Жена чайного плантатора Джеффрис Дайна

– Да. Да. Да. Да. Да. Да. Да.

Гвен засмеялась:

– Отлично. Я поняла. Если захочешь вернуться в дом, приди и скажи маме.

Отперев дверь своей сыродельни, она оставила ее слегка приоткрытой, чтобы слышать весело напевавшего себе под нос Хью, и огляделась. Было что-то невероятно умиротворяющее в приготовлении сыра, и Гвен улыбнулась, радуясь, что оказалась в своих чертогах. Все сверкало чистотой. На мраморной столешнице, где они мешали молоко, ни пятнышка, но в воздухе висел кисловатый запах, и кто-то оставил окно открытым. Странно, подумала Гвен, мы никогда так не делаем.

Она затворила окно, чтобы в молоко не налетели мошки, потом заново протерла все поверхности – пусть на них не будет ни пылинки. Подошла к тяжелому бидону и, немного сдвинув его с места, заметила рядом на полу следы пролитого молока. Гвен вытерла пол и наклонила бидон, чтобы отлить из него дневную норму в кастрюлю, которую использовали для нагревания. Потом вышла наружу кликнуть мальчика, чтобы отнес молоко на кухню. Однако, оказавшись во дворе, Гвен поняла, что там тихо. Слишком тихо.

– Хью, где ты? – позвала она.

Ответа не было.

Гвен объяснила кули, что ему нужно сделать, и пошла в заросли высоких деревьев искать сына.

– Хью, ты тут?

Тишина.

Гвен вернулась к дому, но остановилась снаружи. Он мог войти, но тогда сказал бы ей и она услышала бы, как открывается дверь. Гвен пересекла двор и, оказавшись у края леса, услышала собачий лай. Хью, наверное, ушел в лес вслед за собакой.

Она сделала несколько шагов по туннелю из деревьев и тут же пошатнулась, потому что в нее врезался Хью.

– Там девочка, мама. Большая девочка.

Гвен присела на корточки и нахмурилась, а Спью и Джинджер, поставив лапы ей на колени, стали лизать хозяйке лицо. Она отпихнула собак и вытерла щеки рукавом:

– Это кто-то взаправдашний, Хью?

– Да. Она не может встать, мама. Спью услышал, и мы с Джинджер ушли за ним.

– Пошли за ним, дорогой, – поправила его Гвен, вставая и отряхиваясь. – Посмотри, на что я теперь похожа.

– Мамочка! Пойдем!

– Да, ты лучше покажи мне эту девочку, если она взаправдашняя.

Хью взял маму за руку и потащил.

На тропинке он увидел разбитый глиняный кувшин и наклонился поднять его.

– Не надо. Оставь, – сказала Гвен.

Мальчик надулся, но оставил свою находку на месте.

– Далеко она? – спросила Гвен и взъерошила сыну волосы.

– Нет, она близко.

Гвен вздохнула и подумала о своем сыре. Скорее всего, это окажется пустой тратой времени. Но вот они прошли еще немного дальше, и она заметила работника, склонившегося над кем-то, сидевшим на земле.

– Его здесь не было, – сообщил Хью. – Она была совсем одна.

– Думаю, нам лучше вернуться, – сказала Гвен. – Раз с ней теперь кто-то есть.

– Мама! – Хью насупился. – Я хочу остаться.

– Нет. Пошли. – Она потянула сына за руку и кликнула Спью.

Только они развернулись, чтобы уйти, как их остановил резкий крик. Гвен и Хью обернулись.

– Мама, ты должна ей помочь, – заявил мальчик с упрямым видом, напомнившим ей Лоуренса.

Поглядев на мужчину и ребенка, Гвен поняла, что девочка не может встать и каждый раз, когда мужчина пытался поднять ее, вскрикивает.

– Ладно. Давай разберемся, что тут происходит.

Хью хлопнул в ладоши:

– