Мировое правительство Белл Алекс

Глава 10

Побег

Цюрих, офис юридической компании Herzog, Lebeuf & Stein,

наши дни

— Это дело — крайне непростое. Но мы все-таки готовы за него взяться. Нам очень поможет, если вы расскажете все по порядку, не опуская никаких важных подробностей. Даже если они носят… (здесь адвокат сделал паузу) достаточно щепетильный, личный характер. Мы подписали с вами соглашение о конфиденциальности. Для юристов, тем более здесь, в Швейцарии, соблюдение клиентской тайны — нерушимый, священный закон деловой практики. Хотите кофе? Признаться, вы неважно выглядите: вам лучше немного расслабиться и прийти в себя. — Вернер Херцог, старший партнер одной из самых уважаемых юридических фирм Цюриха, чья история насчитывала более ста лет, скрестив руки на груди, в безупречном синем двубортном костюме, сшитом на заказ, стоял посреди своего кабинета, с участием и некоторым сочувствием глядя на своего нового клиента. Им был молодой человек, сидевший в помятой футболке и потрепанных джинсах напротив него на просторном кожаном диване.

Юридическая фирма специализировалась на вопросах международного налогообложения, а также оказывала приватные услуги частным лицам: комплексную поддержку в самых запутанных деловых и даже просто жизненных ситуациях. Разумеется, такого рода ее услуги были по карману только очень состоятельным клиентам, как правило, бизнесменам международного масштаба. Компания вот уже более полувека снимала один и тот же офис — два верхних этажа просторного здания в начале Зеефельдштрассе, в самом центре Цюриха. Из ее окон было видно богато декорированное неоклассическое двухэтажное здание Оперного театра, украшенное бюстами Моцарта и Вагнера. Ниже по улице, за перекрестком, располагались офисы самых известных международных юридических фирм. Однако на здании, где располагалась Herzog, Lebeuf & Stein, никаких вывесок не было — со стороны оно было, скорее, похоже на элитный жилой дом с охраной и кнопками вызова жильцов у главного входа. Такова была политика некоторых, самых старинных швейцарских юридических контор, а также банковских домов: реклама для них была совершенно излишней. Просто так, с улицы, без тщательнейших рекомендаций, попасть в них было невозможно. Это был бизнес только для «своих людей» — разумеется, весьма состоятельных.

— О том, как вашего друга и партнера задержали в аэропорту, я уже знаю. Мои зарубежные коллеги прислали мне сегодня утром пакет документов, где в том числе указано, какой ему, по всей вероятности, планируется вынести обвинительный приговор. Пока ничего хорошего его не ждет, к сожалению. Даже несмотря на активное вмешательство канадской консульской службы, которая уже второй день делает для него все, что в их силах. Но о вашем друге поговорим позже.

Джек чувствовал себя совершенно разбитым. В голове события последних дней перемешивались, а от страха за судьбу друга к горлу иногда подступали легкие приступы тошноты.

— Честно говоря, я не знал, что делать в первые минуты. Хотелось вцепиться в Билла и сказать полицейским, что я его не отпущу, мы отправимся в следственный изолятор вместе. Но это было глупо, кроме того, я даже не успел перекинуться с ним и парой слов. Такое ощущение, что вся эта сцена с задержанием в аэропорту была спланирована заранее и разыграна как по нотам.

— Возможно. Вы и ваш партнер сейчас — весьма интересные фигуры для многих, включая правительства целого ряда стран. Однако юридически доказать это никак невозможно. Надо действовать другими методами. Но все-таки расскажите, что было потом.

— Мы с Шерон взяли такси в отель. Несколько минут она держалась спокойно, но потом, когда мы сели в машину, с ней случилась истерика. Она пошла красными пятнами, билась в конвульсиях, сидя рядом со мной на заднем сиденье, и все время говорила, что хочет как можно скорее убраться отсюда обратно домой и о том, что это она во всем виновата — ведь это она познакомила нас со Сьюзен, из-за которой мы и полетели в Таиланд. Я даже хотел вызвать ей врача, но, как только мы вышли из такси, она снова взяла себя в руки.

— Объяснимая реакция. Кому вы позвонили первому?

— Разумеется, Ван Куну. Это же он нас опекал с первого шага в Сингапуре. Его слова сразу после нашего прилета о том, что нам захочется остаться здесь навсегда, теперь, в отношении Билла, приобрели другой смысл. Я сделал ему несколько звонков — но он перезвонил мне не сразу. Сухо посочувствовал и сказал, что действия таможенных властей не входят в сферу его компетенции. Когда я начал на него кричать, он смягчился и пообещал перезвонить позже. Около восьми вечера сообщил, что смог организовать на завтрашний вечер встречу с премьер-министром и что эта встреча может помочь Биллу. И еще он просил пока не поднимать особой шумихи. Я проверил в Интернете несколько главных сингапурских лент новостей: о задержании иностранца с наркотиками в аэропорту нигде не было вообще ни слова, хотя времени прошло достаточно, а эта новость была сенсацией и должна была быть везде, вплоть до выпуска национальных теленовостей. Но казалось, будто ничего такого и не произошло.

— В тот вечер вы еще с кем-нибудь общались?

— Позвонил моей подруге в Бостон, сказал ей, что у меня было предчувствие, что по прилете из Бангкока в аэропорту произойдет что-то нехорошее. Она ответила, что у нее было такое же предчувствие в отношении всей нашей поездки в Азию, но она все равно не стала нас отговаривать. Потом ко мне в номер зашла заплаканная Шерон, мы пропустили по бокальчику виски. Попытались разыскать координаты той самой журналистки Син, передавшей посылку, — Шерон запомнила ее фамилию на бэйджике, еще когда та пыталась взять у нас интервью в холле отеля. Оказалось, что журналистка с таким именем и фамилией в тайских новостных агентствах работает только одна: пожилая дама лет шестидесяти, которая постоянно ведет передачу о секретах тайской кухни. Молодой девушки-журналистки с похожей на ту стерву внешностью мы не нашли. Еще мы позвонили в канадское посольство. Там уже никого не было, но я нашел доступ к международной дипломатической базе данных, и мы дозвонились до посла на мобильный. Он, кажется, был навеселе, но обещал прямо с утра взяться за это дело. И также подтвердил, что крайне странно, что об этом не было ничего в вечерней прессе.

— Ну что ж, я думаю, тайская журналистка — это одна из нитей к разгадке. Ее розысками мы уже занимаемся. А кстати, что было с вашими номерами в гостинице «Марина Бэй»? Их по-прежнему оплачивали? Ведь это — почти тысяча евро в сутки, не такая уж и мелочь.

— Нас всех на следующий день по плану должны были переселить в гостевой кампус Сингапурского университета. Ребят из биологической группы переселили утром, но мой номер и почему-то также номер Шерон оказались продлены еще на два дня. Я даже не знаю, кто это решил. Наверное, Ван Кун, но мы с ним это не обсуждали. Да, еще мы тем вечером хотели зайти в номер к Биллу, взять его вещи, но на рецепции нам сказали, что его номер сейчас находится на уборке. Нам дали карточку от него только в девять вечера, мы зашли туда в присутствии двух менеджеров гостиницы, но кроме одежды Билла никаких вещей там не было, хотя я точно знаю, что там должны были остаться один или два его запасных ноутбука, которые он всегда берет с собой. Мы заявили о пропаже, но менеджеры только пожали плечами.

— Во сколько состоялась встреча с премьер-министром? И где? Вы сами туда добрались?

— Вечером следующего дня. Но до этого я был в Биополисе, виделся со Сьюзен Макдоннел.

— Она была в курсе происшедшего?

— Она сказала, что ей сообщили из Министерства образования утром. Я не думаю, что она в этом всем как-то замешана.

— Вообще-то, это именно она предложила вам слетать в Таиланд. Или вы думаете, что это просто совпадение? Знаете, двадцать лет юридической практики отучили меня верить в случайности. Хотя, впрочем, я не настаиваю на ее причастности, это лишь версия. Что она вам сказала?

— Она спросила меня, как я провел время в Таиланде.

— Ав чем все-таки была цель вашей поездки туда?

— К сожалению, этого я не могу вам рассказать. Это не мой секрет. И к делу Билла это точно не относится. Я ездил в Таиланд в том числе по просьбе моего отца, узнать некоторые подробности о возможной новой крупной инвестиции его банка. Билл был со мной просто за компанию.

События следующего дня Джек помнил поминутно. Большую часть утра он провел в Интернете, общаясь со знакомыми из MIT. Происшествие с Биллом стало темой дня в университете, дело дошло до руководства, которое пообещало сделать запрос по вашингтонской дипломатической линии. Днем он решил немного пройтись по центру города, лишь бы не торчать в отеле, а оттуда пошел пешком в Биополис. Как назло, в это время грянул тропический ливень — как всегда неожиданно. Только что была душная, стоячая жара, без единого облачка на небе. Но вдруг подул ветер, небо потемнело, а еще через пару минут столбы воды с градом буквально били прохожих по головам. Температура резко упала, дождь стоял стеной. Джек заметил, что никто даже не стал доставать зонтики: потоки воды и ветра сломали бы их в считаные секунды. Большинство людей поспешили в укрытия, а те, кто остался на улице, разулись, надели прозрачные водонепроницаемые плащи, у кого они были. На Джеке не осталось ни одной сухой нитки. Когда он появился в Биополисе, охрана осмотрела его с некоторым удивлением.

Сьюзен в своей лаборатории выглядела еще более взволнованной, чем в прошлый раз. Она снова нервно курила — но в этот раз уже не электронную сигарету. Она сразу предложила Джеку горячий кофе, и он с радостью выпил две чашки.

— Поверь, я здесь ни при чем. Наверное, кто-то просто воспользовался вашей поездкой. Вам точно так же могли бы подбросить опиум в гостиничный номер в ваше отсутствие: результат был бы тот же. Но это было бы уж слишком грубой, топорной работой. Кстати, с внутренней части шкатулки стоит взять образцы ДНК: если тот, кто сделал в ней тайник, не протер ее затем изнутри, мы можем вычислить преступника по национальной базе данных ДНК — если этот человек был из Сингапура, конечно.

— Думаю, это скорее сделал кто-то из местных. Сьюзен, мы побывали в Центре, общались с Шенкелем, и у меня остались тягостные впечатления. Но главный вопрос, конечно, в другом. Кто вообще придумал сделать такую «резервацию» с таким количеством «подопытных» людей?

— Это грандиозный проект, за которым с самого начала стояли люди, которые находятся выше любых правительств. Медицина — один из самых крупных и высокодоходных бизнесов в мире. И при этом он каждый год все быстрее растет, и конца этому росту, как ты понимаешь, не будет. Через десять-двадцать лет вся нефтяная индустрия покажется мелкой и скучной по сравнению с медициной. Те, кто имеет доступ к возможности быстрого тестирования новых лекарств на людях, всегда будут на шаг впереди конкурентов. А ты знаешь, какова цена того, чтобы зарегистрировать в FDA всего лишь одно лекарство хотя бы на месяц раньше других? Цена компании, выигравшей в такой гонке, взлетает с сотен миллионов до миллиардов долларов, а тот, кто хоть немного отстал, не стоит ничего, только убытки от зря проведенных в течение нескольких лет исследований. Я никогда не вдавалась в то, кто на самом деле те люди, которым принадлежит огромная часть пирога всех мировых богатств. Могу лишь догадываться и думаю, что медицина — не единственная область их интересов. Понимаю только, что с ними лучше вообще не иметь дела.

— Я могу подробно рассказать обо всем отцу?

— Для меня важно, чтобы инвесторы потом не устроили скандал на весь мир. Помнишь велосипедиста Лэнса Армстронга? В начале двухтысячных его, победителя бесчисленных гонок, называли гордостью Америки, за рекламные контракты с ним корпорации буквально дрались. А потом обнаружилось, что он принимает допинг. В один миг он из гордости Америки превратился в ее позор. И это несправедливо, так как очень многие спортсмены мирового уровня принимают запрещенные препараты. Лэнс попался только потому, что его подставила крупная фармацевтическая компания, с которой он отказался заключать рекламный контракт. Поверь, я знаю, о чем говорю: давно, сразу после окончания университета, я работала в команде врачей на сиднейской Олимпиаде. Была такая бегунья, Мэрион Джонс, взяла тогда все золото на коротких дистанциях. Колола себе стероидный допинг как лошадь — по несколько раз в день: мы очень боялись, что ее сердце может отказать прямо на дорожке, на глазах у всего мира. Спустя пару лет она тоже попалась, и тоже по глупости: выступила на коммерческих соревнованиях в конце сезона не под эгидой национального легкоатлетического комитета. Там-то впервые и взяли ее настоящую пробу. Одним словом, и в спорте, и в фармацевтике от славы до позора — маленький шажок. Я — честный ученый, дорожу своей репутацией, она для меня важнее денег. Если общественность узнает, что моя лаборатория все эти годы ставила опыты на людях в самом крупном в мире, совершенно незаконном Центре исследований, я и мои работы навсегда попадут в черный список. Мне не разрешат больше заниматься наукой; в глазах общества мое имя встанет в ряд с какими-нибудь нацистскими «докторами». Поэтому я пока не тороплюсь регистрировать патенты в США и Европе, как бы сильно на меня ни наседали.

— Чем может помочь отец?

— Владельцы его банка JP Morgan — как раз из тех людей, о которых я говорила. Они не только знают о Центре, но и совершенно точно — одни из тех, кто «курирует» его. Я готова продать банку результаты всех моих исследований, но я хочу, чтобы этот Центр либо был закрыт, либо, наоборот, каким-то образом приобрел официальный международный статус. Это мое условие сделки.

— Хорошо, я передам это. Но сейчас меня беспокоит ситуация с Биллом. Что они собираются с ним делать? Вы можете по своим каналам как-то помочь? Вы же здесь очень известный человек.

— Понятия не имею, в моей практике не было ничего подобного. Но если я тебе понадоблюсь, я лично и моя лаборатория — всегда в твоем распоряжении.

Джек вернулся в гостиницу, куда через какое-то время за ним заехал правительственный лимузин. Но на этот раз его не повезли ни в отель «Раффлз», ни в офис премьер-министра на главной улице города. Вместо этого автомобиль около часа ехал куда-то на север, остановившись, наконец, в унылом районе с промышленными зданиями и эстакадами старой, проржавевшей надземной железнодорожной линии. Здесь находилось здание Министерства обороны, частью которого была Служба национальной безопасности. Джека пригласили в часть здания со странной вывеской: «Агентство психологической защиты». Как он позже узнал, это подразделение было составной частью национальной концепции «Всеобщей обороны». Агентство отвечало в целом за стойкость морального духа граждан страны, их готовность мужественно переносить кризисы — от личных до национальных. Но со стороны это странное название, скорее, напоминало о тайной полиции или даже о «Министерстве правды» из бессмертного романа Оруэлла. Встретивший его чиновник выглядел как типичный пожилой китаец неопределенного возраста. Он учтиво поинтересовался, успел ли его гость пообедать, а узнав, что нет, предложил спуститься в столовую, где им накрыли стол в отдельном уютном помещении, принесли большие тарелки острого супа с лапшой и ароматный зеленый чай. Китайский чиновник, прищурившись, некоторое время молча внимательно изучал своего визави.

— Джек, премьер-министр сейчас на важной конференции, и он попросил меня вместо него встретиться с вами. Мы очень сожалеем о том, что произошло с вашим другом. Честно говоря, я удивлен этим происшествием — в Азии даже маленькие дети отлично знают, что в самолет нельзя брать никакие предметы от малознакомых людей. — «Ну вы-то все равно на это рассчитывали», — едва не ответил ему Джек, но вовремя осекся.

— Зачем вы меня пригласили? Вы ведь прекрасно понимаете, что мой друг — не наркодилер, и это произошло либо по случайности, либо это все — подстроенная провокация.

— Что это было — решит суд, где-нибудь через пару месяцев. Сейчас все, что можно сделать, — это обеспечить вашему Другу комфортное содержание и доступ к компьютерам и Сети, чтобы он мог продолжать свою работу. Кстати, он держится молодцом.

— Я не понимаю, что вам надо от меня?

Джек уже с трудом удерживал контроль над собственным голосом. Хотелось выплеснуть лапшу в лицо этого агента, чья подчеркнутая вежливость была, по сути, изощренным хамством. Тот лишь колко улыбнулся:

— Да нет же, понимаете. Вы очень хорошо все понимаете.

Джек вздохнул, вынул из нагрудного кармана ручку с логотипом MIT и небольшой блокнот.

— Мой смартфон вы попросили оставить на входе, у охраны. У меня осталось только это. Я слушаю ваши условия.

— Это не условие, зачем же так. Просто нужен ваш… жест доброй воли. Вы ведь хотите помочь другу, попавшему в беду. Нам нужно, чтобы вы уговорили мистера Хавличека поделиться с нами информацией. Нам необходимо понять, как работают эти ваши коды и пароли с длинными простыми числами. Простите, я изучал информатику в университете, но все-таки не очень хорошо в ней разбираюсь. Но вы меня, безусловно, поняли.

— Это бессмысленно. У Билла в компьютере нет кодов и паролей, и он скорее всего, не помнит их наизусть, на память. Он, конечно, может рассказать вам общий принцип, но это вряд ли поможет.

— Простите, Джек, я вас совершенно не понимаю.

— Когда мы были в Таиланде, я знал, что с Биллом что-то скоро должно произойти. Мы жили с ним в Бангкоке в одном номере. Когда я понял, что он до утра не планирует возвращаться со своего романтического свидания, я зашел в его компьютер и стер оттуда нашу программу. Естественно, несколько ее копий сохранились в надежных местах. Билл об этом, кстати, еще даже не знает. Так что вы зря его мучаете. Единственное, что он может сделать, — попытаться написать весь этот огромный код заново. Но на это уйдут многие месяцы, и к тому же для этого понадобятся квантовые компьютеры со специальным программным обеспечением. А в Сингапуре таких нет.

Чиновник мучительно напрягся, пытаясь понять, не блефует ли его собеседник.

Джек действительно отчасти блефовал: Билл, с его гениальными способностями мог бы восстановить программу не за многие месяцы, а недели за три. Если бы, конечно, захотел. А в качестве квантового компьютера можно было бы использовать суперкомпьютер в Шанхайском университете, с которым несложно связаться отсюда с помощью «облачных» технологий. Но все остальное было правдой: он действительно стер с ноутбука Билла все коды и пароли к программе, а затем еще и отформатировал его жесткий диск специальной программой, после которой восстановить на «железе» уже ничего невозможно.

Наконец, после долгой паузы чиновник приподнялся и четко произнес:

— В таком случае нам придется задержать и вас тоже.

— На каком основании?

— Вы и ваша программа представляете угрозу национальной безопасности, и не только нашей страны. Вами также сильно интересуются спецслужбы Китая и еще нескольких государств. Конкретную статью правонарушения, я думаю, следственные органы смогут сформулировать.

Джек на угрозу внешне никак не среагировал. Он сделал паузу, щелкнул своей авторучкой и неожиданно громко произнес:

— Господа, вы все слышали и зафиксировали. Мне угрожают тут на ровном месте.

Увидев изумленный взгляд чиновника, он пояснил:

— Простите, я вас не предупредил. С того момента, как я вынул эту ручку, началась прямая трансляция нашего разговора в эфире. К нам подключились сотни студентов трех кампусов университета, две бостонские юридические фирмы, которые готовы немедленно передать материал в прессу и спецслужбы. Это будет скандал на государственном уровне. Вас, безусловно, снимут с должности: кому-то же придется за все это ответить. Впрочем, у вас есть еще несколько секунд, чтобы сказать, что все, что вы только что тут наговорили, было просто шуткой.

На конце ручки было что-то вроде украшения из стекла. Джек направил кончик на собеседника:

— Видите, здесь не только запись звука, но еще и видеокамера — самая миниатюрная, какая только бывает. Эту ручку сделали в нашем университете в прошлом году выпускники отделения микромеханики.

Джек снова немного блефовал: на самом деле трансляцию смотрел лишь десяток его приятелей из кампуса, которых он предупредил сегодня утром. Но она записывалась, и ее действительно было несложно быстро передать в любые компетентные органы или прессе.

Чиновнику словно стало душно. Он полностью «потерял лицо», успев невнятно пробормотать лишь что-то вроде благодарности за уделенное ему время. Джек встал и направился к лифту. Никто до самого выхода на улицу его не остановил, телефон также беспрекословно вернули. Самый опасный момент его плана, к счастью, окончился благополучно. Через мобильное приложение он вызвал такси и довольно скоро оказался в отеле. Теперь оставалось только добраться до аэропорта. Он забронировал билеты на ночной рейс во Франкфурт. Оттуда можно было добраться в любую точку мира в зависимости от обстоятельств. Он позвонил Шерон, предложил ей лететь тоже, но она отказалась, сославшись на работу ее биологической команды.

