Золушки при делах Каури Лесса

* * *

В Вишенроге не просто потеплело. К вечеру солнце затопило город, принеся настоящую жару, поэтому поздний обед королевской семьи был сервирован в малой столовой, куда не попадали закатные лучи.

Весеречский волкодав, оправдывая свою кличку, ворвался в помещение первым, умело оттеснив Его Величество, и занял любимое место под круглым столом, позволявшим псу вертеться в нужную сторону наподобие часовой стрелки. Впрочем, если ужин удавался, Стрема вертелся со скоростью стрелки секундной, а не часовой. Редьярд вошел вместе с Аркеем, спустя несколько минут вернулась с прогулки запыхавшаяся Бруни, забегавшая в свои покои за перстнем королевской бабушки, увидев который, Его Величество довольно осклабился. Последними пришли герцог Ориш и принцесса Оридана, ведущая за руку рыжего мальчишку-оборотня. Королевский секретарь привычно прошептал на ухо Его Величеству, что Их Высочество принц Колей во дворце отсутствуют.

– В супе мало морковки! – пробурчал король, заглядывая в огромную супницу после того, как слуга поднял крышку. – А жаркое не так пахнет! Без мастера Понсила – пусть Индари будет к нему милостива! – нас ждет голодная смерть!

– О нет! – воскликнула Оридана, глядя на короля круглыми глазами и прижимая к себе Саника.

– Змейка моя, не надо пугаться! Его Величество изволит грустно шутить… – похлопал ее по руке дядя. – Знаете, Ваше Величество, неподалеку от нашего дворца в Гаракене есть скала, которую называют Скала Аркаеша. И вот представьте себе, каждый день, в любую погоду с нее прыгал в море один местный чудак. Он говорил: «День, когда я не покоряю свой страх, прожит зря!»

– Чудак, но не дурак, – благосклонно кивнул Редьярд.

– Он прыгал с этой скалы шестьдесят лет! – воскликнул Фигли. – Его помнили мои родители! И когда его не стало…

– Разбился? – уточнил Аркей.

– Нет, умер в собственной постели, в окружении детей и внуков, – покачал головой герцог. – Так вот, когда его не стало, всем показалось, что море шумит по-другому. Так и с вашим жарким, Ваше Величество! Это печально, но это жизнь.

– Увы нам, – кивнул король. – А где пирожки к супу? И почему не подали пива?

– А вы не просили! – растерялся Ян Грошек, почтительно застывший у входа в столовую.

– Хочу пива! – рявкнул Его Величество. – С мерзавчиками мастера…

Он вдруг замолчал, снова заглянул в супницу, потянул носом мясной дух с блюда и с подозрением посмотрел на Бруни:

– А скажи-ка, моя дорогая невестка, осилит ли мастер Пип дворцовую кухню, и в какие сроки?

– Ой, – не на шутку заволновалась принцесса, – Ваше Величество, мой дядя обожает готовить и пробовать новые рецепты, но, боюсь, для него сейчас личная жизнь важнее!

– Это почему? – осведомился король.

– Видите ли… – Бруни замолчала, подыскивая слова, – он собрался жениться и, наверное, предполагает больше времени проводить дома, с супругой!

– Человек предполагает, а король располагает, – пожал плечами Его Величество, – соответственно, я приказываю мастеру Пипу Селескину, твоему дядюшке, завтра с утра явиться на дворцовую кухню и принять дела. Если ему что-то понадобится, все необходимое он сможет заказать у дворцового распорядителя, указ мной будет подписан уже сегодня. И поверь, невестка, жалованье Главного королевского повара станет ему хорошим подарком к свадьбе!

Бруни с отчаянием взглянула на мужа: Пиппо покинет «Старый друг», а значит, нужно срочно искать нового повара! Аркей только головой покачал, и принцесса прекрасно его понимала. Если ласурскому королю что-то втемяшивалось в голову, удалить это что-то оттуда можно было только вместе с головой, поэтому неожиданный поворот в жизни дядюшки Пипа следовало принимать как данность.

– Ян, что у нас после обеда? – между тем спросил Редьярд, с довольным видом приступая к трапезе.

Под столом Стрема сделал охотничью стойку.

– Вилька в ручку, а не в глазик! – ворковала Оридана над Саником.

Рыжий мальчонка, напряженно сведя светлые бровки, постигал нелегкую науку столового этикета.

– Делегация из Гаракена, Ваше Величество, – ответил секретарь, не заглядывая в свою папку, – протокол обычный: вручение верительных грамот, обсуждение насущных вопросов, посещение трактира «У старого друга»…

– А это еще зачем? – король изумленно посмотрел на Бруни.

– Гости выразили желание полюбоваться на картину мастера Вистуна, – уточнил Грошек. – И не они одни. Все иностранцы, в последнее время прибывающие в Вишенрог, считают своим долгом посмотреть «Похищение».

Редьярд поморщился, вспомнив картину. О чем-то она нашептала ему тогда, в ночной тиши, когда он вместе с Ники и Дрюней тайно прокрался в мансарду… О чем-то, о чем людям знать не полагалось, будь они хоть простолюдинами, хоть королями!

