постепенно «съела» растущая инфляция, а инвестировать в компании растущей американской экономики, обещающие высокие барыши, для чего было необходимо срочное снятие барьеров, ограничивающих приток арабских денег.

Саудовский монарх совершенно открыто, почти с детской непосредственностью озвучил Рейгану все свои желания (или требования), в конце концов добившись радушной улыбки хозяина и согласия, хоть и с серьезными оговорками, по всем пунктам. Эта была одна из тех сделок, после которых обе стороны чувствуют себя бесспорными победителями.

Разумеется, рост нефтедобычи в Саудовской Аравии произошел не сразу — ведь монарху нужно было еще и сохранить свое лицо перед всем, и особенно арабским, миром. Прошло почти полгода с тех пор, как в августе 1985-го, когда новый и относительно молодой советский лидер Михаил Горбачев заявил на весь мир о политике перестройки и модернизации страны, Советский Союз получил невосполнимый в той ситуации «удар в спину». В течение всего трех месяцев Саудовская Аравия «внезапно» нарастила объем добычи своей нефти в пять раз, после чего цены на нее рухнули с тридцати пяти до двенадцати долларов за баррель. Многолетний приток нефтедолларов в социалистические страны почти иссяк, и деградация их экономик приняла, как показало будущее, уже необратимый характер. Афганские моджахеды получили первые «Стингеры» через год. Советские войска стали терять так много авиации, что им пришлось отказаться от контроля над всеми горными районами страны, а еще через три года — бесславно уйти из Афганистана. В том же 1989 году рухнула Берлинская стена. Не только в Польше, как планировали в ЦРУ, но и во всех остальных странах Восточной Европы коммунистические режимы сошли со сцены бескровно и в одночасье. В 1991 году произошел и распад самого СССР. Замок на песке, возможно самый грандиозный в истории, рассыпался словно карточный домик.

На карте мира теперь не осталось буквально ни одного важного места, которое осталось бы вне контроля со стороны американской финансовой элиты. Власть Федеральной резервной системы и ее сателлитов впервые в истории стала поистине всемирной и абсолютно ничем не ограниченной.

Наступила новая эра человечества.

Глава 16

Длинная вьющаяся лента

Форд Мид, штат Мэриленд, США,

офис Агентства национальной безопасности,

наши дни

Агенты, сопровождавшие Джека в аэропорт Шарля де Голля, старались держаться дружелюбно — в автомобиле предложили ему баночку кока-колы, а также вручили билет бизнес-класса в Вашингтон. Но до самой посадки они не отходили от него ни на шаг. По прилете в столицу они втроем быстро прошли таможню через отдельное помещение, миновав бесконечную очередь к окошкам, а затем проводили Джека в оплаченный номер отеля «Хилтон». Оттуда он позвонил своему отцу, надеясь, что тот приедет повидаться с ним, но отец оказался в командировке. Тревожное чувство одиночества снедало Джека весь вечер.

Утром та же служебная машина доставила Джека на встречу, из-за которой он и оказался в Вашингтоне. Дорога была относительно недолгой — офис интересовавшейся им организации хоть и располагался в соседнем штате, но, как и все важные правительственные органы, находился в пределах доступности от столицы: километров сорок езды на север, недалеко от Балтимора. Балтимор в детстве был одним из самых любимых мест Джека, вызывавшим всякий раз радостные, положительные эмоции — он не раз проводил здесь отличные выходные с родителями. Помимо делового центра с небоскребами вся историческая часть города, казалось, до сих пор жила в XIX-м веке: со старинной набережной с сохранившимися здесь парусными и паровыми кораблями, ковбойскими салунами и особенной романтичной атмосферой. Но до старого центра Балтимора в этот раз они не доехали, свернув с хайвэя в его пригород Форд Мид, который выглядел скучно — с однотипными, невысокими домами, множеством парковок и вывесок дешевых заведений быстрого питания. Однако над всей этой серостью возвышалось огромное здание, производящее на редкость зловещее впечатление.

Центральный офис Агентства национальной безопасности был тяжеловесным многоэтажным сооружением из черного непрозрачного стекла, с широким прямоугольным фасадом. Людям с развитым воображением он казался похожим на замок злого волшебника. Правда, в сказках такие замки обычно находятся на вершине голой, неприступной скалы, окруженной непроходимым лесом, а этот офис возвышался над центром обычного городка. Нельзя сказать, что первое впечатление об этом учреждении обманчиво — напротив, оно было весьма близким к истине. Во всей системе государственных органов США не было ни одного ведомства, которое могло бы сравниться с АНБ по уровню окружающей его тотальной секретности. Даже такие всемирно известные организации, как ЦРУ, ФБР или НАСА, все-таки были до некоторой степени открытыми, с понятными обществу целями, законными методами и инструментами достижения этих целей, а также с правом доступа для всех желающих к рассекреченной части их архивов.

Ничего подобного нельзя было сказать об АНБ. Его аббревиатура (NSA — National Security Agency) также почти всерьез расшифровывалась как Never Say Anything (Никогда ничего не говори) и даже No Such Agency (Нет такого агентства). Не только открыто обсуждать в обществе, но даже и просто произносить вслух его название в Америке было попросту не принято. АНБ традиционно являлось не только самым законспирированным, но также и наиболее щедро финансируемым органом национальной безопасности — лишь открытая, утверждаемая конгрессом часть его бюджета составляла десять миллиардов в год, больше, чем бюджеты ЦРУ и ФБР, но поговаривали, что эта сумма — лишь верхушка айсберга. Количество сотрудников ведомства всегда держалось в тайне. Известно лишь, что оно измеряется десятками тысяч агентов, дислоцированных во множестве точек Америки и мира. По закону им было запрещено говорить кому-либо о том, где они работают, помимо того, что они — госслужащие США. На АНБ работали самые разные люди — от целой армии тайно завербованных молодых, одаренных компьютерных гиков, до пожилых генералов, не смысливших в программировании, но точно знавших, кто главные враги Америки, и умевших ставить масштабные стратегические задачи. АНБ играло ключевую роль в разведке и координации действий армии и силовых ведомств США во всех военных конфликтах, в которые страна-гегемон была вовлечена после Второй мировой войны, — от Вьетнама до Афганистана и Ирака. Под его наблюдением и контролем находились буквально все стратегические средства телекоммуникаций в мире — от собственных военных до гражданских, расположенных на территории потенциальных и реальных противников. Особый размах деятельность Агентства приобрела с началом XXI-ro века. После принятия «Патриотического акта» при Джордже Буше-младшем оно стало делать совершенно законно то, что десятилетиями до этого делало нелегально: прослушивало телефоны и следило за миллионами простых американцев. За рубежом АНБ в обход всех международных законов получало информацию о звонках и электронных письмах главных лидеров иностранных государств. Сбежавший в Россию сотрудник этого ведомства Сноуден потряс мировую общественность раскрытием многих подобных фактов, хотя для мало-мальски сведущих экспертов в области разведки ничто из признаний перебежчика не было неожиданным.

Вблизи черный прямоугольник офиса АНБ не выглядел такой неприступной крепостью, каким его можно было бы себе вообразить. На автостоянке перед ним наряду с местами для сотрудников ведомства находился общественный паркинг. Около главного входа Агентства толпилась шумная группа старшеклассников, приехавших сюда на экскурсию. Водитель проводил Джека к другому, служебному входу, где его уже ждала высокая стройная сотрудница в деловом костюме с юбкой чуть выше колен. Она посмотрела на Джека, одетого в мятые джинсы и летнюю рубашку, купленную им на распродаже в Париже, с едва заметной надменной и иронической улыбкой. Впрочем, когда он, пройдя тщательную проверку документов и металлоискатель, подошел ближе, ее лицо вытянулось в безупречную, профессионально поставленную улыбку. Радостным голосом и подчеркнуто вежливо она обратилась к Джеку по фамилии, сообщив, что полковник Уорти ждет его в своем офисе на двадцать восьмом этаже. Джек провел в гостевой комнате не меньше получаса, хотя других посетителей там не было. Это был старый психологический прием, чтобы приглашенный не чувствовал себя слишком важной персоной.