Все эти события Джек изложил швейцарскому адвокату, умолчав лишь о разговоре со Сьюзен.

Вернер Херцог вот уже час слушал рассказ Джека, но не мог понять, как же так могли сложиться обстоятельства и почему этот молодой человек, вопреки всему, сейчас спокойно сидит в его кабинете. Или ему необыкновенно везет, или есть что-то, чего они оба до конца не понимают.

— В отеле я спустился поужинать, во время еды долго разговаривал по зашифрованной линии с Дайаной, которая успела передать запись нашей встречи в министерстве в одну из адвокатских контор, и еще с несколькими приятелями. За соседними столиками были люди, которые, как мне показалось, старались подслушать мои разговоры. Где-то через полтора часа я вернулся в номер, был уже вечер, и я начал собираться в аэропорт. И здесь я обнаружил, что кто-то был в номере: пропал мой ноутбук и еще несколько вещей, хотя, когда я уходил на ужин, все было на месте. Вызывать управляющих было бессмысленно. Более того, я отчетливо понял, что силовики, вероятно, посовещались, получили «добро» сверху и за мной самим должны скоро прийти. Скоро — это максимум полчаса. Я понял, что надо бежать.

— Вы считаете, что вам физически грозила опасность?

— Скорее, это была опасность оказаться тем же вечером в том же месте, что и Билл.

Джек попросил еще чашечку кофе со сливками. События того вечера снова взволновали его.

— Я не упомянул, что перед тем, как днем попрощаться со Сьюзен, я скачал на ее телефон приложение скайпа с нашей зашифрованной линией. Чтобы мы могли в будущем общаться с ней так, чтобы никто не только не мог прослушать разговор, а даже сам факт нашего звонка не фиксировался телефонной компанией: на распечатке значился бы абонент со случайным номером. Я думал, что возможность приватно общаться со Сьюзен пригодится моему отцу, но она понадобилась мне, в тот же самый день…

Сьюзен не удивилась звонку Джека и его просьбе о помощи. Она попросила десять минут и посоветовала ему покинуть гостиницу, оставив там все свои вещи. Кроме смартфона, на котором была установлена функция отключения слежения станции за номером. Он мог пользоваться телефоном, не опасаясь, что его отследят по сигналу: координаты его GPS обрезались специальной программой на третьем знаке после запятой. Таким образом, было невозможно увидеть конкретную точку где он находился: его местонахождение определялось расплывчатым кругом диметром в несколько километров. Максимум, что можно было определить, даже обладая мощным арсеналом спецслужб, — лишь в каком районе города он находится. Джек знал, как сделать так, чтобы обрезать свои координаты до первого знака после запятой: чтобы круг расплылся на сотню километров. Но для этого нужно было влезть внутрь кода операционной платформы, это была задача на несколько часов работы, которых у него сейчас точно не было.

Сьюзен перезвонила довольно быстро. К этому времени Джек успел позвонить на рецепцию, заказав ужин к себе в номер через час, заодно спросив, не слишком ли сейчас много народа в бассейне на крыше. Если за ним придут в течение получаса, они решат, что тот скоро вернется в номер, и какое-то время прождут: он выиграет как минимум дополнительные четверть часа. Затем они, возможно, поднимутся наверх и будут искать его в толпе плавающих на фоне иллюминации ночного города еще минут десять. Затем они запросят видеозаписи коридоров, но и это им быстро не поможет. В огромной высотной гостинице была запутанная система из множества лифтов: отследить, кто на каком этаже зашел и вышел и через какой из десятков выходов покинул здание — еще работа на полчаса. Итого, когда Джек вышел из гостиницы через подземный этаж, пройдя через длинные ряды бутиков, у него точно было не меньше часа преимущества во времени, за которое он мог далеко уйти. Если, конечно, все это было не манией преследования. Впрочем, пропавшие вещи и ноутбук оставляли мало сомнений.

Сьюзен дала Джеку координаты своего знакомого, представителя американского фонда Black Rock. Это был один из крупнейших и самых успешных инвестиционных фондов мира — он управлял активами, разбросанными по всей планете, на сумму более триллиона долларов. Его представитель, встречавшийся со Сьюзен накануне, снимал номер в отеле Ritz Carlton в центре города, где и надлежало останавливаться представительным бизнесменам. Впрочем, это был достаточно молодой человек, около тридцати лет, по имени Джейсон, с замашками плейбоя, окончивший Гарвардскую бизнес-школу. Благодаря отцу-миллиардеру у него был собственный самолет, на котором он, всегда в компании двух-трех красивых стюардесс, приглашенных им из стран Восточной Европы, летал в международные командировки. Когда Джек, прошедший примерно половину расстояния до центра пешком и только затем остановивший частное такси, в девять вечера появился на пороге его номера, тот как раз собирался в аэропорт. Джеку в этот вечер очень везло. После недолгого разговора у них с Джейсоном обнаружилось в Бостоне несколько общих знакомых. Кроме того, по дороге в аэропорт выяснилось, что в юности они были фанатами одних и тех же рок-групп. Рассказ Джека Джейсон воспринял с энтузиазмом — как очередное интересное приключение, пообещав тому помощь.

Терминал JetQuay для частной авиации был гордостью аэропорта Чанги. Считалось, что это лучший из такого рода терминалов в мире — с исключительным уровнем сервиса. Когда элитные пассажиры выходили из лимузинов, на входе их встречала улыбчивая сотрудница и провожала в роскошные залы ожидания. Там они могли комфортно пообщаться друг с другом, бесплатно отведать всевозможные азиатские деликатесы с изысканными винами, воспользоваться любыми средствами коммуникации, а также расслабиться с помощью массажистов.

На экране телефона Джека высветилось сообщение от Ван Куна: «Добрый вечер! Где вы? У вас все в порядке? Мы не можем с вами связаться. Пожалуйста, перезвоните мне». Джек набрал номер министра, сказав ему, что он решил прогуляться по ночному городу и до полуночи вернется в отель. На вопрос, где именно он находится, назвал адрес где-то в квартале популярных шопинг-центров. Возможно, это поможет ему выиграть еще какое-то время. Седьмым чувством Джек понял, что его уже повсюду ищут.

Главная проблема заключалась в том, что они за считаные секунды засекут скан его паспорта, как только он предъявит его для регистрации на таможне. Самолет с ним не сможет улететь: служба безопасности аэропорта мгновенно аннулирует его разрешение на взлет. Срочно нужен был какой-то другой выход.

Паспортный контроль в терминале частной авиации был организован так, чтобы пассажиры личных самолетов чувствовали себя максимально комфортно: специальный сотрудник собирал паспорта заранее, в зале отдыха, и затем возвращал их со штампами уже в момент выхода на посадку. Джейсон сдал свой паспорт, а Джек словно и не заметил этого сотрудника, так как был увлечен чем-то на экране смартфона. Вопросов это не вызвало: сотрудник решил, что это деловой партнер Джейсона — нередко бизнесмены, в силу нехватки времени, проводили важные встречи прямо в терминале перед самым отлетом. Спустя некоторое время Джейсон неторопливо прошел на посадку.

Через пару минут на смартфон поступил тайный сигнал от Джейсона. Как они и договорились, пройдя контроль, тот незаметно оставил свой паспорт на одном из столиков, так как в VIP-зале пассажиры не пересекают некую черту: чиновник просто подходит к сидящему гостю, отдает ему паспорт и желает удачного полета. Потом Джейсон попросил таможенника проводить его к нужному автомобилю, развозившему пассажиров к самолетам. Джейсон притворился нетрезвым, пожаловавшись, что вечно блуждает в незнакомых аэропортах. Зал отлета был пуст, а желания элитных пассажиров для сотрудников терминала были законом. Таможенник вызвал по рации своего коллегу на подмену и с удивлением, но учтиво согласился показать дорогу странноватому американцу. Как только Джек увидел второго сотрудника таможни, он последовал за ним, незаметно взяв паспорт Джейсона со стола. Незамысловатый план был основан на том, что Джек и Джейсон были отдаленно похожи; кроме того, Джейсон был на фото в паспорте с окладистой черной бородой, которую он когда-то отрастил в стиле своих кумиров из техасской группы ZZ Top. Но сейчас они оба были выбриты, кроме того, Джек надел кепку и тонированные очки.

Джек прошелся по залу нетвердой походкой, собрав в коробку с десяток дорогих закрытых бутылок вина для VIP-пассажиров, заодно прихватив несколько тонких хрустальных бокалов. Нетрезво улыбаясь, он протянул паспорт чиновнику, заговорщически подмигнув:

— Хочу взять с собой на борт. А то, знаете ли, такая скукота — лететь столько часов.

Таможенник, сконфузившись, заметил, что вино, предназначенное для гостей терминала, с собой брать не разрешалось. Джек удивленно посмотрел на него, недовольно ответив, что не ожидал в таком дорогом месте такой мелочности и что в следующий раз он точно полетит обычным бизнес-классом. В паспорте Джейсона было множество отметок о прилетах и вылетах из разных стран мира. Чувствуя себя виноватым, таможенник быстро шлепнул штамп на первой попавшейся чистой странице, на фото взглянул мельком, ничего подозрительного не заметив.

— Счастливого пути! Спасибо, что побывали у нас!

Дежурную фразу чиновника Джек услышал, уже выходя из зала на посадку Первый таможенник, которого Джейсон какими-то словесными ухищрениями задержал на целых десять минут, как раз возвращался назад. Риск был очень большим: оказалось, что счет шел на секунды. Джек бы никогда не решился на такую авантюру, если бы не два обстоятельства: отсутствие другого выхода и твердое ощущение, что все должно закончиться хорошо.

Оказавшись рядом с Джейсоном в просторном мягком светло-коричневом кресле бизнес-джета, Джек вернул ему паспорт. На столике посередине салона стояли две бутылки шампанского Crystal в ведерке со льдом. Джек улыбнулся:

— Теперь в твоем паспорте лишняя отметка о вылете из Сингапура. Если прилетишь сюда еще раз, могут заметить.

— Я и так собирался делать себе новый паспорт. Выставлю тебе потом счет за него.