– То есть мировая общественность признала картину шедеврой? – нехорошим голосом поинтересовался король, и его старший сын внимательно взглянул на него, явно ожидая еще какой-нибудь пакости, вроде назначения мастера Пипа.

– Признала, – кротко ответил Ян.

– Тогда почему она висит в трактире, а не в Королевской галерее искусств? – еще более мерзким тоном осведомился Редьярд. – Разве не очевидно, что достояние Ласурии, имеющее художественную ценность, должно находиться в подобающем месте!

Секретарь не нашелся, что ответить. Зато нашлась Бруни.

– Ваше Величество, одним из условий моей сделки с художником Вистуном была общедоступность картины, – произнесла она, делая упор на слове «моей», – именно поэтому «Похищение» открыто для обозрения всем желающим, как и другие работы мастера!

– То, что признано мировым сообществом, должно сохраняться в определенных условиях! – упрямо наклонил голову король, становясь похожим на разъяренного Железнобока. – У тебя там, в трактирной мансарде, они созданы? Температура? Влажность?

– Мастер Висту нашел помещение подходящим, – уклончиво ответила Бруни и успокаивающе улыбнулась Оридане, смотревшей на нее с испугом.

Гаракенская принцесса к королю Ласурии относилась с опаской, как к огромному и шумному механизму, а когда тот был в гневе, боялась как огня.

– Ян, отдайте приказ перенести «Похищение» во дворец, – кинул Его Величество и, довольный собой, скормил Стреме баранью ногу.

– Но так нельзя! – воскликнула Бруни. – Простой народ не ходит в Королевскую галерею искусств!

– Вот и хорошо, что не ходит, – усмехнулся Редьярд.

– Отец, – поддержал жену Аркей, – ты не можешь просто взять и спрятать картину, слава о которой разошлась по всему Тикрею!

– Ты хочешь сказать, что я не прав? – изумился Его Величество.

– Ваше Величество, забирайте картину, – вдруг сказала Бруни и взглянула на него потемневшими глазами, – но откройте галерею людям для посещений на пару дней в седмицу и по праздникам!

Аркей посмотрел на нее с обожанием и снова повернулся к отцу.

– Я хочу сказать, отец, что предложение моей жены повысит репутацию королевского дома у народа, поскольку ты не только проявишь заботу о национальном достоянии, но и позволишь людям прикоснуться к настоящему искусству!

Еще одна баранья нога исчезла под столом. Саник, покосившись на принцессу Оридану, которая следила за беседой затаив дыхание, сполз со своего места и скрылся под столешницей. Из-под свисающей скатерти мелькнула белая кисточка хвоста, а у звука разгрызаемых волкодавом костей появилось эхо.

Герцог Ориш продолжал наслаждаться ужином, поглядывая на спорщиков, но не считая возможным вмешиваться.

– Тебе по душе эта идея? – уточнил Его Величество.

– Какой толк от картин, на которые никто не смотрит? – пожал плечами принц. – Пусть поработают на славу нашей Родины!

– Работа должна приносить доход! – назидательно довершил король и лукаво улыбнулся невестке. – Итак, мое высочайшее решение: посещение галереи будет бесплатным только по праздникам и выходным! А в будни пусть платят денежки! Так-то, моя дорогая!

* * *

Слухи о том, что герцогиня рю Филонель покинула королевский замок, уже к вечеру следующего дня после Весеннего бала завладели умами дворцовых обитателей. Придворные, от скучной жизни обладающие богатым воображением, соревновались друг с другом, придумывая самые невероятные версии произошедшего. Шептались, что Агнуша, поссорившись с Его Величеством, отбыла в Невьянский замок, затем – что король в результате ссоры сослал ее в Накусьвыксуньскую пустошь. Поговаривали, будто эльфийка пыталась отравить короля, а король – задушить эльфийку. Судачили насчет возможной беременности герцогини, которую пожелали скрыть от общественности. И только спустя несколько дней слухи о том, что рю Филонель отбыла на родину по обоюдному согласию с Его Величеством, сообщенные лукавым Трояном нужным людям, успокоили взбудораженных придворных. Естественно, в этих слухах не нашлось места для пропавших драгоценностей ласурской короны.

Поперемывав кости эльфийке, свита успокоилась. Агнушу дружно не любили, хотя вынуждены были с ней считаться, потому так же дружно постарались забыть, тем более что для обсуждения нашлись другие темы, начиная с новой дворцовой кастелянши и назначения ее жениха, придворного художника мастера Вистуна, главным художником строящегося Единого храма богов, и заканчивая кандидатурами на звание фаворитки Его Величества. Последний вопрос вызывал больше всего споров. За годы своего «правления» рю Филонель извела дворцовых обитательниц, которые могли бы составить ей конкуренцию за место в королевской постели. Пятиминутные увлечения Его Величества (сунул-вынул-удалился с достоинством) в счет не шли. Да, оставалась Ники Никорин – сияющая и вечная, как солнце. Но независимый нрав ласурского архимагистра уже давно вычеркнул ее из списка возможных претенденток на чью-либо постоянную любовницу. Как бы то ни было, все дворцовые дамы дружно заказали своим портным и портнихам новые наряды, скупили в вишенрогских лавках средства и свитки для омоложения и вышли на охоту за немалым достоинством Его Величества.