Полковник Уорти был человеком с военной выправкой, лет сорока пяти, моложавый, с редеющими светлыми волосами, одетый в форму. Его кабинет был традиционно уставлен американскими флажками, семейными фотографиями и еще какими-то дипломами на стенах. Посреди стола лежала черная кожаная ковбойская шляпа с надписью «Аль Капоне» — не очень уместная для серьезного офиса. На стене висела фотография, на которой хозяин кабинета в штатском стоял около огромных радиоантенн где-то в пустыне.

Полковник сердечно, с широкой улыбкой пожал Джеку руку, предложив сесть на мягкий диван, перед которым находился низкий стол с вазой, полной соблазнительных спелых фруктов.

— Добро пожаловать. Много о вас слышал. Простите, что нам пришлось прервать ваш отдых в Париже. Обстоятельства, не терпящие отлагательств. Вы наверняка знаете или слышали о нашем ведомстве? Возможно, даже что-то пугающее, из области теорий заговора? Что поделать, общество любит нагнетать страх вокруг всего засекреченного. Люди всерьез верят, что мы здесь круглые сутки строим коварные планы по тайному захвату мира, уничтожаем людей тысячами, не моргнув глазом, и, возможно, даже едим невинных младенцев из стран третьего мира на завтрак. Делите всю эту ахинею на десять как минимум. Поверьте, все намного, намного прозаичнее. Мы просто делаем свою непростую работу, честно защищая национальные интересы и обеспечивая процветание и само будущее нашей великой страны. Кроме того, мы еще и связаны по рукам и ногам тоннами бюрократических предписаний. Недели не проходит, чтобы против кого-нибудь из наших сотрудников не завели внутреннее расследование о превышении служебных полномочий — почти всегда высосанное из пальца. Впрочем, это далеко не главное. Моральное удовлетворение сотрудников от работы в ведомстве — вот наша главная гордость. Они полностью реализуют себя профессионально, находятся на пике развития мировых телекоммуникационных технологий, глубоко вовлечены в такие масштабные проекты, о которых обычные люди, работающие в гражданском бизнесе, не могут даже и мечтать. И конечно, мы внимательно следим за выпускниками лучших учебных заведений страны. Вы — один из них.

Сделав паузу, полковник внимательно вгляделся в лицо Джека, попытавшись понять его первую реакцию, но, не увидев никаких эмоций, продолжил:

— Наши эксперты — высокого мнения об уровне ваших разработок. Эксперты именно в той сфере, которая нас интересует особенно: криптография, коммуникации. Я, конечно, понимаю, что зарплаты в госсекторе — это совсем не то, что может увлечь такого молодого, амбициозного человека, как вы. И все же я хотел бы предложить вам должность в нашем ведомстве. Очень высокую — вы можете стать заместителем руководителя департамента криптографической защиты АНБ. В вашем ведении будет находиться более трех тысяч подчиненных. Поверьте, эта работа увлечет вас полностью. При этом вы можете оставаться бенефициаром своей коммерческой компании. Закон это прямо не запрещает, достаточно лишь, чтобы официально дела вашей компании вели не вы лично, а кто-то из ваших доверенных лиц. Таким образом, вы одновременно можете быть и полезным Родине человеком с огромными возможностями и оставаться богатым предпринимателем, совладельцем частной компании в сфере высоких технологий.

— Простите, ваше предложение очень лестно. Но я никогда не планировал работать в государственном секторе и тем более в сфере национальной безопасности. Кроме того, я не вполне понимаю, как можно доверить управление моей совершенно новой, еще даже толком не построенной компанией доверенному лицу.

— Ну что вы, как раз это — не проблема.

— Что вы имеете в виду?

— Вы можете работать на нас, а управлять вашей компанией будет Билл Хавличек, ваш старый друг и партнер. Он сейчас находится в тюрьме Сингапура, ожидая приговор за тяжкое преступление — контрабанду наркотиков. Это очень непросто, но мы можем ему помочь. Если вы присоединитесь к нам, то не пройдет и месяца, как Билл окажется на родине. В противном случае он вернется домой лишь в весьма почтенном возрасте, да и то при условии, что сможет прожить все эти годы в тяжелом сингапурском климате. Вы же там были и представляете, что такое местная тюрьма — без кондиционеров, с жестокими сокамерниками, азиатскими уголовниками. Только вы можете повлиять на его судьбу.

«Предложение, от которого нельзя отказаться». Джеку больше всего захотелось взять в руку что-то тяжелое и ударить этим предметом вышколенного полковника по голове. Методы, которыми тот пользовался, были более мерзкими и бесстыдными, чем нож в руках уличного вымогателя.

— Мой партнер ни в чем не виноват. Правосудие будет на его стороне. Кроме того, он американский гражданин, и отстаивать его интересы — законная обязанность правительства.

— Вообще-то он — гражданин Канады, в Америке у него пока еще только грин-карта. И потом все равно в делах, касающихся наркотиков, официальные дипломатические каналы бессильны. Здесь может сработать только неофициальное взаимодействие на уровне спецслужб.

Возможно, будь эти слова сказаны с иным выражением, Джек бы и заколебался. Но светловолосый полковник смотрел на него, как на крысу, загнанную в угол. Его глаза светились чувством полного, безоговорочного превосходства. И именно это делало сделку невозможной.

— Я действительно польщен вашим предложением. Работать на американское правительство было бы честью. Но сейчас у меня свой бизнес-проект, на котором мне требуется сосредоточить все мои силы и время. Я могу идти?

Глаза его собеседника в первый миг выразили удивление, а затем приобрели холодный, стальной оттенок. Тон голоса из дружелюбного стал резким и открыто угрожающим:

— Вы можете идти, но за вашу безопасность я бы теперь не поручился. Неужели вы не понимаете, что у вас нет выбора? За вами охотятся две террористические организации, а по нашим данным, к ним скоро присоединятся и другие. Кроме того, ваш код представляет прямую угрозу целому направлению деятельности АНБ. А значит, и всей национальной безопасности.

— Есть Конституция США. Вы не можете запретить мне делать то, что не противоречит законам.

— Джек, мы и так с вами обходимся пока крайне деликатно. Но вы уже подошли слишком близко к краю. Мы будем и дальше следить за каждым вашим действием. Мы легко можем заблокировать ваши банковские счета. Если этого будет мало, ограничим ваши возможности выезда за границу. Будете упорствовать дальше — лишим вас гражданства. Я уполномочен дать вам время на размышление — максимум три недели. И мой совет: не стройте из себя спасителя мира. Билл Гейтс, Стив Джобс, Марк Цукерберг, Ларри Пейдж — все они, оказавшись каждый в свое время в ситуации, похожей на вашу, быстро принимали разумное решение, согласившись сотрудничать с нами. Операционная система Apple, оболочка Windows Microsoft, любые страницы и информация в Facebook, технологии и архивы поиска Google — все находится под нашим полным контролем и может в любой момент быть использовано в интересах национальной безопасности. Именно поэтому эти люди остались во главе своих компаний, став в итоге мировыми лидерами. Иначе их имена уже давно бы ничего не значили. Впрочем, читать лекции и учить вас уму-разуму — не моя обязанность. Если вы откажетесь от сотрудничества, вам придется пообщаться с другими нашими специалистами. Наш разговор окончен. Моя референт даст вам мои координаты. Буду ждать ваш ответ. И не тяните время.

Джек поднялся, чтобы уйти.