Молодые люди открыли шампанское. Было около полуночи. Самолет, с учетом дозаправки в Стамбуле, приземлился во Франкфурте вечером следующего дня. Оттуда Джек, поблагодарив Джейсона и предложив тому заниматься инвестиционными проектами в будущем совместно, на ночном поезде добрался до Цюриха. Адрес юридической компании ему дали коллеги по MIT, где уже собралась целая инициативная группа студентов в «поддержку Билла Хавличека».

Джек закончил рассказ и вопросительно посмотрел на Херцога:

— Как мы будем действовать дальше?

Вернер снова скрестил руки на груди, затем подошел к столу, слегка опустив голову:

— Для начала хочу вас обрадовать. Смертный приговор вашему другу точно не грозит. По сингапурским законам, а здесь главный документ — это Misuse of Drugs Act 1973 года, смертная казнь применяется лишь за ввоз более чем килограмма опиума. За провоз трехсот граммов без отягчающих обстоятельств человеку грозит максимум пожизненное заключение, с правом пересмотра приговора через пятнадцать лет. И вдобавок варварский средневековый обычай — двадцать четыре удара палкой: это невероятно больно и крайне унизительно, но не смертельно. Ваш приятель Билл будет жить — вопрос только в том, где: в тюрьме или на свободе.

Джек вздохнул с облегчением. Если самое страшное не грозило, то у них было время, чтобы как-то разрешить эту проблему. Однако юрист еще не закончил:

— Но есть и плохая новость. Спецслужбы знают, что вы здесь. Мне сегодня на электронную почту пришел запрос из ФБР. Они хотят встретиться с вами. Это не ордер на арест, но отказаться вам нельзя, иначе дальнейшее пересечение границ стран может быть для вас сильно затруднено.

— Почему они не прислали запрос мне напрямую?

— Они точно знают, что вы сейчас здесь. Им проще действовать через профессиональных юристов. Я распечатал их запрос. Вы обязаны завтра утром добровольно явиться в полицейский участок, куда к тому времени прибудут двое американских следователей из ФБР. Зачем — не знаю. Если вам понадобится на этом допросе адвокат, я — к вашим услугам.

Глава 11

Непокорный ирландец

США, Даллас,

22 ноября 1963 года,

12 часов 31 минута 38 секунд дня

Миновав почти весь центр города, роскошный кортеж поворачивал с улицы Хьюстон-стрит на коротенькую, угловую, почти сразу уходящую под широкий мост улицу Вязов (Элм-стрит).

— Господин президент, теперь вы точно не можете сказать, что в Далласе вас не любят. Посмотрите: весь город вас просто обожает!

Сидевшая рядом с мужем в среднем ряду сидений длинного черного президентского лимузина Нелли Коннели, жена губернатора штата Техас Джона Коннели, обернулась, обращаясь к Джону Кеннеди, 35-му президенту США, сидевшему с супругой Джеки сзади. Тот ответил ей широкой, немного простодушной и абсолютно искренней улыбкой счастливого ирландского парня. В этот момент у него и в самом деле все было как нельзя лучше. Множество его врагов в соперничающей Республиканской партии в последние месяцы были вынуждены прикусить языки, после того как предложенный Кеннеди пакет экономических и налоговых реформ был принят на «ура» частным бизнесом вопреки критике республиканцев. Закон о гражданских свободах, впервые в истории нации гарантировавший равные права белому и черному населению США, должен был вскоре до неузнаваемости изменить положение дел в стране — в лучшую сторону, несомненно. И, конечно, Джеки… После множества семейных бурь и размолвок в последнее время она была абсолютно, полностью предана ему, горячо поддерживала каждый его шаг. Даже в эту минуту столь ослепительно прекрасная в своем очередном изысканном наряде — розовом жакете и розовой шапочке, — выписанном ею специально для этого дня из Франции, она смотрела на него влажными, горящими глазами, полными бесконечной, истинно женской любви. Джон широко улыбался — его жизнь была светла и безоблачна, как никогда.

Но именно эта его улыбка оказалась последней.

Свернув на улицу Вязов, по бокам которой толпились сотни восторженных горожан, водитель лимузина вдруг резко нажал на тормоз, что было более чем странно — останавливаться без личного указания президента по инструкции он не имел права. Кеннеди снова тепло помахал людям рукой. Через мгновение острая боль обожгла горло президента: пуля вошла в него спереди, пройдя навылет. Он опустил голову, схватившись за горло руками. Еще через секунду над улицей разразилась настоящая канонада. Одна из пуль попала прямо в правый висок президента, превратив половину его головы в кровавое месиво. Две другие пули, видимо, случайно прошли чуть-чуть мимо, попав в плечо и бок сидевшего на сиденье впереди губернатора Техаса — тяжело, но, к счастью, не смертельно ранив его. Голова Джона, уже безжизненная, в последний раз склонилась на колени жены. Джеки в первую секунду отчаянно попыталась укрыть его своим телом от возможных новых выстрелов, затем резко встала и поползла по заднему капоту лимузина, словно пытаясь настичь невидимых убийц. Позже она говорила, что она инстинктивно бросилась собирать кусочки мозга мужа. Автомобиль снова ускорился и через пару секунд скрылся под мостом. Спустя полчаса тело Джона Кеннеди в госпитале Далласа было подвергнуто безуспешной попытке реанимации. Но расстрелянный президент США был уже мертв.

Примерно полутора годами ранее, Нью-Йорк,

«Имперский» номер-люкс отеля Carlyle,

20 мая 1962 года, 2.30 утра

Виды сияющего ночного Нью-Йорка с верхнего этажа одного из самых роскошных отелей города, расположенного на Мэдисон-авеню, в Верхнем Истсайде, были необыкновенно романтичны. С одной стороны, словно на ладони, лежал цветущий и благоухающий в конце мая Центральный парк, за которым вздымались величественные силуэты башен Эмпайер-Стейт и Крайслер. С другой стороны светились длинные мосты, соединяющие Манхэттен с Бруклином над темной гладью Ист-Ривер. Нью-Йорк действительно, как пел своим бархатистым баритоном любимец Америки Фрэнк Синатра, никогда не спал. В любое время ночи, до самого утра, двери его баров и клубов были широко распахнуты для посетителей, а с верхних этажей небоскребов всегда можно было видеть нескончаемую вереницу огоньков фар автомобилей вдоль длинных улиц и авеню Манхэттена.

Она как всегда была не просто прекрасна — лучезарна. Рядом с этой женщиной каждому мужчине казалось, что он теперь — властелин мира, что вся его предыдущая жизнь была лишь подготовкой к встрече с Ней, а вся последующая будет иметь смысл только при условии, что он сумеет хоть на какое-то время удержать это неземное чудо рядом с собой. Голливуд и высший свет Америки пятидесятых знал множество роскошных женщин: прославленных актрис с идеально уложенными платиновыми волосами, длинноногих манекенщиц, приезжавших сюда ради карьеры из Европы, и просто юных соблазнительных «старлеток», вившихся стаями вокруг богатых влиятельных мужчин. Но как только Она появлялась в обществе — от национальной кинопремьеры до простой веселой дружеской компании в ночном баре, от важного светского приема до илистого рыбацкого пляжа на севере Калифорнии, по которому она прогуливалась в светлых шортах, босиком, — все остальные женщины вокруг мгновенно меркли. А взоры мужчин независимо от их возраста и семейного положения (даже если супруга была в это мгновенье рядом) неотступно следовали только за Ней — Она притягивали их как магнитом, даже когда сама того не желала. Ее невероятная фигура с осиной талией и потрясающе соблазнительными женскими формами нередко тайно волновала воображение даже окружающих женщин. Ее бедра при ходьбе грациозно и плавно покачивались так, как за всю историю человечества умела делать только Она. Ее совершенное лицо с чувственными, но при этом чистыми, почти невинными чертами никогда, ни при каких обстоятельствах не выглядело самоуверенным или надменным. Напротив, его выражение всегда было мягким, светлым и даже немного детским. Казалось, что эта женщина неземной красоты в душе страдала от страшной неуверенности в себе и ежеминутно искала поддержки в окружающих. В компании Она всегда много говорила, пила дорогое шампанское из тоненьких хрустальных бокалов, которые мужчины почитали за честь подносить Ей. Звук Ее высокого заливистого детского смеха контрастировал с чувственным хрипловатым полушепотом, которым Она разговаривала обычно: и то, и другое было весьма приятно для слуха. Быть просто знакомым с этой женщиной и быть по уши, безнадежно влюбленным в Нее для большинства мужчин означало примерно одно и то же.

Джон, или, как его звали близкие, Джек, Кеннеди влюбился в Нее, так же как и все, в ту секунду, когда впервые увидел. Он был тогда еще молодым, но подающим большие надежды сенатором, а заодно и наследником огромного состояния. Муж его родной сестры, как когда-то и отец Джона Джозеф Кеннеди, в пятидесятых был влиятельным человеком в Голливуде: устроил очередную роскошную летнюю вечеринку на своей вилле в Лос-Анджелесе. Они пришли на нее с законными супругами: Она была со своим мужем, лучшим бейсболистом мира, он — с юной Джеки, непередаваемо изящной, стильной и при этом прекрасно образованной бывшей французской журналисткой. В постели Джона к этому времени перебывало множество женщин. С его харизмой, чувством юмора и невероятно теплой улыбкой славного ирландского парня он мог покорить почти любую, знал это и никогда не испытывал робости в амурных делах. Но в тот вечер он, как мальчишка, долго не мог решиться подойти к Ней. Когда это наконец произошло, весь остальной мир мгновенно словно уплыл в какую-то даль. Они долго болтали о пустяках, громко смеялись и несколько раз подряд танцевали. Ее ревнивый муж ушел с той вечеринки раньше времени один (правда, под утро вернулся, чтобы увезти жену домой), а мудрая Джеки только улыбалась и, как всегда в таких ситуациях, делала вид, что не придает ухаживаниям мужа на стороне никакого значения. В следующий раз они встретились лишь спустя три года: Джеки в тот момент была глубоко беременна, а Она развелась с бейсболистом и вышла замуж за известного писателя, но большую часть времени жила с ним раздельно и чувствовала себя почти свободной. Их взаимной страсти теперь уже ничто не могло помешать: они встречались каждые выходные в апартаментах на верхнем этаже отеля «Карлайл» в Нью-Йорке. Потом ей пришлось уехать в Англию на съемки фильма, а он — «вернулся в семью», чтобы находиться рядом с супругой после рождения их первого ребенка. Когда Джон был избран президентом в шестидесятом, Она, будучи не в себе от счастья, позвонила ему с бурными поздравлениями: запись их того нежного и страстного разговора служба безопасности потом уничтожит как «порочащую» образ первого лица страны. Ей было все равно, что Джон женат, ей было достаточно просто знать, что он думает о ней каждый день, может быть, даже каждую свободную минуту. Ей казалось, что это так, хотя он и был крайне сдержан на комплименты и любовные признания: натуре мужественного ирландца чужда сентиментальность. Как и всякая влюбленная женщина, Она, конечно же, мечтала, чтобы Джон оставил семью и принадлежал только Ей. Но разум, к счастью, подсказывал, что торопить столь своенравного и упрямого от природы мужчину не стоило. Лишь однажды за все время Она совершила непростительный поступок: позвонила в Белый дом Джеки и поинтересовалась, не находила ли та в их постели в Белом доме Ее пропавшую ночную рубашку и чулок. Это было глупостью еще и потому, что в Белом доме она никогда не была. Но что еще оставалось делать, если Джон вдруг надолго перестал звонить, а количество выпитого ею в тот очередной тоскливый вечер джина и шампанского могло свалить замертво трех дюжих ковбоев. Джеки, естественно, была вне себя от ярости и закатила супругу грандиозный скандал. Три месяца после этого они не виделись. Надо было что-то срочно делать, пока Она не потеряла его навсегда.