Ранним утром Туссиана Сузон потерянно бродила по опустевшим покоям герцогини. Несколько дней она провела как в тумане и даже пару раз всплакнула. Такое с ней происходило впервые в жизни. Всегда сдержанная, собранная и готовая трудиться, сколько потребуется, она шла по жизни ровно. Завоеванное в дворцовой иерархии место было комфортным, работа приносила удовлетворение, и с хозяйкой, характер которой был весьма непрост, отношения вполне сложились… Нет, не теплые, но деловые и даже доверительные. Обе знали, что им нужно друг от друга, и ценили то, что друг другу давали. Когда Агнушка сбежала (а Туссиана догадывалась об истинном положении вещей), госпожа Сузон вдруг обнаружила себя в пустоте. Как опустели комнаты, заставленные роскошной мебелью и драгоценными безделушками, так и в душе стало тихо и сонно. Да, она собиралась сказать Ее Светлости о скором замужестве и попросить расчет, но Туссиана всегда сама принимала решения и несла за них ответственность, а сейчас судьба сыграла с ней дурную шутку, опередив ее выбор.

Прохаживаясь по таким знакомым комнатам, госпожа Сузон по привычке поправляла покрывала, смахивала пыль, переставляла на более выгодные места статуэтки и открывала окна, впуская в помещение, пахнущее одиночеством, легкий весенний ветерок. Даже разложила на столе письменные приборы в соответствии с привычками герцогини. И едва не завопила от ужаса, когда услышала возню в спальне. Ступая осторожно, Туссиана вошла в комнату, готовая позвать на помощь, но в душе лелея надежду, что Ее Светлость вернулась, и увидела поросенка Колю, яростно пихающего пятачком завернувшийся угол ковра. Этот Аркаешев угол всегда слегка заворачивался, и старшая горничная не раз уговаривала герцогиню сменить ковер, но та категорически отказывалась. Ковер эльфийской работы путешествовал с хозяйкой с незапамятных времен, и только в последний, так сказать, путь Агнуше не удалось его взять по вполне понятным причинам.

– Ты как сюда попал, противный свиненок?! – воскликнула Туссиана, не без злорадства представляя на месте поросенка одного принца с похожим именем. – Вот я тебе!

Коля сердито хрюкнул и постучал копытцами прочь – искать развлечения подальше от суровой горничной.

Госпожа Сузон наклонилась, приглаживая угол ковра рукой. Словно старого кота гладила – молью поеденного, поседевшего, но любимого. Как вдруг увидела белеющий листок бумаги. Она вытащила его, стряхнула пыль, развернула и… увидела знакомый почерк хозяйки. «Дорогая, – писала та, не упоминая имен, – надеюсь, в последний раз убирая мои покои, ты найдешь эту записку, которую я не могла передать тебе, не вызвав подозрений. Слишком много врагов у меня было, да ты и так это знаешь! Мне искренне жаль, что ты не родилась в Лималле, – мы стали бы подругами. Впервые встречаясь с тобой, я была поражена тому, с каким достоинством ты, простая горничная, держалась и разговаривала со своей будущей хозяйкой. Редкое качество для человека. Только тебе я могла доверить свои тайны, только ты видела мои слезы, которых было немного. Но они были! Позволь отблагодарить тебя за те услуги, что ты оказывала мне, за молчание и за… доверие. Улица Ростовщиков, дом двадцать четыре. Просто назови имя».

С минуту Туссиана смотрела на листок в оцепенении, а затем поспешила сжечь его над пламенем свечи и покинуть покои герцогини. Сердце горничной взволнованно билось в груди, на щеках алел совершенно не свойственный ей румянец, когда она спешно бежала из дворца, направляясь по указанному адресу. Она никогда не ждала благодарности от окружающих, не ждала их и от хозяйки, но письмо, проникнутое таким редким для герцогини теплом, оказалось ценнее всяких вознаграждений!

По указанному адресу располагалась старинная ростовщическая контора, владельцем которой, к удивлению госпожи Сузон, оказался гном. Когда она назвала свое имя, он некоторое время вглядывался в нее подслеповатыми глазами, а затем прошамкал, тряся седой бородой:

– Следуйте за мной!

В глухом, без окон, помещении, оказавшемся за конторкой, он ненадолго оставил Туссиану, но вскоре вернулся, неся сундучок. Поставил его на стол, кивнул посетительнице:

– Он не заперт. Можете открыть и пересчитать.

Еще не понимая, что происходит, госпожа Сузон откинула крышку и увидела, что сундук полон золотых монет. Сверху лежала очередная записка. Почерком герцогини рю Филонель была указана сумма награды для верной горничной.

Единственного человека, сумевшего вызвать истинно эльфийское уважение.