— Постойте. Мне надо дать указание выпустить вас из здания. Это гораздо сложнее, чем зайти в него. И запомните — три недели. Это очень щедро. Большинству людей, не согласных с нами, мы не даем и трех секунд на размышление.

— Кому подчиняется ваше ведомство? Сомневаюсь, что приказ о преследовании меня исходит лично от президента.

— Лично я подчиняюсь напрямую генералу Роджерсу, директору АНБ. Он рапортует министру обороны. Разумеется, у Агентства — почти неограниченные полномочия во всем, что касается кибербезопасности. О большем вы сможете узнать, только проработав у нас определенное время.

— Предложение о работе с дулом у виска. Мне кажется, выйдя в отставку, вы сможете отлично консультировать компании по найму персонала высшего звена. Шучу. Спасибо, я подумаю.

Кровь в жилах Джека кипела и отдавала отчетливым стуком в висках. Но дипломатичное окончание этой беседы было необходимо. Уйдя мирно, он дарил своим врагам надежду, что все разрешится благополучно, и таким образом выигрывал драгоценное время. В лифте та же высокая секретарь-референт смотрела на Джека все так же учтиво и холодно. Он подумал о том, что в его компании у него не будет должности референта. Разумеется, будет человек, принимающий звонки, заботящийся о доставке кофе в офис, заказывающий авиабилеты. Но вот таких вышколенных провожатых для гостей ему не надо — само их присутствие создает искусственную дистанцию между посетителем и организацией, в которую он пришел по делу.

Такси Uber часа за полтора, учитывая вечерние пробки, доставило Джека на вокзал Вашингтона. Он собирался сесть на поезд до Бостона, но затем передумал и арендовал автомобиль. На северо-востоке ОПТА сентябрь был самым живописным временем года. Летняя жара и сухость медленно сменялись приятной влажной прохладой, а листва в густых лесах понемногу окрашивалась в ярко-желтый цвет с красными оттенками. Это было самое поэтичное время, оно нравилось Джеку с раннего детства. В лагерях бойскаутов вечерами горели костры, косяки птиц направлялись на юг, куда-то в направлении Коста-Рики и Карибских островов. В этом последнем цветении деревьев перед ноябрьским листопадом не было ничего печального — напротив, природа словно торжественно одевалась в свой самый обворожительный наряд, принося драгоценную дань сотворившим ее высшим силам и заранее предвкушая будущее весеннее цветение. Джек помнил, как в детстве с родителями и родственниками они устраивали в это время года в выходные восхитительные пикники на природе, с романтичной музыкой, лившейся из кассетных магнитофонов, с разговорами о спорте и загадках природы, играли в бридж, в котором юный Джек, несмотря на сложность этой игры, благодаря логике то и дело выигрывал у взрослых, получая заслуженные комплименты.

В кампусе MIT в Бостоне он оказался около одиннадцати вечера и, конечно, первым делом позвонил Дайане. Она не обладала таким же, как у него, даром предвидения, поэтому звонок Джека разбудил ее, но тут же привел в радостное возбуждение.

Следующие несколько дней они были неразлучны. Только когда Дайана была рядом, Джек полностью, по-настоящему ощущал, что он находится дома. Это чувство было особенно дорого ему еще и потому что его родители на его памяти обычно плохо ладили, а затем и развелись. Самое удивительное заключалось в том, что этот самый дом мог находиться где угодно — от тесной комнатушки кампуса университета до номера отеля, где они останавливались на ночь, в любой точке мира. Рядом с ней Джек всегда чувствовал себя спокойно и защищенно. Порой это даже слишком его расслабляло — он откладывал важные дела не из-за лени, а лишь потому, что рядом с этой горячей девушкой испанских кровей, обволакивавшей его вулканической, искренней, почти беспредельной любовью, отражаясь в ее блестящих, темных, понимающих глазах, любые срочные дела вдруг начинали казаться вовсе не такими уж и неотложными и уж совершенно точно — не вопросом жизни и смерти. Его друзья Билл и Дон часто говорили Дайане комплименты, но в то же время сетовали на то, что Джек в одиночку мог бы свернуть еще большие горы.

Дайана уже получила диплом и начала работать в одной из бостонских компаний, хотя и не совсем по своей специальности — в сфере цифрового маркетинга. В ее обязанности входило привлечение максимальной аудитории для сайта и рекламных акций работодателя за минимальные средства. Джек не был в восторге от этой ее работы, но зато был доволен, что его любимая нашла применение своим компетенциям на рынке быстро, без особого труда, и главное, это не потребовало ее переезда из Бостона. Дайана по своему менталитету не была похожа на большинство выпускниц американских университетов и сама, без колебаний, ставила семейную жизнь, личные отношения с единственным мужчиной по приоритету на уровень выше карьерных амбиций. Ей нравилось, когда ее хвалило начальство, гордилась, успешно выполнив сложные поручения по работе. Но еще гораздо больше она любила, когда Джек с аппетитом уплетал приготовленную ею на ужин паэлью с креветками или сочную, с розовой сердцевиной, хорошо прожаренную аргентинскую говядину. А самым любимым моментом всей ее жизни были минуты, когда ее голова просто лежала на правом плече Джека после того, как они провели вдвоем очередной сказочный, романтический вечер. Именно на правом — его левое плечо, более твердое и жилистое, ей нравилось не так сильно.

Дайана сняла небольшую квартиру с одной спальней на зеленой окраине Бостона, где каждое утро она пробегала две-три мили. К приезду Джека она обставила квартиру мебелью — недорогой, из шведской компании IKEA, но обстановка получилась очень уютной. Она даже оплатила круглосуточный спортивный интернет-канал в формате Ultra HD, чтобы Джек в свободное время мог вдоволь смотреть любимые спортивные трансляции.

— Помнишь, когда мы только начинали встречаться, ты писал мне е-мейлы по два или три раза в день. А за весь последний месяц я получила от тебя лишь два письма и несколько смс. Даже звонил ты мне раз в три-четыре дня. Я беспокоюсь за тебя. Мне плохо, когда я одна.

— Не обижайся. Мне почему-то кажется сейчас, что чем реже я тебе звоню, тем меньше тебя подвергаю опасности.

Дайана хотела сказать, чтобы Джек согласился на все условия, которые ему предъявили, может быть, даже отдал бесплатно этот чертов код, из-за которого погиб Дон и сидит в тюрьме Билл, а ее любимый подвергается ежедневной опасности. Ей нужен был только он, живой и невредимый. Мужчины — дураки, конечно. Думают, что только заработанные миллионы делают их успешными, состоявшимися, желанными. А на самом деле женщину привлекает совсем не это. Умный взгляд, нежный жест, теплый, искренний знак внимания. А на вершине — то самое чувство, которое еще никто — ни утонченные средневековые восточные поэты, ни собирающие толпы фанатов рок-музыканты в своих балладах, — никто за всю историю человечества так и не смог полностью и правильно описать словами. Чувство, когда все вокруг делится на две половинки — одну огромную: твой единственный, неповторимый человек, и другую — тоже по-своему интересную, но совсем маленькую, — весь остальной мир. Рождение такого чувства, как и явление любого волшебства, происходит внезапно, само собой и совершено не зависит от того, богат, успешен, признан ли окружающими объект твоей любви. Мужчины и вправду думают, что нам так уж сильно нужны их богатства и статус.

Но сказать всего этого она не могла. Мужчину надо поддерживать в его начинаниях, стремлениях, какими бы рискованными они ни казались. Иначе в нем что-то надломится. Мужчина должен решить свою судьбу сам. Так повелось испокон веков.