В мае 1962-го популярность 35-го президента США была почти на самом пике. В честь дня его рождения был устроен роскошный концерт в огромном зале «Мэдисон Сквер Гарден» в Нью-Йорке, куда были приглашены пятнадцать тысяч человек: соратники по Демократической партии, банкиры, политики, бизнесмены и знаменитости всех мастей. В концертной программе значился целый сонм звезд джаза и эстрады первой величины, а конферанс грандиозного мероприятия вел тот самый муж сестры Джона, на вилле которого они когда-то познакомились.

Она готовилась к этому вечеру давно: сбросила несколько впервые в жизни образовавшихся на ее обычно идеальном теле от переедания на нервной почве килограммов и заранее заказала платье, о котором мечтала всю жизнь. Его создал знаменитый парижский дизайнер, автор легендарных нарядов из фильмов богинь кино недавнего прошлого — Риты Хэйворт и Марлен Дитрих. Для Нее специально для того вечера он подготовил свое лучшее творение в жизни: роскошное, тесно облегающее фигуру платье телесного цвета с двумя тысячами мерцающих страз. В нем Она как будто бы и в самом деле сияла и при этом казалась практически обнаженной: более соблазнительную женщину трудно было себе даже вообразить. Впоследствии никто из зрителей не мог вспомнить решительно ничего из длинной программы вечера. Всем врезалось в память лишь то, как Она, как всегда опоздав, с грацией дикой кошки подошла к микрофону и решительно скинула с плеч белоснежную горностаевую накидку. Зал буквально застонал: в первую секунду всем показалось, что она — совершенно голая. Но через секунду бриллиантовые стразы под блеском софитов засверкали как тысячи маленьких звездочек, и Она спела президенту короткую песенку Happy Birthday. Спела так, что у всех захватило дух: в это мгновенье каждый человек мужского пола на свете страстно хотел бы быть Джоном Кеннеди. Сам президент, как всегда, сохранил свое знаменитое самообладание и, чтобы снять излишний ажиотаж и перевести все в шутку, выйдя к микрофону, с улыбкой отреагировал:

— Услышав то, КАК меня сейчас поздравили, я бы мог наконец-то навсегда уйти из политики.

Поздно ночью, ловко скрывшись от вездесущих репортеров, они ехали вместе в «их» отель в одном из его лимузинов. Она почти спала, положив голову на его плечо, ей в кои-то веки было хорошо, и она ни о чем не думала, а он рассматривал сияющие небоскребы Мэдисон-авеню и, как всегда, размышлял о десяти вещах одновременно. Мудрая Джеки, узнав, что ее соперница будет публично выступать для президента, не хотела выглядеть в глазах общества и журналистов «оскорбленной супругой» и уехала вместе с детьми на выходные за город. Он же твердо решил объяснить своей бывшей пассии, что между ними уже давно все кончено. Но сейчас… Когда эта неземная белокурая головка лежала на его плече, он вдыхал нежный аромат ее духов, а платье, потрясшее мир, в эту секунду все так же облегало ее самую соблазнительную на свете фигуру… Он мог поклясться святым Патриком, что был невероятно взволнован, влюблен так же сильно, как в самый первый вечер, и отдал бы многое, чтобы эти минуты не заканчивались.

Их номер был постоянно забронирован для Кеннеди и декорирован современной, разноцветной дизайнерской мебелью, которая кому-то могла показаться слишком вычурной, но эта яркая обстановка нравилась им обоим. Иногда Кеннеди даже использовал этот номер для деловых встреч во время своих частых визитов в Нью-Йорк: в каком-то смысле для уроженца Бостона отель «Карлайл» стал привычным домом в этом шумном мегаполисе.

На столике, как всегда, стояло ведерко с двумя бутылками ее любимого калифорнийского игристого и закуска: клубника со сливками, морские ракушки и черная икра. Разговор оказался недолгим, поцелуи — страстными, как в их самую первую встречу. Она, уже совершенно нетрезвая, что, впрочем, в постели делало ее еще более желанной, как обычно, стонала, Джон также сгорал от страсти. Из всех женщин, побывавших в его постели, ни одна даже близко не доводила его до такого исступления. Он потом даже злился на себя. Ему казалось, что в постели она всякий раз побеждала его, лишая той психологической выдержки, которую так долго и целенаправленно взращивали в нем его предельно строгие родители. В четыре утра они стояли вместе, почти обнаженные, у окна, как влюбленные школьники, любуясь первыми лучиками восхода над Манхэттеном. Он знал, что он должен был все сказать ей. Но вряд ли было на свете что-то, чего он не хотел делать столь же сильно.

— Джек, любимый, я так скучала. Мы ведь теперь снова будем вместе, как раньше? Скажи мне!

Ее голос был похож на ласковое мурлыканье домашней кошки, но в то же время что-то внутри у него трепетало от волнения.

Джон подошел к гардеробу, чтобы надеть свежую накрахмаленную рубашку.

— Ты куда? Джеки вернется только послезавтра, у нас с тобой еще целые выходные, милый.

Джон опустил голову, помолчал, затем сухо выдавил:

— Все кончено. Мы не сможем больше видеться. Мы слишком увлеклись. Пожалуйста, больше не ищи никогда встреч со мной. Я завтра же дам указание отключить нашу телефонную линию. Если ты побеспокоишь меня или Джеки еще раз, тогда мне придется пойти на более серьезные меры.

Из ее груди раздался громкий, хриплый стон. Казалось, что она вдруг превратилась из человека в обезумевшее раненое животное. Она схватила его за одежду, словно пытаясь не отпустить:

— Нет! Ты не можешь этого сделать! Я не буду никогда лезть в твою семью, не буду ничего делать, обещаю! Джек, не бросай меня, пожалуйста!!!

Джон оттолкнул ее, но она снова вцепилась в него, еще сильнее, пытаясь сорвать с него одежду и невольно глубоко царапая ногтями его тело и лицо. Он снова попытался отстранить ее, но снова не получилось — оказалось, что в этом мягком, женственном теле с белоснежной бархатной кожей на самом деле таилась могучая физическая сила. Он оттолкнул ее еще раз, уже изо всех сил, она упала на кровать, взвыла и снова пыталась схватиться за него. Он отмахнулся от нее рукой, пальцами случайно задев ее губы и нос, разбив их в кровь.

Она теперь просто лежала лицом вниз, на простыне проступали красные пятна. Женщина, о которой грезила половина мужчин мира, рыдала навзрыд, как безнадежно обреченный человек, продолжая издавать хриплые стоны, задыхаясь от слез.

— Вы все бросаете меня… Моя собственная мать душила меня… Мужчины всегда только пользовались моим телом, но им на самом деле было плевать на меня!! Как я вас всех ненавижу… Ненавижу!!! Будь ты вовеки проклят!!! Слышишь? Проклят!

Ее последние слова и крики раздались в спину выходившего из номера бывшего любовника. За дверью в коридоре президента ожидал один из его самых доверенных охранников. В голосе Джона уже не было ни намека на романтическое настроение — только жесткие, стальные ноты:

— Зайди к ней и проверь, чтобы эта тупая пьяная курица не объелась таблетками. Не хватало еще, чтобы пресса раструбила потом, что она покончила с собой у меня. Отвези ее домой, но так, чтобы по дороге ее никто не увидел. Завтра доложишь. Выполнять.

Через два месяца, в августе 1962-го, ее нашли мертвой в собственном доме в Лос-Анджелесе при до сих пор до конца не выясненных, подозрительных обстоятельствах. Причиной смерти точно была передозировка снотворного, но многое указывало на то, что смертельная доза была введена ей накануне вечером кем-то внутривенно. Было ли это делом рук спецслужб? Даже если нет, то как минимум достоверно известно, что агенты ФБР постоянно следили за ней, прослушивали ее, прекрасно знали о ее суицидальных настроениях и сделали все, чтобы в тот вечер никто из ее знакомых случайно не помешал ей покончить с собой. Была ли ее смерть приказом кого-то из братьев Кеннеди? Даже если и так, то эту тайну они оба вскоре унесли вместе с собой в небытие.

Годом позже, резиденция «Скво Айленд»,

мыс Кейп-Код (Бостон),

9 августа 1963 года, 13.00 дня

Джозеф Кеннеди, отец президента, всю жизнь оставался ирландцем до мозга костей. На исторической родине у него осталась большая родня: когда Джон посетил Ирландию в июле 1963-го в конце своего официального и последнего визита в Европу, он был приглашен в их старинное родовое поместье на берегу океана. Его троюродные братья и сестры, которых Джон никогда раньше не видел, устроили для него тогда настоящую деревенскую пирушку с блюдами из картошки, пирогами и деревенским элем. Джон ощутил прилив необыкновенной радости и даже поднял тост «за здоровье и процветание всех Кеннеди по обе стороны океана». Вероятно, это был последний тост Джона, произнесенный за столом в кругу родственников.