* * *

Возбужденные голоса смолкли как по команде. Члены бригады специального назначения, носящей кодовое название «Ласурские призраки», которая уже завтра должна была отправиться в путь, прекрасно понимали, что не стоит обсуждать услышанное вне покоев архимагистра. Последним на плитки портала, ведущего из кабинета Ники, ступил новый член команды – высоко вздернув подбородок и изо всех сил стараясь казаться опытным магом, которому наплевать на предстоящие тяготы и опасности. Проводив его взглядом, Никорин хмыкнула: намучаются с ним Призраки. Однако парень того стоит! Ошибки по глупости или от страха участникам ее команды не свойственны, а вот ошибки от отсутствия внимания к деталям случались и раньше. Этот товарищ со своей педантичностью и скрупулезностью станет гарантом их обнаружения… Хотя она бы повесилась, случись ей путешествовать с ним бок о бок! Еще раз хмыкнув, архимагистр посмотрела на сидящего напротив нее оборотня и улыбаться перестала. Обманула сама себя, думая о «последнем, покинувшем кабинет». Последний сидел перед ней, и его поза источала силу, уверенность и даже немалую толику угрозы.

– Я хочу услышать от тебя правду, моя госпожа, – разлепив кривящиеся в ироничной усмешке губы, спросил Грой Вирош, – твое сердце уже отдано Красному Лиху, или ты играешь и его, и моим?

Волшебница недобро сощурила глаза. Она уже и забыла, каково это – ощущать себя загнанной в угол, сдерживать рвущееся сердце, пытаясь найти ответ на вопрос, на который невозможно ответить, не наступив себе на горло…

– Что дает тебе право спрашивать меня об этом, Грой? – резко спросила Ники. – Между нами нет обещаний, только приятное для обоих времяпрепровождение!

В лице сидящего напротив на миг проступила звериная морда – четко обрисованный черный устрашающий рисунок, безмятежность желтых глаз. Безмятежность смерти.

– Видишь ли, Твое Могущество, я решил, что ты нужна мне, – с ленивой грацией пожал плечами оборотень, – я хочу тебя и не собираюсь отступать. Однако и зла тебе не желаю… Если ты играешь Торхашем – играй, пока не наиграешься. Я терпелив, подожду, покуда он тебе не надоест, и снова окажусь рядом тогда, когда ты захочешь крепких объятий.

Архимагистр до крови прикусила губу, пытаясь сдержать бешенство. Да кто он такой, этот бродяга, впрыгнувший в ее жизнь, как в окно экипажа, катящего по ухабистой дороге, и расположившийся в нем надолго? Как он смеет говорить с ней, как с девчонкой-несмышленышем?

– Остынь, Ники, – бросил Грой, поднимаясь, но не подходя к ней. – Тебе никуда не деться от меня. Любовь в голове красивой женщины – всего лишь бабочка, стремящаяся на огонь. Сгорит одна, другая, третья… А огонь будет всегда. Пока я не вернусь вместе с остальными Призраками, у тебя будет время подумать об этом! Добрых улыбок и… – он белозубо усмехнулся, – горячих объятий тебе, моя госпожа!

И, развернувшись, оборотень покинул покои архимагистра, шагнув в портал. Надо отметить, покинул очень вовремя, потому что следом, метя ему в голову, полетела тяжелая хрустальная чернильница, за которой тянулся рваный синий пунктир разлетающихся в воздухе чернил.

– Стоп! – самой себе приказала Никорин, потому что от охватившей ее ярости дрогнуло основание Золотой башни.

Мановением руки она вернула чернила в чернильницу, а чернильницу – на стол и, тяжело дыша, откинула голову на спинку кресла. Он решил… Он так решил… Обалдеть можно! «А сама-то…» – шепнул вкрадчивый внутренний голос. Память услужливо поднесла образ Ясина Зореля, и сердце, словно чернильница, привычно расплескало тоску. Разве она спрашивала бравого капитана «Касатки», хочет ли он ее любви? Нет! Она пошла за ним на край света, не страшась быть растерзанной командой голодных моряков, не боясь ураганов и штормов, – и получила желаемое. Никто не говорил ей – да кто, мол, дал тебе право!

Резко встав, архимагистр подошла к окну и уткнулась лбом в толстое стекло. Привычная картинка залитой солнцем гавани была сродни успокоительному: все хорошо и спокойно, все под контролем, под ее, Ники, контролем. Но отчего тогда так болит душа? Отчего ярость сменяется печалью, заполняющей мир белым-белым туманом…

Ники сама не заметила, как шагнула вперед – сквозь стекло, сквозь свет и воздух Вишенрога к отрогам горы, укрытой туманом. Когда они с Ясином оказались здесь впервые, разыскивая Белого старца, она, парящая в вечной дымке, уже называлась Безумной. Много позже они снова поднимались по той же тропинке, и у них болели руки от Силы, пропущенной сквозь ладони, а сердца – от скорби по погибшим. Покончив с обезумевшими тварями, в которых Гересклет превратил своих почитателей, необходимо было покончить и с ним самим. Да, бог огня утратил большую часть сил, однако был жив.

Сейчас здесь пахло морозом и стылым камнем, и от этого запаха, вызвавшего воспоминания о губах и руках красноволосого оборотня, Ники стало жарко.