Они пробыли вместе три дня, почти не выходя из ее квартирки, часто глядя на желто-зеленую листву парка из окон, держась за руки. Когда наступил понедельник, Джек появился, наконец, в кампусе, вызвав восторг своих знакомых. Некоторые, защитив диплом, уже съехали из своих комнат, другие, как Джек, оставшиеся учиться в магистратуре, ощущали себя мудрыми наставниками молодежи, только поступившей в университет. В коридоре ему встретилась Миранда — он сердечно поблагодарил ее за помощь, которую она оказывала ему все это время. Миранда лишь улыбнулась своей умной, тонкой восточной улыбкой. Конечно, он пригласит ее в свою компанию одной из первых. Таких людей в жизни нельзя терять. Тем более что она была отличным специалистом в сфере телекоммуникаций. Еще утром у него было чувство, что увидеться именно с ней ему необходимо обязательно. Выслушав его рассказ о приключениях в Сингапуре, она вдруг словно вспомнила о чем-то.

— У меня остался для тебя конверт. Дон зачем-то передал его мне. Сказал, если с ним что-то случится, отдать его тебе. Честно говоря, во всей этой кутерьме совсем позабыла.

— Странно. Он мог послать мне сообщение, которое бы никто не прочитал, кроме меня.

— Возможно, он не хотел, чтобы ты это получил при его жизни. Может быть, это что-то очень ценное для него.

В своей комнате Миранда открыла кодом небольшой сейф, протянув ему тонкий светлый конверт, который казался почти пустым. Джек вскрыл его в своей комнате — в нем оказался маленький, почти плоский железный ключ, на котором стоял номер. Джек понял, что это ключ от банковской ячейки. Зачем он был нужен и, главное — в каком банке находилась ячейка, оставалось совершенно неизвестным. Но это была загадка, которую он обязан распутать.

Он позвонил Дженни. К счастью, накануне она тоже вернулась из Парижа. Он приехал к ней, в ее салон ухода за бровями. Салон находился в самом престижном месте города, аренда помещения, вероятно, стоила здесь целое состояние. На рекламных плакатах салона была сама Дженни — кажется, ее снимал кто-то из лучших парижских фотографов: можно было подумать, что это снимки известной модели. Брови Дженни, похожие на тонкие, изящные нити, чуть-чуть дорисованные карандашом, и вправду могли служить лучшей рекламой ее заведению. Однако пока клиентов было немного — по всей вероятности, салон еще не достиг точки безубыточности.

Дженни, с опухшими глазами после перелета, была явно не в духе.

— Ко мне сегодня приходили из налоговой. Говорят, что у меня недоплата налога с продаж и городского налога. Странно, я же вроде все подавала вовремя. И это еще называется поддержкой малого предпринимательства! Эти чертовы фискалы готовы задушить любой бизнес еще до того, как он вырастет во что-либо толковое. Извини, я рада тебя видеть, просто тут все это. Как тебе Париж? Ты так быстро уехал. Виктория сказала, что ты отличный парень, что она не хотела тебя обидеть, и жалела, что у вас все так как-то неловко закончилось. Еще она сказала, что после твоего отъезда у нее в жизни и в душе возникла странная пустота. Никогда не слышала от нее таких романтических признаний. Кстати, ты с ней остался в друзьях на Facebook? Она тебе ничего потом не писала?

— Дженни, ради бога. Я отписался от ее страницы в тот же день. Честно говоря, даже неловко вспоминать обо всем этом. Ты можешь со мной пообедать? Надо кое-что обсудить.

О ключе и банковской ячейке Дженни не знала абсолютно ничего. Дон о них даже не упоминал.

— Честно говоря, странно, что он имел какие-то дела с банком. Мне казалось, что, кроме своих жужжащих компьютеров и еще меня иногда, ему вообще было мало что интересно.

— Ну, может, кто-то еще что-нибудь знает?

— Сомневаюсь. Хотя у него был один знакомый, Дон звонил ему каждый раз, когда заказывал такси. Дон был дальтоником, и у него не было водительских прав. А этот парень возил его по цене даже ниже, чем Uber. Я найду его телефон.

Невысокий парнишка в кожаной куртке, с подростковыми прыщами на лице, подъехал на своем стареньком Ford Firebird через четверть часа. Джек вызвал его, притворившись клиентом, и по пути попытался его разговорить. Тот долго делал вид, что не помнит, кто такой Дон, но когда Джек протянул ему стодолларовую купюру, его память вдруг резко прояснилась.

— Я не знаю точно, ни в какой банк я его ни разу не подвозил. Два или три раза ждал его на перекрестке в центре делового квартала. Один раз ждать пришлось часа полтора. Это все, что я могу вспомнить.

Эта информация мало чем могла помочь, но все-таки это было лучше, чем ничего. В радиусе пятисот метров от указанного места находилось четыре банка. Частные депозитарии были в трех из них. В двух из них Джек без труда в течение часа подписал договоры на открытие ячейки на месяц, заплатив за это небольшие суммы. К сожалению, ключи, которые он получил там, были не такими, как ключ Дона. В третьем банке свободных ячеек не было. Действуя на грани фола, Джек довольно натурально изобразил из себя рассеянного клиента, показав ключ Дона, и спросил, не перепутал ли он его с каким-то другим. Служащий депозитария подтвердил, что это ключ от одной из их ячеек, но, чтобы открыть ее, требовалось удостоверение личности. Джек извинился, ответив, что свои водительские права и договор на аренду ячейки он забыл дома, но обязательно принесет в следующий раз. К счастью, имя, на которое была оформлена ячейка, тоже было мужским, а на фотографию в личном досье клиента клерк не взглянул, так как Джек сразу ушел, а за дверью уже ждали другие клиенты.

Полдела было сделано.

Вернувшись в кампус, Джек набрал по скайпу Вернера. Швейцарский юрист его звонком совершенно не был удивлен. Джек рассказал ему о последних событиях. Разумеется, Вернер вполне мог быть частью системы, работавшей против него. Но приходилось рисковать, так как особого выбора и времени у него не было.

— Мне необходимо как можно быстрее зарегистрировать компанию за пределами американской юрисдикции. Счет идет на дни.

Вернер посоветовал в качестве самой удобной юрисдикции швейцарский кантон Цуг. Именно там, в зоне с льготным налогообложением и льготами для иностранцев, были зарегистрированы многие новые компании в сфере криптографии, а также различные бизнесы, связанные с выпуском и обращением криптовалют. Название Freedom Choice, которое Джек и его партнеры использовали в Америке, в кантоне оказалось уже кем-то занято, причем всего несколько дней назад, анонимными учредителями. Пришлось продлить его до Freedom Choice Earth. Звучало напыщенно, но при этом вполне соответствовало сути.

— Как будут распределены акционерные доли?

В американской компании ему и Биллу принадлежало по сорок процентов, а Дону — двадцать. Но никакой деятельности она пока не вела, еще даже не были внесены формальные взносы в уставный капитал. Теперь Дон был мертв, а Билл… был далеко.

— Я и Билл Хавличек, по пятьдесят процентов… То есть нет. У меня — пятьдесят один процент, у Билла — сорок девять. На случай, если какие-то решения или важные документы нужно будет оформлять контролирующим акционером.

Разумеется, дело было не только и даже не столько в этом. Джек заочно отдал Биллу половину их компании и ее возможной огромной будущей стоимости. То есть почти половину…

Оставался еще вопрос с ячейкой. Вернер и его компания специализировались не только на классических юридических услугах, но и (что было как бы подводной частью айсберга — не афишируемой, но самой прибыльной частью бизнеса) на нестандартном разрешении различных щекотливых ситуаций клиентов. Он попросил два дня на то, чтобы попытаться что-либо разузнать.