Перебравшись из Ирландии в Нью-Йорк и сказочно разбогатев, Джозеф Кеннеди в двадцатых годах приобрел поместье на самом выступе мыса Кейп-Код, на берегу Атлантики, недалеко от Бостона, в самом величественном месте всего Восточного побережья США. Сначала это был лишь обычный небольшой домик на берегу океана, но Джозефу очень полюбилось это место, и позже он скупил также несколько соседних поместий, построив огромный, роскошный особняк в позднем викторианском стиле. Это был комплекс из нескольких просторных зданий, декорированных в светло-голубых тонах, с большим бассейном, теннисным кортом и даже мини-полем для гольфа. Джон вместе с его младшими братьями Робертом и Эдвардом провел здесь все детство, окончив престижную местную среднюю школу. В этих же любимых им краях Джон начал и свою политическую карьеру: в тридцать лет от местного округа штата Массачусетс, где его все хорошо знали, он сначала был избран в нижнюю палату конгресса, затем стал сенатором. Впоследствии Джон не раз менял свои резиденции, вплоть до Белого дома, но именно мыс Кейп-Код всегда оставался для него местом, где его душе было спокойнее всего.

Последний год выдался особенно бурным и крайне тревожным. В страшный Карибский кризис прошлой осенью, после размещения советских ракет на Кубе, военные буквально впились в его горло, каждый день требуя срочно начать превентивную ядерную атаку Гаваны и Москвы. Только благодаря железной выдержке его и Роберта, а также неожиданному для многих благоразумию Хрущева мир удержался тогда на тонкой грани ада всеобщей ядерной войны. Потом была тяжелая весна, прошедшая в ежедневной, без выходных, работе: нападки республиканцев в сенате, волнения и перевороты в Латинской Америке, козни собственного ФБР с непотопляемым Гувером во главе. Он всей душой ненавидел этого человека с отвратительным жабьим лицом и бесстрастными рыбьими глазами, вот уже четверть века возглавлявшего тайную полицию США и без конца проворачивавшего какие-то свои темные дела. Формально он был подчиненным Кеннеди, и два года назад Джон уже порывался уволить его после встречи в Белом доме, на которой Гувер назвал положение дел в стране «катастрофическим» и при коллегах унизил Роберта, занявшего тогда пост Генерального прокурора, назвав его «зеленым новичком». Когда Джон в тот же день сообщил заместителям о намерении снять Гувера с должности, его правая рука вице-президент Линдон Джонсон и госсекретарь Дин Раск (внешне чем-то напоминавший Гувера) хором заявили, что такой ход будет главной ошибкой всего его президентства. Когда он стал настаивать, Джонсон и Раск, не сговариваясь, ответили, что в случае увольнения Гувера ситуация в стране полностью выйдет из-под контроля и они оба немедленно уйдут в отставку. Линдон Джонсон был весомой политической фигурой: выходец из Техаса, он пользовался популярностью на всем юге страны, тем самым перетягивая на сторону Кеннеди и демократов голоса нескольких традиционно республиканских штатов. Социологи уверенно утверждали, что без Джонсона он не выиграет следующие президентские выборы. Раск держал в своих руках военно-промышленный комплекс, разросшийся из-за «холодной войны» с Советами в шестидесятые до невообразимых масштабов. Когда Кеннеди что-то говорил генералам, они беспрекословно соглашались, но только если Раск поддерживал слова президента малозаметным утвердительным кивком или жестом. Лишиться сразу этих двоих из-за отставки Гувера он не мог, поэтому, при всем его ирландском упорстве, все-таки сдал назад. Что, вероятнее всего, оказалось его ошибкой.

В июле Кеннеди совершил вояж по Европе: люди повсюду встречали его с бурным восторгом, видя в нем посланца мира и живой символ будущего. Но объективно ситуация в Европе казалась чрезвычайно напряженной из-за все обостряющегося противостояния с соцлагерем. Особенно опасной была ситуация в Берлине, где Советы, разделившие город огромной стеной, расстреливали тех, кто пытался перебежать на другую сторону, и угрожали военным захватом западной части города. В самой Америке над головой Кеннеди сгущались еще большие тучи. Могущественные боссы нефтяной и сталелитейной промышленности давно точили на него острый зуб. Нефтяники были против введенных им прозрачных конкурентных процедур при распределении новых месторождений: впервые за сто лет, со времен Рокфеллера, Кеннеди жестко потребовал навести порядок в этой отрасли. Стальные короли восстали против законов об улучшении условий труда рабочих, нормировании рабочего дня и повышении минимальной зарплаты, резко повышавших их издержки. Крайне недовольны президентом были и военные: политика разрядки и мирных переговоров с Советами на фоне пока еще явного превосходства Америки в вооружении рассматривалась ими как его позорная слабость и даже предательство национальных интересов. Военное лобби, жаждавшее все больших миллиардных заказов, видело в нем препятствие для удовлетворения своих аппетитов. Иногда Джону казалось, что он каждый день ходит с закрытыми глазами по бескрайнему минному полю.

Единственное, что приносило ему истинную радость и ощущение счастливого предвкушения, — это беременность Джеки. У них уже было двое детей: трехлетний сын, во всем похожий на него, и пятилетняя дочь, уже взрослая и рассудительная. Редкие безмятежные часы, которое он проводил по воскресеньям с семьей, были теперь его главной отдушиной. Он словно чувствовал, что Джеки подарит ему в этот раз еще одного мальчика. В обычной ирландской семье того времени было не меньше семи-восьми детей, и Джон всей душой мечтал о новых наследниках.

Джеки хорошо себя чувствовала: будучи заядлой курильщицей с нормой три пачки в день, в этот раз она впервые во время беременности смогла полностью отказаться от сигарет. Последние две недели перед родами она провела на Кейп-Код, в поместье Кеннеди. Джон, несмотря на свой сверхплотный график, прилетал к ней на вертолете из Вашингтона раз в два дня, чтобы хотя бы пару часов посидеть, держась за руки с любимой женщиной, в тишине, перед вечерним океаном. Джеки почти все время молчала, отказываясь заранее обсуждать имя их ребенка, но Джон сам решил назвать мальчика Патриком — в честь святого покровителя Ирландии. Роды прошли в местном военном госпитале: 7 августа счастливый Джон весь день принимал поздравления. Однако вечером поступили тревожные новости: ребенок родился с неразвитой дыхательной системой. Чтобы он выжил, ему требовалась серия сильнодействующих инъекций в трахею в первый час жизни и кислородная камера, но ни того, ни другого в госпитале, по странному стечению обстоятельств, не оказалось. Джеки и Патрика срочно перевезли в госпиталь в Бостоне, но оказалось слишком поздно. Через сутки, несмотря на все усилия врачей, младенец скончался. Позже историки назовут эту трагедию «первым актом проклятия семьи Кеннеди». Утром девятого Джон в больнице держал бледную и все такую же молчаливую супругу за руку. Затем, чтобы хоть как-то прийти в себя от горя, вылетел на вертолете с двумя своими самыми близкими людьми — Робертом и личным помощником Дэвидом Паэурсом, с которым они близко дружили еще с юности, в поместье на кромке мыса Кейп-Код. Вечером его ждали неотложные дела в Вашингтоне: у него была всего пара часов, чтобы подышать воздухом Атлантики, собраться с силами и мыслями и начать жить дальше.

Роберт был намного — на восемь лет — младше. В детстве Джон порой задирал и разыгрывал его, но большую часть времени был заботливым старшим братом, учил непоседливого «малыша» со смешными щелями в зубах и всегда взлохмаченной рыжей челкой ловить рыбу, кидать камешки по воде и правильно держать бейсбольную биту Пока Дэвид Пауэрс от его имени принимал звонки и соболезнования по телефону в гостиной, Джон и Роберт, сняв костюмы и оставшись в светлых рубашках, как когда-то в детстве, сидели рядом друг с другом недалеко от бассейна, у самого берега. Их отец, переехавший в старости на юг, во Флориду, подарил поместье Роберту, хотя и тот из-за большой занятости бывал здесь нечасто. Их мать Роза, несмотря на постоянные амурные похождения отца, все равно всегда была предана ему и семье (она переживет почти всех своих детей и умрет здесь, в поместье, в возрасте 104 лет). Роберт даже сейчас, занимая важный государственный пост, чувствовал себя мальчишкой, гордившимся и любившим своего мудрого старшего брата:

— Помнишь, как я разбил себе нос, когда борт нашей лодки накренился и я ударился о край причала? Больше всего мы боялись, что нам обоим влетит от мамы. Она никогда не прощала, если кто-то из нас ревел или жаловался. Не вини себя ни в чем. Джеки все так же любит тебя, она молода, у вас еще будет много детей.

И Роберт, и их младший брат Эдвард даже не скрывали, что тоже влюбились в Жаклин с первого взгляда и всю оставшуюся жизнь считали ее идеалом.

— Джек, мы не виделись с мая, только иногда общаемся по телефону. Сейчас, конечно, не лучший момент говорить о делах. Но я не знаю, когда в следующий раз появится время для меня в твоем графике… Джек, мы с тобой — в огненном кольце. Помнишь, ты сказал в конце той, лучшей твоей речи — о начале национальной программы высадки на Луну вместо гонки вооружений, — что этой страной руководят темные силы, которые не желают ничего, кроме личного обогащения. И что ты сделаешь все, чтобы не дать им столкнуть Америку с предначертанного ей Богом пути.

Джон, сидевший, опустив голову, чуть заметно кивнул.

— Только за последний месяц, когда ты был в Европе, я трижды получил угрозы личной расправы. На одной из конференций, организованной Рокфеллерами и еще кем-то, ко мне подошел солидный банкир с Уолл-стрит и сказал без обиняков, что твой недавний указ о выпуске серебряных сертификатов Министерством финансов переполнил чашу терпения деловых кругов и они вынуждены на это реагировать. Он сказал, что этот указ расшатывает основы американской денежной системы и что ты не имел права подписывать его, не проконсультировавшись с банкирами.

— Дерьмо (Джон в приватных беседах употреблял и не такие слова). Это технический документ. У нас уже давно не хватает золота, чтобы обеспечить доллары, оборот которых из-за военных растет в огромных количествах. Зато у нас много серебра, которое тоже может быть средством обеспечения. Министерство финансов планирует выпустить этих сертификатов всего-то на несколько миллиардов в этом году — капля в море. Но если эксперимент пройдет удачно, через какое-то время эмиссия денег Минфином в обход Федерального резерва резко увеличится. Мы выбьем стул из-под задницы этих жирных котов с Уолл-стрит, которые указывают всем, что делать. Мне постоянно приходят просьбы о встрече с кем-то из банкиров. Но у меня есть более важные дела. Последний раз общался с банкирами на каком-то мероприятии в Нью-Йорке. Я тогда произнес речь, потом выступил кто-то из Рокфеллеров — кажется, его звали Дэвид. Я не особенно его слушал и почти сразу отбыл в аэропорт. Наверно, они хотели что-то обсуждать со мной в кулуарах, но я даже не дал им шанса. Крысы. С тех пор как я снял с поста директора ЦРУ этого вечного интригана Даллеса, который всегда был с ними заодно, я надеялся, что они поняли, что давить на меня бесполезно. Как только окончится следующая президентская кампания, я избавлюсь от двух третей людей в моей администрации, а Гувера упеку за решетку. Бобби, я обязательно выиграю эти выборы. Через два года страна станет совершенно другой.