А тогда пахло гарью…

Хлопья пепла падали с небес, подобно снегу, покрывая черным и серым пустошь, в которую превратилось поле битвы.

Они загнали его на верхушку горы. Истощенный, бледный, в лохмотьях, великий воин и полководец одержимых армий казался полутрупом. Ни следа божественной силы, лишь на самом дне зрачков тлели злые багряные искры – единственное, что осталось от прежнего Гересклета. Даже его белые волосы почернели, будто обуглились. Сейчас в нем было не узнать того, кого они когда-то знали под именем Белого старца. Того, кто учил и наставлял их в течение многих лет, даруя возможность управлять Силой, приблизившей их к давно почившим богам. Они с Ясином дружно удивлялись: откуда может быть столько мудрости в человеке? Покуда не узнали правду… Впрочем, всей правды они не узнали и тогда. Не поняли слов того, кто казался раздавленным, почти сдавшимся, не живым, но и не мертвым.

– Дети, какие же вы дети, – говорил он, дрожащей рукой вытирая угольные разводы с лица, – дети, которые могут изменять мироздание, но предпочитают спасать никчемные миры!

– Этот мир – наш, Гересклет, – прорычал Зорель, – кому, как не нам, его спасать?

– А зачем? – огонь полыхнул в глубине зрачков. – Зачем вы его спасли?

– Тебе не понять, бог!

– Отчего же? Я, как и любой из богов, понимаю все сущее и вижу дальше любого из вас! Например, я вижу, как ты…

Синий огонь, вырвавшийся из рук Ясина, ударил Гересклета в грудь, вплавив в камень.

– Не желаю слышать твои лукавые речи, – крикнул Зорель, – я видел тех, кто поддался им: они лежат там, у подножия горы, все до единого обратившиеся в пепел!

– Их убили вы, а не я… – прохрипел Гересклет, глядя на них с ненавистью. – Вера в меня делала их счастливыми!

В настоящем, по памяти идя с закрытыми глазами по узкой тропинке между камней, Ники внимала голосам из тумана, звучащим в тишине… Надо было выслушать умирающего бога тогда, но Ясин будто устрашился его слов. И теперь она знала почему.

В прошлом еще один энергетический удар потряс гору до основания, на века превратив местность в кладбищенскую пустошь, спекшуюся землю которой первые живые ростки пробили лишь спустя двести лет. Злые искры в зрачках Гересклета вспыхнули и погасли.

– Лжец и ублюдок, – сплюнул Ясин ему под ноги, – покойся с миром!

И, обняв Ники, повел прочь, к соседней горе, принадлежащей весеречским гномам. Следовало проверить, не остался ли кто-то из них в живых.

В настоящем волшебница остановилась на краю пропасти, в которую однажды едва не оступилась. Но тогда сильная рука любимого спасла ее.

Гора Безумная. Ее, Ники, рубеж и предел.

На самом деле все началось не в той пещере, где они с Зорелем обрели Силу, равную божественной, а гораздо позже. Здесь.

Глаза цвета льда широко распахнулись от предчувствия. Путь ласурского архимагистра, начавшийся сотни лет назад отсюда, из тумана, однажды вернется в туман. Сюда.

* * *

В вишенрогском дворце человеку несведущему что-либо найти было бы сложно – почившие монархи, желая украсить замок, постарались: понастроили дополнительные помещения, галереи и переходы, иногда безо всякой логики. Редкий смельчак, вроде герцога рю Вилля, рисковал совершать долгие прогулки по дворцовым коридорам без опаски заблудиться и выйти вовсе не туда, куда собирался. Фрейлины и горничные вообще передвигались группами не менее трех, успевая не только пофлиртовать с гвардейцами, стоящими на часах, но и уточнить дорогу.

Принцесса Бруни, сопровождаемая Григо Турмалином, неожиданно услышала в дворцовом лабиринте матрону Мипидо, накануне назначенную новой кастеляншей замка, и поспешила поздороваться и спросить, как она справляется с новой работой. Обладая от природы глубоким и звучным голосом, Клозильда легк себя обнаружила. В эту минуту она отчитывала двух дюжих слуг такими словами, что оба, красные, как помидоры, смотрели в пол, переминаясь с ноги на ногу.

– Да в ваших перчиках разумения и то больше, прости меня Пресветлая, чем в головах! Грязное белье, не грязное – кто же его прямо на пол бросает? Вы сами-то, чай, на полу не спите, а по нему ногами ходите? Уважение должно быть к постельному белью и, как правильно говорит Его Величество Редьярд, ги-ги-е-на! Отныне белье в прачечную только в специальных мешках переносить, а не друг в друга завернутое! И каждую тряпочку расправлять, прежде чем в мешок бросать! Прачкам и без вас забот хватает! А сейчас марш к матушке Диве, она вам мешки выдаст!

Парни поспешили уйти, то и дело оглядываясь. Клози следила за ними, насупившись.

– Разнесла в пух и прах? – улыбнулась Бруни, подходя к ней и обнимая. Сопровождающий принцессу секретарь приветливо кивнул. – Рада тебя видеть в добром настроении!