Вернер перезвонил даже раньше. Номер ячейки действительно был забронирован Доном в банке, где Джек побывал накануне. Так как у Дона не было детей, а с Дженни они не были официально женаты, права на содержимое ячейки переходили его родителям. Те уже много лет жили на Гавайях, занимаясь там конным хозяйством для прогулок туристов верхом на фоне вулканов, вдоль живописнейшей кромки океана. На похороны сына они не приезжали, о ячейке, по всей видимости, пока не имели ни малейшего понятия (что в этой ситуации было на руку), а сам процесс оформления наследства был еще не завершен. В качестве решения проблемы Вернер предложил оформить фиктивную доверенность на Джека от Дона задним числом, заверенную его подручным нотариусом в Швейцарии. Это было подлогом, преступлением, нарушением всех существующих законов и приличий, но иного способа выполнить последнюю волю Дона не было. Доверенность была доставлена сервисом DHL из Цюриха уже через три дня. Эта услуга стоила Джеку один процент в его компании, которая была оформлена теперь лично на Вернера. Джек подсчитал, что если вся стоимость бизнеса когда-нибудь достигнет миллиарда, то получится, что эта бумага обошлась ему в десять миллионов. Однако пока она еще не стоила ничего, и он был благодарен своему международному юристу за эту услугу.

Конец недели выдался теплым и солнечным, а выходные обещали быть идеальными для семейного выезда на природу и барбекю. В такие недели по пятницам у большинства мелких клерков душа буквально поет от счастья, в конце рабочего дня они считают минуты, отделяющие их от сладостной двухдневной свободы от отупляющей, рутинной офисной работы. Именно в это время решать с ними любые дела проще всего. Джек специально пришел в депозитарий за двадцать минут до его закрытия в пятницу. Подходя к банку он прислушался к собственным ощущениям. Чувства колющей, тревожной опасности, так часто посещавшего его в последнее время, на этот раз не было. Джек надел студенческую куртку с логотипом МТИ на карманах, взял потрепанную сумку с учебниками, слегка взъерошил себе волосы — чтобы сойти за безобидного рассеянного студента. Он также позвонил в депозитарий заранее, услышав на том конце женский голос, — все складывалось хорошо: он не хотел, чтобы его увидел тот же служащий, что и несколько дней назад. Все сработало, как он рассчитывал, — с доступом к ячейке Дона по доверенности не возникло никаких проблем. Он возвращался в машину, сжимая рукой в кармане брюк содержимое ячейки. В ячейке находилась простая маленькая белая флешка, и больше ничего. Джека отделяла пара шагов от угла улицы, за которым был припаркован автомобиль, когда он вдруг почувствовал сильный шум в ушах и легкое головокружение. Чувство опасности было острым как бритва — ему вдруг захотелось бежать со всех ног. Развернувшись, он обошел здание банка с задней стороны, затем еще обогнул сквер и как можно незаметнее перешел улицу на приличном расстоянии от места, где стояла его машина. Рядом с ней крутились трое парней, лица которых издали он не мог рассмотреть. Один из них был в рэперской шапочке, весь в наколках, другой темнокожий. Третий то и дело поглядывал на часы, постоянно озираясь. Джек быстрым шагом пошел по другой улице. Он не хотел возвращаться ни в кампус, ни тем более к Дайане, чтобы не подвергать никого риску. Он позвонил любимой, попросив ее срочно приехать в хорошо известное ей кафе, где они когда-то часто встречались, захватив его ноутбук. На флешке оказался всего-навсего один файл — название какой-то старой модели компьютера McBook Pro с номером, затем имя папки «Последние релизы фильмов», длинный пароль к ней, и больше ничего. Дайана вздохнула:

— Ну не может же быть, что Дон просто хотел подшутить над кем-то. Надо искать этот компьютер.

Еще через час они были у Дженни в ее салоне, которая лишь покачала головой:

— Самые дорогие его компьютеры я отдала в компьютерный центр университета, еще два или три пожертвовала фонду поддержки одаренных афроамериканских подростков. Дон говорил, что в старости будет заниматься благотворительностью, вот я и решила, что он бы это одобрил. Один, самый старенький, отдала его Другу. Помнишь того парня из Кении, с юридического факультета Гарварда? Высокого, худого, как плеть, в очках. Дон иногда зависал с ним в баре. Больше никаких компьютеров, кроме моего собственного ноутбука, в квартире не осталось.

— Дженни, пожалуйста, вспомни конкретно этот компьютер. Куда он делся?

— Да не помню. Они для меня — все одинаковые. Это же не брендовые сумочки.

Джек показал ей изображение такого же компьютера в Интернете. Дженни его некоторое время рассматривала, но затем вспомнила:

— А, этот. Да он вообще не стоял в той комнате. Дон называл его старой школой — кажется, купил его еще на первом курсе, до нашего знакомства. С черным корпусом и яблоком Apple на крышке. Да, это он. Дон держал его где-то в кладовке, под кипой старых компакт-дисков, несколько раз я видела, как он вынимал его — кажется, чтобы просто пощелкать по клавишам и поиграть в старые компьютерные игрушки. А потом он всегда опять зарывал его под кучей дисков.

— Где этот ноутбук?

— Как раз его я и отдала кенийцу. Подумала, что будет лучше, если его любимый компьютер уйдет его Другу. Тем более все равно старая модель, в компьютерном центре ее бы не взяли.

— Что за кениец? У тебя остались его координаты?

— Думаю, его можно легко найти через справочник факультета — его зовут Доменик Кейно. Он точно учился на юридическом. Дон шутил, что это второй Барак Обама. У Обамы отец был кенийцем, а мама — белой американкой, и он тоже закончил юридический Гарварда. У этого Доменика — наоборот, мама — кенийка, из племени масаев. А отец, кажется, шотландец. Но он был абсолютно темнокожий. И к тому же любил покурить «травку» и играл регги на гитаре. Не понимаю, что он делал в Гарварде, хотя парень вроде толковый. Я даже хотела написать о нем статью для сайта и газеты «Бостон Глоуб», именно обыграв параллели его биографии с Обамой. Но потом, после того что случилось с Доном, стало уже не до этого.

Следующий день был субботой, но Джек уже к полудню знал все о Доменике Кейно. Тот поступил в университет в основном благодаря протекции правительства Кении, имевшего неформальную квоту в лучших вузах страны. Его учеба шла ни шатко ни валко, и совсем недавно Доменик неожиданно уехал из Бостона, оповестив декана факультета о том, что его жизненные интересы изменились и он передумал становиться юристом. Джек попробовал дозвониться до Доменика по телефону, отправил ему сообщение по электронной почте, но никакой обратной связи не последовало. Все, что оставалось, — это его адрес в Найроби, столице Кении. Билет из Нью-Йорка в Найроби турецкими авиалиниями через Стамбул стоил всего тысячу долларов. Кения была комфортной для американцев англоязычной страной, куда они летали, чтобы посетить великолепные национальные парки с дикими животными, а Найроби, деловой центр которого в последние десятилетия оброс современными стеклянными небоскребами, был фактически столицей всей Восточной Африки. Дайана хотела лететь вместе с ним, но Джек, предчувствуя, что поездка может оказаться непростой, решил лететь один.

Он еще никогда не был на Черном континенте и, видя из иллюминатора самолета необъятные просторы саванн, с большими озерами и отдельными участками густого тропического леса, с трепетом предвкушал знакомство с прародиной человечества. Всего лет двадцать-тридцать назад Кения была неспокойным местом. В те времена здесь, как нигде, бушевал вирус иммунодефицита, убивая сотни тысяч людей, затем разразилась война между властными группировками: самое обычное дело для Африки, но не для Кении, долго остававшейся одной из самых спокойных и благополучных стран континента благодаря столетнему английскому протекторату. Если бы Джек прилетел в Найроби в те времена вечерним рейсом, ему пришлось бы ночевать в аэропорту, пока утром не окончился комендантский час. К счастью, все это было в прошлом. Теперь экономика Кении стабильно росла, а криминальная и эпидемиологическая ситуации стали одними из лучших в Африке. Американцу или европейцу можно было гулять по приличным кварталам Найроби в любое время. А приятнее всего было то, что английский язык в Кении был государственным — в отличие от почти всех других стран Африки.