По мере того как он говорил, казалось, к президенту возвращались его обычная сила, решимость и энергия. Он резко выпрямился и сразу застонал от приступа боли.

— Если только спина меня не доведет. Три раза в день приходится колоть обезболивающие. Кажется, я пропустил уколы сегодня утром, и мой позвоночник уже просто горит. Дерьмо. У Дэвида должны быть шприц и ампулы.

В гостиной с видом на океан Джон совершил необходимые процедуры, как обычно, надел под рубашку свой ортопедический корсет, затем пригубил мохито со льдом и, кажется, почувствовал себя намного лучше.

— Пойдем, Бобби, вертолет уже ждет. Со мной и Джеки будет все хорошо. Не беспокойся.

Осенью Кеннеди активнее, чем прежде, продолжал политику мирных переговоров и создания общества с равными правами независимо от расы, пола и вероисповедания. В сентябре он с большим успехом выступил в ООН с речью о мирном сосуществовании двух систем и необходимости разрядки в мировой политике. Его речь нашла отклик в сердцах множества людей. В октябре он подписал с Хрущевым соглашение о запрете ядерных испытаний в атмосфере и воде. В ноябре, за две недели до гибели, дал указание подготовить всеобъемлющий закон о борьбе с бедностью, в том числе расширявший права рабочих и снова повышавший минимальную зарплату. Неоднократные просьбы, переходящие в требования и ультиматумы со стороны банкиров и некоторых крупных промышленников, Кеннеди, как и прежде, как правило, игнорировал. Его президентский рейтинг, согласно опросам населения, после некоторого снижения этой весной, снова резко взмыл вверх, достигнув тех же впечатляющих значений, что были в начале его президентского срока. До следующих выборов оставался еще почти год, но уже сейчас мало кто сомневался, что молодому президенту при такой всенародной популярности удастся удержать свой пост. Его отношения с Джеки никогда еще не были такими теплыми и нежными. С того дня, как они потеряли ребенка, супруги, возможно, впервые с момента их бракосочетания, были совершенно неразлучны, во время публичных мероприятий постоянно держались за руки и то и дело обменивались нежными, неподдельно влюбленными взглядами.

В третьей декаде ноября Кеннеди пригласили выступить в Техасе. Даллас не был ни столицей, ни даже самым крупным городом штата. Но именно он был сердцем Техаса — местом, где находились главные офисы крупнейших нефтяных и сельскохозяйственных корпораций Америки. Деловой центр Далласа с причудливым сочетанием современных зеркальных небоскребов и красивых старых зданий XIX-го века, в основном в красных и коричневых тонах, был самым впечатляющим в Америке, не считая, конечно, деловых центров многомиллионных Нью-Йорка и Чикаго.

Сам визит был предложен вице-президентом Линдоном Джонсоном, уроженцем Техаса, а его организация была поручена губернатору штата Джону Коннели — довольно простому и открытому человеку. Флорида и Техас (наряду с Калифорнией, но там будущая победа Кеннеди не вызывала сомнений) — самые густонаселенные штаты Америки с наибольшим количеством голосов выборщиков. Флорида всегда колебалась посередине между республиканцами и демократами, а Техас и вовсе был традиционной вотчиной соперников Кеннеди. Но на этот раз он не просто хотел победить на выборах хотя бы с минимальным перевесом, как это произошло в шестидесятом. Теперь ему была нужна убедительная победа, которая дала бы ему возможность объединить Америку и повести ее по пути еще более решительных реформ. Он знал, что в Техасе многие его не любили, но верил, что его приезд и неотразимое личное обаяние резко повысят его шансы на победу в этом штате.

Даже в конце ноября погода в Далласе стояла солнечная и почти по-летнему теплая. Маршрут кортежа Кеннеди проходил по главным улицам центра. Президент с супругой ехал в открытом лимузине. В городе, большинство жителей которого легально владели огнестрельным оружием, это противоречило не только всем инструкциям по безопасности высшего должностного лица Америки, но даже и простому здравому смыслу. На тротуарах президента приветствовали десятки тысяч людей, многие наблюдали за процессией из окон, поэтому проверить все возможные точки по пути кортежа было изначально невозможно. Предполагалось, что лимузин будет накрыт прозрачным пуленепробиваемым верхом. Но когда чета Кеннеди приземлилась в аэропорту, все автомобили процессии были поданы открытыми. В молодости Кеннеди был любителем погонять на спортивных кабриолетах, ему всегда нравилось ездить «с ветерком», без верха. Расчет его убийц был простым, но он сработал: церемония проезда по Далласу была спланирована по минутам, и у Кеннеди, тем более на глазах супруги и сотен людей, встречавших его в аэропорту и почти боготворивших его как непобедимого героя, не было ни времени, ни желания ждать, пока лимузин оборудуют непробиваемой крышей. Тем более что губернатор Техаса с супругой ехали рядом, на передних сиденьях, а значит — подвергали себя такому же риску.

О плане убийства Кеннеди губернатор ничего не знал и, сам получив тяжелые ранения, спас, таким образом, свою репутацию в глазах истории.

Хотя один близкий друг пытался отговорить его от этой поездки тем утром.

Вечером накануне, Форт Уэрт, пригород Далласа, отель «Техас», 21 ноября 1963 года, примерно 21.30

Завтрашний день… Мысли крутились и сбивались в голове. Нельзя было упустить ни одной детали. И кстати, еще Коннели… его надо как-то вывести из-под удара.

Весь прошедший день для вице-президента Линдона Джонсона был сплошным кошмаром. По должности он должен был сопровождать президента на важных мероприятиях, но при этом у него была своя повестка — встречи в кулуарах, где, как правило, велись куда более жесткие переговоры. Так произошло и сегодня: с пяти утра он чувствовал себя загнанной белкой в колесе. Утром, пока Кеннеди, прилетевший на юг Техаса, в Сан-Антонио, выступал на конгрессе медиков, его главный политический конкурент Ричард Никсон дал прессе Далласа враждебное интервью, в котором назвал Кеннеди человеком, у которого нет шансов на следующих выборах, после чего журналисты чуть не разодрали Джонсона, требуя от него срочных комментариев. Днем, пока Кеннеди был на официальном обеде в Хьюстоне с тремя тысячами делегатов, ему пришлось долго общаться с Гувером по телефону, последний раз обговаривая с ним все детали завтрашнего дня. Вечером он и Кеннеди встретились в Форт Уэрте — пригороде Далласа, старинной ковбойской столице Америки, а также месте, где находилась лучшая в мире база для подготовки военных снайперов. До центра Далласа отсюда было не больше часа езды на машине, но президент все равно планировал завтра утром перелететь в Даллас на самолете, как того требовал официальный протокол — даже несмотря на то, что полет длился всего минут двадцать. Согласно тому же протоколу президент и вице-президент должны летать на разных самолетах — чтобы в случае гибели одного из них в авиакатастрофе страна не осталась без руководства. Поэтому самолет с Джонсоном должен был приземлиться в Далласе утром на час раньше. Что в данной ситуации было плюсом. В этот момент его размышления были прерваны голосом строгой секретарши:

— Господин Джонсон, у вас вызов по правительственной линии.

Вице-президент кивнул. На другом конце провода был голос человека, который мог разбудить Джонсона среди ночи и заставить его прийти на встречу с ним пешком из любой точки Америки.

Это был Говард Хант, миллиардер, богатейший нефтяник Америки послевоенного времени. Говорили, что в юности он был нищим бродягой и шулером, а свою первую бензоколонку выиграл в салуне в карты. Впоследствии он стал одной из самых одиозных личностей в политике США. Расширяя свой нефтяной бизнес, он не гнушался никакими способами. К нему ходили на поклон все техасские политики и чиновники. В пятидесятых его влияние вышло уже далеко за рамки штата. Хант всю жизнь был близким другом Эдгара Гувера, бессменного руководителя ФБР. Нефтяной бизнес тесно сблизил его с кланом Рокфеллеров. Конкурентами в нефтянке они были лишь на бумаге: на самом деле они лоббировали и проводили нужные законы совместно с Нельсоном Рокфеллером. Теперь Ханту уже был нужен ручной политик федерального уровня: из всех потенциальных кандидатов «на вырост» техасский сенатор Линдон Джонсон приглянулся ему больше всего. У них было много общего — острый ум, математический склад мышления, циничный взгляд на жизнь, необременность чрезмерной моралью. Хант потратил миллионы на предвыборную кампанию Джонсона, а когда его протеже все же уступил Кеннеди, использовал все свои связи, чтобы сделать того вторым должностным лицом страны. Но, даже подойдя столь близко к вершине власти, своей главной цели Хант не достиг: Джон Кеннеди не только так и не стал «его» человеком, но, напротив, все, что Кеннеди делал, противоречило его интересам. Хант ненавидел этого выскочку. Последней каплей стало громкое дело, инициированное лично Кеннеди, об уклонении Ханта от налогов на сотни миллионов долларов, грозившее тому пожизненным заключением. Когда техасский нефтяной магнат впервые этой весной стал обсуждать «проблему Кеннеди» в самых высоких, элитных деловых кругах Америки, сразу нашлось множество других влиятельнейших людей, которых данная «проблема» задевала не менее остро. Его ненавидели промышленники, связанные с военно-промышленным комплексом, банкиры, встревоженные распространением серебряных сертификатов вместо долларов. И еще многие чиновники: такие, как постепенно терявший свое прежде безграничное влияние Эдгар Гувер и Аллен Даллес, уволенный Кеннеди из ЦРУ, но по-прежнему дергавший за многие ниточки в этой организации. Заговор… Нет, это даже нельзя было назвать заговором в обычном смысле этого слова. Скорее, это был монолитный консенсус американской деловой и политической элиты против Кеннеди. С ирландцем ни о чем нельзя было договориться, а его заоблачные рейтинги почти гарантировали, что «проблема» никуда не исчезнет и в следующие четыре года…

Голос Ханта звучал в трубке, как обычно, весомо и при этом несколько вальяжно:

— Линдон, дружок, как дела? Ты же не забудешь сегодня пожелать начальнику доброй ночи? Кстати, не беспокойся: нас с тобой никто не слушает. Это личная линия Гувера. Я в Далласе, но связь идет через его кабинет в Вашингтоне. Самого Эдгара, правда, там нет — он сказал, что устал за эти дни и хочет пораньше лечь спать. Как настроение у влюбленной четы? Все по плану?