– Твое Высочество! – приседая в реверансе, Клозильда толкнула обширной кормой и едва не обрушила одну из стен коридора. – А знаешь, мне, пожалуй, тут нравится. Полномочия шире, территория больше – и еще парни! До того у меня одни девки под началом были, а с парнями, я тебе скажу, проще управляться!

– Просто для них многие вещи не важны, – кивнула Бруни. – Там, где мужик пойдет и сделает, дева найдет кучу проблем, расстроится и проблемы утроит.

– Точно! – подняла палец Клози и вдруг помрачнела. – А у меня беда, Твое Высочество! Прямо ума не приложу, что делать!

Выражение лица матроны было вовсе не шутливым, и принцесса невольно испугалась:

– Что случилось, Клози?

– Дама Мерло, та портниха, что мне платье обещала сшить аккурат к свадьбе, слегла надысь с тяжелой лихорадкой! Так что теперича у меня ни портнихи, ни платья! За такой короткий срок, что до свадьбы остался, никто не успеет свадебное пошить… Значит, придется покупать готовое!

– Вот еще глупости, – возмутилась Бруни, – на свадьбу – готовое платье! А ну-ка, идем со мной! Григо, ты пока свободен!

Клозильда с подозрением посмотрела на принцессу.

– Ваше Высочество! – поклонился секретарь и отправился в обратную сторону.

Принцесса невольно загляделась на его прямую спину, разворот плеч и уверенную походку. Старый друг хорошел с каждым днем своей новой жизни и, похоже, знал об этом.

Бруни привела матрону Мипидо к знакомой дубовой двери и постучала.

– Входите! – раздался ворчливый голос.

За порогом стоял маленький гном в фартуке с большими карманами, в которых были закреплены многочисленные ножницы.

– Уважаемый мастер Артазель, позвольте представить вам мою подругу, матрону Клозильду Мипидо! – представила ее принцесса.

– Ох! – выдохнула Клози и потеряла дар речи. В Вишенроге о королевском портном не слышал только глухой.

Маленький мастер осмотрел посетительницу с ног до головы и, всплеснув руками, воскликнул:

– Торусова плешь, какая мощь! Какая скульптурность! Какая пластика! Да, здесь есть где разгуляться! Дорогая моя, вы великолепны, говорил ли вам кто-нибудь об этом?

Туча Клози неожиданно зарделась.

– Вистунчик мой говорил, – тихо призналась она.

– Жених, – пояснила Бруни, скрывая улыбку.

– Слышал о вашем нареченном и видел его картины! – гном с уважением поклонился. – Они выше всяких похвал! Ваше Высочество, – он перевел горящий энтузиазмом взгляд на Бруни, – сделайте старику подарок, скажите, что привели ко мне не просто вашу подругу, но мою клиентку?

Смеясь, принцесса кивнула.

– О-о-о, вы сделали мне день! – вскричал Артазель. – Но я с содроганием жду, когда же почтенная матрона любезно даст мне разрешение…

– На что? – с подозрением осведомилась Клози.

– На примерку! – пояснила Бруни. – Мастер Артазель может сшить свадебное платье в кратчайшие сроки! И, похоже, он так восхищен тобой, что даже согласен сделать скидку!

– Свадебное? Десять процентов! – сразу же стал серьезным гном.

– Мощь! – напомнила Бруни. – Сорок!

– Много работы и мало времени… – проворчал Артазель. – Пятнадцать!

– Скульптурность! – возмутилась принцесса. – Где еще вы найдете такую шикарную клиентку!

– Хорошо, двадцать!

Матрона Мипидо неожиданно изящно закружилась. В глазах ее загорелись лукавые огоньки.

– Вы упоминали мою пластику, почтенный мастер, мне было так приятно это слышать! – мурлыкнула она. – И я не встречала во дворце дам… моей комплекции. Возможно, вы опасаетесь не справиться с заказом?

– Да как вы!.. – возмутился Артазель, но спустя мгновение захохотал: – Чувствую крепкую мастеровую хватку моих стрекозок!

Бруни и Клози, переглянувшись, захихикали как девчонки.

– Хорошо, – добавил портной, отсмеявшись, – пусть будет тридцатипроцентная скидка на платье невесты и десятипроцентная – на платье подружки невесты! Только никаких салатовых грядок, хусним, в моей мастерской! Я еще не забыл заказ вашей, Ваше Высочество, подруги, госпожи рю Дюмемнон!

Женщины дружно кивнули.

– В примерочную! – приказал мастер, доставая из кармана фартука портновский метр. – Почтенная матрона, вам придется скинуть платье и остаться в одном белье, дабы мерки получились точными!

Мерки он снимал долго и вдумчиво. Иногда отступал на шаг от Клози, которой из-за роста не пришлось взгромождаться на специальный пуфик, и разглядывал ее, как разглядывают природный катаклизм, – с перемежающимися в глазах восхищением, ужасом и мыслями о вечном.

– Когда, говорите, свадьба? – уточнил Артазель, закончив.

– Через седмицу, – ответила Бруни за подругу.

– Время еще есть, и это прекрасно! – покивал мастер и бесцеремонно указал на дверь. – А теперь идите, мне нужно работать!