Переночевав в гостинице, Джек утром отправился по адресу, который ему дали в университете. Таксист привез его в респектабельный двухэтажный дом в богатом пригороде Найроби, окруженный, как и все соседние дома, высоким забором с колючей проволокой. На вызов по домофону долго никто не отвечал, пока дверь не открыла пожилая домработница невысокого роста, которая едва говорила по-английски. Она была явно не кенийкой и смогла с трудом объяснить, что господин Кейно уехал куда-то далеко. Больше ничего из нее выудить не удалось.

Нить к загадке ключа Дона оказалась длиннее, чем можно было подумать вначале. В гостинице он вошел в Facebook, без труда найдя там страницу Доменика. Фотография на его аватарке была забавной — детская картинка из мультфильма, а заставку страницы украшала восхитительная фотография восхода солнца над Килиманджаро, очевидно, снятая им самим с северной, кенийской стороны главной горы Африки. Склоны Килиманджаро были покрыты контрастной, ярко-зеленой растительностью, а на ее вершине лежала величественная снежная шапка, ставшая, правда, в последние годы меньше, чем раньше, из-за глобального потепления. На фоне горы на фото позировал стройный, худощавый туземец с копьем, очевидно, из народности масаи, а также пара жирафов, которые нежно касались друг друга шеями, почти переплетаясь ими. Личных снимков Доменика на его странице было немного, но вполне достаточно, чтобы хорошо представить себе его внешность. У большинства студентов МТИ в соцсетях насчитывалось несколько тысяч друзей или подписчиков, но у Доменика друзей было лишь около двухсот, что даже несколько облегчало задачу. Большинство подписчиков страницы были американцами, но также нашлись и кенийцы. Судя по всему, Доменик серьезно увлекался этнографией — на доступной части его страницы, помимо музыки, больше всего было постов со ссылками на статьи о проблемах коренных народов Африки, а также контакты благотворительных организаций, помогающих им. Было похоже, что Доменик давно не заходил в Интернет — последнюю пару недель по крайней мере. Его друзья в этот период дважды пометили его в каких-то случайных событиях, эти ссылки были вверху его страницы, но он на них никак не отреагировал — не стер их, но и не лайкнул, и не прокомментировал — скорее всего, просто не видел.

Джек разослал письма с просьбой о срочной помощи в поиске Доменика его кенийским друзьям. В течение часа пришло четыре ответа: в трех говорилось, что они ничем не могут помочь. Единственным полезным оказалось письмо, автор которого назвал себя двоюродным кузеном Доменика (в Африке это могло означать любую степень родства, вплоть до полного отсутствия такового). Он написал, что Доменик уехал на изучение какого-то далекого племени на севере Кении, и посоветовал обратиться к его hot chic, как он выразился, — подружке, работавшей в ночном клубе, правда, лишь примерно описав, где этот клуб находится («недалеко от гостиницы «Хилтон Найроби Сентер», в одном или двух переулках»). Подружку звали Кристин, и она была менеджером клуба. Джек в ответ предложил заняться ее поисками вместе вечером, но автор сообщения ответил, что был бы рад, но сожалеет, так как сегодня — extremely busy (очень занят). Джек прислал шутливое изображение стодолларовой купюры. Ответ не заставил себя ждать. Триста, чувак, и ни цента меньше, если тебе это так уж сильно надо, и то только потому, что ты для этого из Америки прилетел. На рецепции гостиницы, где они встретились вечером, он ожидал увидеть подростка, но вместо этого к портье обратился высокий солидный темнокожий мужчина в плаще. Они вместе взяли такси, проехали с десяток кварталов делового центра с небоскребами, свет в окнах которых уже не горел, — в деловых центрах Америки высотки светятся куда дольше, отметил про себя Джек. Наконец они вышли из машины посреди длинной, широкой, но совсем пустынной улицы. Заведение, которое они искали, было стриптиз-клубом, но, к счастью, не борделем, а вполне «солидным» местом — с яркими светящимися вывесками и тремя внушительными охранниками у входа в костюмах, которые досмотрели их столь тщательно, как будто они входили на борт самолета.

В американских стрип-барах на первом курсе колледжа ему с приятелями приходилось бывать. В них были довольно строгие правила — за каждый танец нужно оставлять подошедшей к столику девушке приличные чаевые, но самое главное — к танцовщицам строжайше запрещено прикасаться. Ко всем, кто в азарте хоть на секунду нарушал это незыблемое правило, подходили вышибалы и очень неделикатно выпроваживали из клуба, вплоть до вызова полиции. Выглядело все это предельно фальшиво, поэтому Джек, несмотря на то что у него тогда еще не было постоянной девушки, быстро потерял всякий интерес к таким заведениям. Но в стриптиз-клубе Найроби все было намного фривольнее. Он с его спутником занял столик, ближний к сцене, на которой был установлен шест. В течение часа на нее выходили темнокожие девушки, плотного, но при этом «сочного» телосложения. То, что они исполняли, было совсем не похоже на стриптиз в Америке. Подойдя к шесту, вместо танца они становились в соблазнительную позу и начинали трясти своей задней частью так, что на ней рельефно выделялась сетка из сотни мельчайших мышц. Каждое такое выступление, с небольшими вариациями, продолжалось несколько минут. В первый раз такой танец показался странным, но когда это же самое движение виртуозно повторила третья или четвертая темнокожая девушка кряду, у Джека откуда-то, словно из глубин подсознания, а может быть, из древних африканских генов, рецессивно присутствующих в каждом живущем человеке, вдруг поднялось как цунами и буквально изверглось в мозг чувство такого сексуального желания, что над ним было сложно возобладать. Джек отвернулся от сцены, заказав себе и своему спутнику пива. Как раз в этот момент на сцене появилась девушка, не похожая на тех, кто выступал до сих пор. Она была высокая, и у нее была потрясающая фигура — ничуть не хуже, чем у молодой Наоми Кэмпбелл в клипах девяностых. Она не стала трясти своими прелестями, а с ненарочитой, какой-то неиспорченной, чистой природной грацией сделала серию пластичных, плавных движений вокруг шеста. Джек не мог отвести взгляд от красоты ее телосложения, а когда свет софитов, наконец, как следует упал и на ее лицо, оно тоже оказалось необыкновенно привлекательным, очень юным, с тонкими скулами и блестящими черными, как у газели, глазами. Как только танец окончился, Джек подал девушке знак рукой — он очень захотел, чтобы эта красотка станцевала ему приват-танец. Его спутник, также затаивший дыхание и замерший с бокалом пива в руке, без слов явно одобрял его выбор.

Она взяла Джека за руку и повела в какую-то комнату, в которой музыка из основного зала была едва слышна. В центре комнаты стояла широкая мягкая тахта с высоким балдахином и царил интимный полумрак. Девушка села ему на колени и несколько минут танцевала, постоянно прикасаясь к его телу. Ее фигура, словно вырезанная из драгоценного черного дерева, двигалась идеально в такт музыке, а ее глаза ни на секунду не переставали смотреть прямо в его глаза. Она взяла ладони его рук в свои и провела кончиками его пальцев по возбужденным соскам своей груди. Пожалуй, ничего более эротичного в жизни Джек еще не чувствовал. Он знал, что время приватного танца заканчивается и он с ней уже больше никогда не увидится. И все-таки, без всякой цели, попросил номер ее телефона. Музыка стихла, влажные глаза газели, слегка затуманившиеся во время танца, теперь внимательно вгляделись в лицо Джека. Девушка улыбнулась: «You are very nice…» Объяснила, что им запрещено давать гостям свой номер, но если Джек даст ей свой телефон, то утром она ему обязательно позвонит, приедет в отель, и потом они «весь день будут заниматься любовью». Было это правдой или нет, но Джек подумал, что такого сильного женского соблазна он не испытывал еще ни разу за всю свою жизнь. Но ответил ей что-то уклончиво, в этот момент заглянул охранник, напомнив, что время приват-танца закончилось.