— Да, завтра в десять тридцать они приземлятся. Я прилечу раньше. Четверо наших людей из службы безопасности уже получили все инструкции. Лимузин будет без крыши. По прогнозу, рано утром пройдет дождь, но к полудню будет солнечно. Водитель притормозит по сигналу. Мотоциклы и машины сзади будут ехать на максимальном расстоянии. Меня беспокоит только этот парень. Что, если его не окажется в библиотеке в нужное время? У нас есть запасной план?

— Ты же знаешь, я все еще лучший в стране игрок в покер. А значит, у нас есть план при любом развитии событий. Стрелков будет несколько, с разных сторон. Их будут координировать. Этого психа, Освальда, вызвали в библиотеку за час до встречи. Он дорожит своей службой, поэтому, скорее всего, не опоздает. Если же накануне перепьет и проспит, его притащат туда за шиворот.

— Мне очень жаль, что все так получается. Точно нет другого выхода?

— Его пытались предупредить по-хорошему уже много раз. Терпение исчерпано. Я надеюсь, ты завтра не побежишь закрывать его грудью?

— Нет. Но это может сделать Коннели. Ты же знаешь, мы дружим с ним семьями, и он честный человек, мухи не обидит.

— Это его проблемы. Мы же планировали, что с Кеннеди должен поехать в одной машине другой парень — глава сената штата. Терпеть не могу этого мерзавца, убили бы заодно двух куропаток одним залпом. Но этот олух Коннели сам полез на рожон — сказал, что не поехать в родном штате рядом с президентом будет для него непростительно. Пусть пеняет на себя. Может, его и пронесет, хотя вряд ли, конечно.

Хант, видимо, собирался сделать этим вечером еще несколько звонков.

— Дружок, сладких снов. Помнишь, тогда, в Остине, когда мы с тобой только познакомились, после заседания в Капитолии я сказал тебе, что когда-нибудь сделаю тебя президентом. Этот день настал — завтра вечером ты примешь присягу. И не мучь себя сомнениями. Никто не виноват. Думай сейчас лучше о том, как тебе управлять этой страной дальше. Спокойной ночи, Линдон.

Утром в Далласе, до прилета президента, Джонсон все-таки успел еще раз сказать Коннели, чтобы тот не садился в лимузин Кеннеди, и эти слова даже слышали окружающие, что впоследствии было обнародовано. Но губернатор снова его не послушался.

Показательный расстрел Джона Кеннеди на Элм-стрит был успешно совершен в намеченной, идеально просматривавшейся точке между зданием библиотеки и мостом, чему не помешало даже неожиданно большое количество скопившихся рядом на тротуаре людей. Водитель должен был просто притормозить лимузин, но он сделал даже больше: на какое-то мгновенье остановился. Сигнал к действию подал агент ФБР, стоявший на краю тротуара и державший в руках огромный зонт (весьма нелепый для солнечной погоды). Как только лимузин поравнялся с ним, он резко опустил зонт вниз. Первый же выстрел попал в цель — один из трех бывших агентов ЦРУ, рекомендованных Даллесом и стоявших за небольшой перегородкой на травянистом склоне со стороны моста по ходу движения кортежа, насквозь прострелил спереди горло Кеннеди. Тот поднял руки, словно пытаясь что-то поправить на своей шее. Второй выстрел сзади, из окна библиотеки, где, по будущей версии, якобы прятался Освальд, а на самом деле находились еще двое агентов, прошел в миллиметрах от головы Кеннеди и ранил сидевшего впереди губернатора. Самым страшным оказался третий выстрел — его снова сделал один из агентов на травянистом холме: пуля угодила точно в правую часть головы президента, отбросив ее назад и буквально разнеся полголовы в клочья. Мозги Кеннеди обрызгали не только Джеки, но и весь салон лимузина, и даже долетели до мотоциклистов кортежа. Еще три выстрела с разных точек прозвучали тогда, когда на тротуаре среди прохожих уже началась жуткая паника, а водитель лимузина снова резко нажал на газ. Поэтому выстрелы оказались неточными — одна пуля вторично ранила губернатора (который все-таки чудом выжил), вторая зацепила руку уже практически мертвого президента, третья — прошла мимо (ее позже нашли и также приписали Освальду). Ни одна из пуль, по счастливой случайности, не задела ни Джеки, ни жену Коннели.

Официальная и единственная до сих пор версия убийства Джона Кеннеди, представленная Америке и всему миру так называемой комиссией Уоренна, которой фактически руководили Линдон Джонсон и Эдгар Гувер (а самым активным ее членом был Аллен Даллес), звучит следующим образом. Попробуйте рассказать ее в детском саду и посмотрите на реакцию детей.

Убийца-одиночка, ненавидящий Кеннеди и психически невменяемый Ли Харви Освальд (которого знавшие его люди характеризовали как человека, не интересовавшегося политикой), за час до убийства незаметно от нескольких десятков видевших его людей средь бела дня пронес в библиотеку новейшую снайперскую винтовку (длиной более метра), которую непонятно откуда взял. Затем он обустроил на шестом этаже «снайперскую точку», забаррикадировав угловое окно сотней пустых картонных ящиков (и снова незаметно от всех). Когда президентский кортеж выехал на улицу Вязов (здание библиотеки находится ровно сзади места убийства), Освальд произвел из винтовки три удивительнейших выстрела. Очевидно, распавшись на части и развернувшись в полете как бумеранги, эти три его пули нанесли семь пулевых ранений президенту и губернатору, причем все пули, по сложно объяснимой причине, вошли в их тела с правой стороны и спереди. Ни одна из пуль не вошла в тело Кеннеди ровно сзади — то есть по единственно возможной с точки, откуда якобы стрелял Освальд, траектории.

Ворвавшиеся в здание библиотеки полицейские задержали Освальда уже через девяносто секунд после убийства, когда он на кухне второго этажа спокойно сидел на стуле и пил из бутылочки кока-колу, которую, видимо, недавно вынул из холодильника. По версии следствия, Освальд (внимание — ровно за полторы минуты!), произведя три выстрела из окна на шестом этаже, тщательно протер всю винтовку, чтобы удалить отпечатки своих пальцев, разобрал баррикаду из картонных коробок, пересек весь (довольно большой) шестой этаж, спрятал винтовку на дне ящика в противоположном углу, затем пересек весь этаж обратно, спустился по единственной в здании лестнице с шестого этажа на второй, привел себя в порядок, восстановил дыхание и сел прохладиться кока-колой. Вероятно, даже покойный Гарри Гудини вряд ли смог бы провернуть такой фокус. Поднимавшиеся через минуту после убийства по той же лестнице две уважаемые сотрудницы библиотеки в ходе следствия поклялись на Библии, что не слышали внутри здания никакого шума и что мимо них никто вниз по лестнице не пробегал. Однако их свидетельства отнесли к числу второстепенных по важности, и они не повлияли на выводы комиссии.

Вот такая версия убийства Кеннеди содержится во всех официальных учебниках истории.

Очевидно, что опровергнуть эту версию без труда мог бы сам Освальд. Но ему не дали это сделать. На следующий день, когда Освальда вели из камеры на допрос, прямо перед объективами телекамер в полицейском участке Далласа к Освальду подошел человек и убил его выстрелом в упор. Человека звали Джек Руби — он был весьма мутной личностью, владельцем стриптиз-клуба, имел многочисленные связи с мафией. В ходе следствия Руби, которому явно грозил электрический стул, заявил, что даст сенсационные показания, но только при условии, что его переведут куда угодно из тюрьмы Далласа и разрешат открыто выступить перед конгрессом. Его просьба следствием была почему-то отклонена. Спустя пару недель после этого Руби нашли мертвым в его камере. Все концы теперь были окончательно и надежно спрятаны в воду.

К слову, Освальд и Руби были не единственными жертвами спецоперации по заметанию следов. Вскоре после убийства Кеннеди странным образом умерли еще ряд важных свидетелей: полицейский, задержавший и первым допросивший Освальда, погиб на следующий день якобы из-за случайного выстрела в самого себя. Таксист, подвозивший Освальда к библиотеке, который мог засвидетельствовать, что у того не было с собой оружия, погиб через несколько дней в автокатастрофе. В течение нескольких следующих лет список «случайно погибших» людей, прямо связанных с делом Кеннеди, вырос в общей сложности до тридцати (!) человек.

Убийство Кеннеди, в отличие от многих других эпохальных событий истории, не было напрямую организовано Федеральной резервной системой. Однако Система, безусловно, как минимум была соучастником этого преступления. И, что было куда более важно и сложно осуществимо, ее владельцы руками федеральных спецслужб и высших правительственных чиновников, несмотря на вопиющие нестыковки официальной версии и последовавшую вереницу загадочных убийств, сумели скрыть правду о нем, избавившись от почти всех «опасных» свидетелей. Никто из истинных организаторов «убийства века» так и не был уличен и наказан.

Во всем этом деле произошла лишь одна погрешность — как обычно, мелкая, непредсказуемая случайность, которую некоторые все же называют «рука судьбы». На кортеж президента собиралась посмотреть чета пожилых супругов по фамилии Запрудер. Но утром женщина почувствовала себя плохо, и ее муж решил снять для нее проезд кортежа Кеннеди на хорошую по тем временам кинокамеру, заняв для этого идеальную точку на травянистом холме. В фильме Запрудера все происшедшее запечатлено практически идеально. Это пленка, по чистой случайности «вовремя» не изъятая спецслужбами, была обнародована, пролив много света на тайны самого загадочного убийства XX-го века.

Глава 12

Выхода нет

Швейцария, Цюрих, наши дни

Помещение для допроса напоминало те серые, тесные, с голыми стенами комнаты, которые так часто показывают в голливудском кино и в которых любой не связанный с пенитенциарной системой человек, оказавшись впервые, всегда чувствует себя крайне неуютно.