– Чудесный человек! – воскликнула матрона Мипидо, оказавшись в коридоре. – То есть гном! Я слышала, о нем толковали, что он единственный гном-портной в Вишенроге, который обшивает только людей! Это правда?

Принцесса пожала плечами.

– О мастере Артазеле почти ничего не известно, Клози. С тех пор как я попала во дворец, я слышала множество слухов о нем, и, похоже, большинство – неправда. Но я точно знаю, что Артазель никогда не использует свое полное имя. Никому не известно, мастер ли он Синих гор или Весеречских скал? Или, может быть, Серой скалы? Известно, что он служил еще деду и бабке Его Величества. Той самой бабке, – Бруни с тоской взглянула на чудовищный перстень на пальце, – чье кольцо я вынуждена носить!

Клози, взяв ее за руку, вздохнула не без зависти.

– Чудесное кольцо, Твое Высочество, такое красивое, такое большое! Здоровское кольцо!

– Подарила бы тебе его с удовольствием, – хмыкнула Бруни, – но не могу!

Они ушли, переговариваясь.

В маленькой комнате позади примерочной Артазель, сидя за столом, с воодушевлением набрасывал на большом листе бумаги эскизы свадебного платья и даже не подозревал, что совсем рядом с ним находится Его Величество Редьярд Третий…

Король со счастливой улыбкой отпрянул от потайного глазка. Услышав в коридоре разговор Бруни и Клозильды, он не зря нырнул в этот секретный кабинет, из которого примерочная была видна как на ладони!

Редьярд поправил ставший тесным гульфик… Маленький портной прав!

Какая мощь!

Какая скульптурность!

Какая пластика!

Все это должно оказаться в его руках! В одежде… А лучше без нее!

* * *

Большой поэтический турнир начинался сразу после Весеннего бала, подобно паводку затопляя городские площади. Труверы, менестрели, стихоплеты и графоманы читали почтенной публике свои шедевры, соревнуясь в звучности голосов и артистизме. Любой мог принять участие в соревновании, но надо сказать, что публика в Вишенроге, как и во всяком столичном городе, была избалована зрелищами и неплохо разбиралась в стихах. Поэтому в следующий круг турнира – квартальный – выходили немногие. Большинство же было освистано и прогнано прочь, иногда – пинками.

В наступающих сумерках рядом с фургоном горел костерок, бросая на его аляповато раскрашенную стену танцующие отблески. Они оживляли изображение эльфийки, которое начинало соблазнительно шевелиться. С площади звучал сильный и срывающийся от волнения голос молодого поэта:

Дома, смотрящие на площадь фасадами, заглушали чтеца, и казалось, его голос звучит издалека – то ли из прошлого, то ли из будущего.

Гент Мертвая голова, сидящий на приступочке фургона, покачал головой и хмыкнул.

– Придумают тоже! Роман с названием «Жизнь»!

– Ничего удивительного, – возразила Алли, задумчиво помешивая морс в висящем на распорках над огнем котелке. – Каждый из нас проживает свою историю, которую вполне можно назвать романом!

– Мне по вкусу героические баллады, – засмеялся Гент, – там есть размах и вообще есть чему поучиться.

В неуклонно надвигающейся на Вишенрог ночи голос поэта взял финальную ноту:

– Какая чушь! – послышался скрипучий голос магистра Иживолиса. – Алли, где мой морс?

Девушка молча налила морса в кружку и передала Генту, который протянул ее в темноту фургона.

– Вы никогда не верили в любовь, мэтр, – грустно произнесла она, разливая оставшийся напиток по кружкам для себя и Гентукки. – И, наверное, никогда не поверите! А между тем она существует!

– Нет ничего более эфемерного, чем любовь, – прозвучало из фургона. – Прекрасный призрак, за которым люди носятся, сломя голову, забывая о собственном благополучии. Некоторым кажется, будто они наконец достигли ее… И они любуются ею с улыбкой слабоумных, не подозревая, что перед ними пустота.

– Подозреваю, что вы говорите страшные вещи, мэтр, – ухмыльнулся Гент, – но поскольку они ко мне не относятся, мне проще. А вот Алли сейчас расплачется…

– Не дождешься, – вскинула подбородок та. Ее глаза блестели. – Мэтр, вы, как всегда, правы! Я – та, что в поисках любви носится по всему Тикрею, сломя голову и забывая о собственном благополучии. Хотя я предпочла бы найти ее рядом…

– И мы называли бы друг друга «мечтой и печалью»? – голос Людвина сочился ядом.

Алли только головой покачала. Запрокинув голову, загляделась на звезды.

– Иногда мне хочется, чтобы этот мир исчез, – пробормотала она, – в нем так много боли!

– Ни капли, – мэтр Иживолис откинул занавесь и появился на пороге фургона, – вся боль только в твоей голове, девочка! Налей мне еще морса!

Котелок был пуст. Тяжело вздохнув, девушка поднялась, сняла с крюка в стене фургона ведро и пошла за водой к ближайшему колодцу.

Гентукки пересел к костру, освобождая свое место для магистра. Протянул ладони к огню.

– Когда мы двинемся дальше, мэтр? Сразу после окончания турнира?