Джек со спутником сидели в клубе еще какое-то время, пока не появилась Кристин. К удивлению, она оказалась белой, хотя и кенийкой по паспорту — ее родители были иммигрантами из Британии, имевшими в Кении собственную кофейную плантацию. Кристин была невысокой пышногрудой энергичной брюнеткой и говорила с почти оксфордским акцентом. С Домеником они встречались уже давно. Сейчас он находился на самом севере страны, в месте, где саванна переходила в пустыню, почти на границе с Эфиопией. Доменик узнал о племени северных масаев, обитавших в засушливой зоне, страдавших от голода из-за неурожая, загрузил свой джип доверху продуктами питания из местного супермаркета и отправился в эту деревню. От Найроби на джипе по гравийным дорогам туда нужно было добираться два дня в хорошую погоду и минимум три, если дорогу в некоторых местах размыло. На связь он с тех пор не выходил, так как в этом районе даже не было сотового покрытия. Впрочем, в таких случаях Доменик всегда брал с собой спутниковый телефон, номер которого Кристин любезно продиктовала.

Утром, во время их разговора, самым сложным было объяснить, зачем он отправился через полмира ради какого-то старого ноутбука. Голос Доменика звучал удивленно и настороженно. Джеку пришлось сказать, что он отдыхает в Кении и Танзании ради сафари по национальным паркам Масаи-Мара и Серенгети, где всего за неделю до этого можно было увидеть одно из самых грандиозных представлений живой природы в мире — «великую миграцию». Многомиллионные стада антилоп переходят через реку, чтобы добраться в конце засухи до зеленых пастбищ. Возле реки, прямо на склоне холма, их поджидают изголодавшиеся хищники — львы, леопарды, гиены. Но главная опасность таится в мутной воде, где свою добычу с нетерпением ждут полчища крокодилов. В разгар великой миграции можно сделать самые драматичные фотографии живой природы Африки, когда вода в реке становится красной от крови множества антилоп, причем особенно самых молодых, неопытных особей. И все же более девяноста девяти процентов популяции антилоп спасается, так как переходят через реку быстро и огромным стадом, что оказывается более чем достаточным для выживания их вида в целом.

Интерес к компьютеру Дона Джек объяснил наличием в нем программы для их проекта, которую Дон, по трагической случайности, не успел заархивировать на сервере. Доменик подтвердил, что ноутбук у него, а также дал совет — не пытаться добраться к нему по почти непроходимому бездорожью, а прилететь на самолете.

Рейс местных авиалиний летал каждый день. Небольшой самолет мест на тридцать напоминал старую сельскохозяйственную технику для опыления полей, летавшую на малой высоте, а лопасти его винтов казались частично проржавевшими. Салон был почти пустой, но когда это корыто с крыльями мягко приземлилось на короткую, пыльную полосу на расчищенном от кустарников куске земли, Джек обратил внимание, что в обратную сторону на том же маленьком аэродроме без здания аэровокзала выстроилась длинная очередь желающих добраться в столицу — казалось, что мест в самолете для всех них не хватит. Некоторые женщины — яркой внешности, в несуразно цветастой одежде, соответствовавшей их представлениям о моде и стиле, стройные, как и большинство молодых кениек, имели огромные, на взгляд западного человека, почти безобразные дыры в ушах — в них была вырезана примерно половина от всей мочки уха. Еще у одной женщины, уже в солидном возрасте, на ее длинную, вытянутую, как у жирафа, шею было нанизано несколько широких медных обручей — вероятно, она принадлежала к народности мурси, с юга Эфиопии.

Деревня масаев, куда уехал Доменик, находилась всего километрах в двадцати от аэродрома. GPS в смартфоне Джека принимал сигнал спутников, и у него даже мелькнула мысль пройти путь пешком — часа четыре бодрой ходьбы по проселочной колее, не больше. У него с собой был рюкзак с водой и снеками, на ногах — удобные треккинговые ботинки. На всякий случай он спросил об этом служащего аэродрома, пожилого темнокожего абиссинца. Тот сначала посмотрел на странного белого с удивлением, а затем засмеялся, обнажив свои редкие, желтоватые зубы. На английском он говорил быстро, но с акцентом и делая много ошибок.

— Белый мистер хочет шутить. Идти пешком — да, да, это хорошо. Станете вкусным обедом для льва, он сейчас, во время засухи, как раз сильно хотеть есть. Да-да, если льва — это хорошо, потому что эти мерзкие гиены будут грызть вас намного медленнее и больнее…

На рынке местной деревушки, подкрепившись парой больших сладких плодов манго, Джек нашел водителя ржавого внедорожника, который запросил за поездку четыреста долларов, понимая, что у белого американца такие деньги явно водятся, а другого выхода у него нет. Не без труда сбив цену до трехсот, Джек сел в кабину с потемневшей обивкой, пахнущей потом и чесноком. Дорога была ужасной, но зато водитель оказался общительным, всю дорогу охотно делясь секретами психологии отношений с африканскими женщинами. Джек из вежливости слушал и кивал, в какой-то момент обратив внимание на двух необычных мух, все это время спокойно летавших по салону. Они были чуть удлиненными и совершенно прозрачными.

— Мухи цеце. Вообще-то их много на юге, а здесь они появляются редко — только в это время года.

Водитель притормозил и придавил обеих мух пальцами о стекло. Джек знал, что укус мух цеце вызывал фатальную сонную болезнь, в прошлом уносившую в Африке миллионы человеческих жизней каждый год.

— Бояться не надо. Сейчас эти мухи не опасны, как были когда-то. У моего прадеда от них вымерла целая деревня. Люди сначала переставали спать, затем становились злыми, ругались и дрались друг с другом, а потом шли домой, ложились и засыпали на неделю. Когда их пытались будить, они просили их не трогать и спали дальше. Потом в какой-то момент у них начиналась лихорадка, и еще через день они умирали. Но сейчас таких случаев в деревнях почти не бывает. Куда хуже, чем эти мухи, комары, малярия. У меня от нее недавно умер маленький племянник. Я сам болел малярией в детстве и чуть не умер. Потом я еще переболел ею пять раз. Но каждый раз было все легче. Когда я болел ею в последний раз, этой весной, я был в поле и даже не прекратил работать, только на ночь принял таблетку хинина. Осторожно!!!

Водитель резко ударил по тормозам. Джека, слегка задремавшего под мерный рассказ водителя на переднем сиденье, резко тряхнуло, и он, не пристегнутый, ударился лбом о лобовое стекло — к счастью, не сильно.

— Бегемот. Эти черные туши всегда неожиданно перебегают дорогу. И они вообще не боятся машин. Нам повезло, что мы разминулись с этой тварью. Опаснее бегемота зверя нет.

— А как же львы, леопарды?

— Львы нападают на людей, только если они голодны или ранены. А если человек — это воин-масай, в красной одежде, высокий, с копьем в руках, — то лев унесется прочь от одного его вида, как до смерти испуганная домашняя кошка. Леопард — ночной зверь. Днем спит в тени, в листве, на дереве. Этот зверь еще благороднее и привередливее, чем лев. Человеком он просто побрезгует. А бегемот — самое злое животное. Затопчет любое животное размером меньше него самого только ради забавы.

— А слоны?

— Слон — это самое умное животное. Они — как люди, даже хоронят своих. Слонов надо уважать, и тогда они тебя не тронут.