Людвин тоже посмотрел на небо.

– Боюсь, – сказал он, – нам придется задержаться.

Гент Мертвая голова посмотрел на него с удивлением, но промолчал.

С площади доносились крики толпы в поддержку поэта.

– Любви не существует, – вдруг проговорил магистр и скрылся в фургоне. И уже оттуда добавил: – В отличие от сострадания.

* * *

Глава клана Смертей-с-ветки Дархан Асаш откинул полог молельни и шагнул внутрь. Клан с незапамятных времен жил в лесах к северу от Вишенрога, стараясь свести общение с людьми на нет. Но, к сожалению, люди быстро научились производить такие вещи, которые оборотни делать не умели. Поэтому приходилось посещать ближайшие ярмарки, меняя звериные шкуры и целебные травы на оружие и полезные в быту мелочи, без которых фарги устраивали настоящие домашние скандалы.

В маленькой – два на два шага – молельне было темно. Несколько полосок света – из прорех в шкурах, накрывающих шалаш, – разрезали темноту, как сияющие лезвия. Дархан сел, скрестив ноги, и прикрыл веки. В темноте под ними вспыхнули две злые желтые точки. Были времена, когда он, от всего сердца молясь Арристо, видел под веками лишь темноту. И тогда хотелось плакать в небо, как котенку, брошенному матерью в пургу. Но однажды он снова увидел их – глаза бога. И с тех пор видел постоянно, когда молился, с радостью отмечая, как в ответ на его молитвы ярче становятся сакральные огни. Молился глава клана нечасто. Суровая жизнь в лесах оставляла время лишь на выживание, да и молитва не приносила покоя. Вместо него почему-то вспоминались старые обиды – между своими, между своими и чужими. Вот, например, совсем недавно – как гнали парни из соседней деревеньки рыжего Зохана, посмевшего подружиться с человеческой девчонкой. Не было между ними ничего – он, глава, почуял бы. Лишь интерес друг к другу молодых сердец, бившихся в одинаковом авантюрном ритме. Возможно, позже из этого и выросло бы что-то большее, если бы не удар вилами в спину рыжему пацаненку. Удар, от которого он не оправился и до сих пор, несмотря на совместные усилия клановой знахарки Золлы и человеческой ведьмы Эстель, пришедшей на помощь, хотя никто ее не звал.

Дархан сердито нахмурился. Странные они, эти люди. Сами ошибаются, сами исправляют ошибки. Нет, не понимает он их и, пожалуй, даже боится. Вот только кому в этом признаешься? Только тому, кто все и так видит.

«Крепости прошу у тебя, Арристо, вечный охотник, идущий по горячему следу, – зашептал Дархан, – крепости духа, крепости мысли, крепости руки. Были времена, когда люди нам не требовались и мы со всем справлялись сами! Были времена, когда мы опережали их во всем: в силе, скорости, кровожадности! А нынче…»

Глава запнулся, приоткрыв светящиеся в темноте глаза. Нынче Зохан бы умер, несмотря на все старания Золлы, если бы не вмешательство ведьмы! Вот и гадай теперь, люди – необходимое зло? Или нужное добро?

Снаружи послышались возбужденные голоса. Дархан тяжело вздохнул, заглянул с благодарностью в желтые глаза Арристо – все ж таки не один на один со своими мыслями! – и нацепил на лицо привычное выражение – суровое, спокойное выражение уверенного в себе самца.

Она стояла на поляне, окруженная выкрикивающими обвинения оборотнями. Маленькая светловолосая девчонка, закутанная в шаль, с узелком в руках, который растерянно прижимала к груди. Лет тринадцать, не больше. Надо же, пришла… дура! Не побоялась.

Дархан шагнул в круг, подошел к ней, склонился и рявкнул:

– Чего здесь забыла?

А то он не понял, чего она здесь забыла! Из узелка пахло домашними пирогами с мясом и брусничным морсом с медом. Он рявкнул, надеясь, что она пискнет мышью и сбежит, однако она встретила его взгляд прямо, хотя и метался в серых глазах страх.

– Я к Зохану… Проведать его! Знаю, наши парни его чуть не убили… Но не убили же? – серые глаза наполнились слезами. – Скажите, что не убили?

– Из-за тебя он пострадал! – выпрыгнула дикой кошкой мать Зохана, фарга Шамиса. – Держаться вам надо друг от друга подальше, ясно тебе?

Губы девчонки задрожали. Сейчас точно бросит узелок и убежит. Неожиданно для самого себя Дархан положил руку ей на плечо и сказал:

– Зохан жив, но сильно ранен. Выздоравливать будет долго.

– Можно я его увижу? – спросила она.

– Да уж, попрощайся с ним и вали отсюда! – рявкнула Шамиса. Ее рысьи глаза горели, на ушах только что кисточки не отросли, белые клыки скалились.

– Уймись, фарга! – чуть повысил голос Дархан.

И вдруг ощутил запах чужака. Не человека – оборотня.

Высокая красноволосая фигура оттолкнулась от древесного ствола, под прикрытием которого наблюдала за разыгрывающейся сценой, и вышла в круг.