Средняя скорость движения по разбитой грунтовке, то и дело превращавшейся в бездорожье, была очень низкой, но часа через два они все-таки достигли нужной деревни. Она была небольшой — всего тридцать или сорок низких круглых хижин, а посреди — некое подобие центральной площади. Рядом с ней находился огороженный загон, в котором лежали или сидели штук десять коров, тощих, как скелеты. Джек заметил вдали нескольких высоких худых мужчин в красной одежде. Около костра сидели две юные, но уже вполне созревшие девушки, одетые только в некое подобие юбки, скорее напоминавшей набедренную повязку. Груди были маленькими, но упругими на вид, в их сильно проколотых ушах висели целые гроздья разноцветных сережек, а руки и плечи частично покрывали татуировки. При приближении Джека громко залаяли собаки. Подойдя к мужчине, сидевшему недалеко от девушек (про себя отметив, что в этой стране даже коренные жители, к счастью, говорят по-английски), Джек сказал, что ищет Доменика из Найроби. Мужчина едва поднял голову — так, словно белые американцы только и делают, что ниоткуда появляются в этой дикой глуши, — и махнул рукой в сторону одной из хижин на краю деревни, почти скрытой за деревьями, у самого гребня небольшого холма. Джек направился туда и вскоре почувствовал, что кто-то крепко схватил его за руку. Это был невысокий подросток с коротким ежиком волос на голове и резко выступающими костями плечевых суставов. Он держал в руках плетеные побрякушки. Когда Джек покачал головой и мягко отстранил его, тот, с трудом выговаривая английские слова, стал тыкать в него чем-то. Это был большой зуб-резец льва на нитке.

— Двадцать долларов, маса. Всего двадцать. Это приносить большую удачу охотнику.

Джек отдал банкноту мальчику, положив сувенир в карман, но уже через минуту пожалел об этом. Только что пустынная, тихая улочка между хижинами вдруг наполнилась кричащими, атакующими его мальчиками, тыкающими в него предметами для продажи. Их было человек шесть, через минуту стало больше десяти. В конце концов Джеку пришлось уже кричать на них во весь голос, чтобы они оставили его в покое.

На шум вышли несколько взрослых, и одним из них был Доменик, которого Джек узнал по городской рубашке, полурасстегнутой, с обвязанными вокруг тела краями, и очкам в толстой оправе. Тот тоже понял, кто перед ним.

— Эй, здорово, брат. С приездом. Я попрошу, чтобы тебя встретили как подобает.

По древнему обычаю масаев, всех дорогих гостей деревни, уставших с дороги, которым надо было восстановить силы, угощали деликатесом: приводили самую крупную корову, надрезали ей яремную вену на шее и подставляли чашу. Она наполнялась горячей булькающей кровью животного буквально за несколько секунд, после чего рану на шее коровы залепляли чем-то похожим на кусок жевательной смолы и отводили ее обратно в стойло. Сама корова при этой процедуре ни на миг не теряла свой спокойный, даже сонный вид. Джек смог лишь пригубить этот кровавый напиток, кивнул в благодарность, после чего передал чашу кому-то из подростков, который проглотил ее содержимое несколькими жадными глотками. В хижине его угостили суховатыми, почти безвкусными мучными лепешками, которые он запил теплым молоком.

— Дела здесь идут не очень хорошо, брат. Засуха — самая сильная за последние лет пятнадцать. Если бы не еда, которую я привез, самые маленькие дети уже начали бы умирать от голода. Местные ждут дождя уже больше недели, но он все не начинается.

— Доменик, я приехал за компьютером Дона, о котором мы говорили по телефону. Он у тебя? Мне можно его взять?

— Да без проблем, бро. Он валяется где-то на дне моего багажника. Правда, этим утром я одолжил мой джип до завтрашнего дня одному из местных, которому надо было срочно отвезти ребенка с лихорадкой в больницу. Он вернется завтра утром. Тебе придется подождать. В деревне есть несколько пустых хижин — охотники ушли на много дней в саванну, чтобы добыть хоть какое-то мясо для детей и женщин. Выбирай для ночлега любую.

Солнце еще не зашло за горизонт, но ноги Джека после нелегкого дня уже подкашивались от усталости, и он поплелся в первое попавшее жилище, стоявшее прямо под кроной раскидистого зонтичного дерева. Внутри хижины было темно, немного сыро, стоял неприятный затхлый запах, но зато кровать была широкой и довольно мягкой. Джек не раздеваясь лег на нее, закрыв глаза. События последних дней, словно фильм на сильно ускоренной перемотке, пронеслись перед его взором. Они были похожи на длинную, темную, вьющуюся ленту, которая все еще не распуталась до конца. Тревожный вопрос — а вдруг в этой злосчастной папке на компьютере завтра не окажется ровным счетом ничего интересного, — словно повис в воздухе, оставаясь без ответа.

Джек уже почти уснул, но что-то не давало ему отключиться, как бы сильно его организм к этому ни стремился. Внезапно он услышал где-то в дальнем углу хижины громкий, ясный и потому весьма странный шорох, после чего последовал звук, напоминающий то ли свист, то ли шипение мяча, из которого резко вышел воздух. Джек насторожился. Было почти ничего не видно. Он включил фонарик, встроенный в смартфон, к счастью, еще не до конца разряженный. На мгновенье показалось, что та темная лента, о которой он думал, лежа с закрытыми глазами, теперь вдруг материализовалась и шевелилась в углу. Разница заключалась в том, что эта лента, которую он теперь видел более отчетливо, была не черной, а серо-темно-голубой и слегка блестящей и уж точно не тонкой, а весьма массивной. Джек вскочил с кровати. Лента метнулась в сторону дверного проема, часть ее выпрямилась вверх, встав в атакующую стойку высотой в полметра. Темные глаза адской рептилии поблескивали, не мигая, в свете фонарика телефона, раздвоенное жало словно ощупывало или пробовало на вкус воздух. Снова раздалось шипение — на этот раз уже куда более громкое и устрашающее. Джек в детстве читал о змеях и понял, что перед ним была самая страшная змея Африки — черная мамба. Яд от ее укуса оказывал мощное паралитическое действие, и без быстрой инъекции антидота человек неминуемо умирал от него в страшных судорогах в течение двух часов. Помимо очень токсичного яда, характерного и для многих других африканских змей, черная мамба, в отличие от остальных, была еще и крупной, сильной змеей, обладая агрессивным темпераментом, нередко нападала на людей, ничем ей не угрожающих. Джек понял, что через секунду змея сделает выпад в его сторону. Он вскочил на кровати на ноги и отпрыгнул вбок. Черная смерть сжалась в пружину и буквально выстрелила своим телом туда, где Джек находился менее секунды назад. Он поднял голову и увидел, что вдоль потолка хижины проходит толстая деревянная балка, а на стене под потолком есть небольшое окно. Он подпрыгнул, схватившись за балку руками, подтянулся на ней и, с трудом дотянувшись до окна, стал громко звать на помощь. Змея продолжала делать один за другим все более остервенелые выпады над опустевшей кроватью — она обладала слабым зрением, но зато имела превосходное обоняние, реагируя не на его движения, а на запах пота Джека, успевший слегка пропитать одеяло. На крики Джека прибежали двое масаев, вооруженных длинными деревянными пиками. Открыв дверь и увидев змею, один из них стал сильно бить своей палкой змею по хвосту, оставаясь на приличном расстоянии от нее, чтобы отвлечь ее. Когда мамба развернулась и рывком выползла из дверного проема хижины, второй масай стал изо всех сил бить ее концом своего длинного шеста по голове. Борьба длилась некоторое время, огромная змея шипела, извивалась и пыталась укусить палку, но в итоге осела, затихла, став похожей на неподвижный широкий, запутавшийся в траве, садовый шланг. Змеиное мясо считалось у аборигенов деликатесом, но сам образ черной мамбы был овеян таким ужасом, что масаи, не думая, сложили ее труп на кусок брезента и унесли за пределы деревни.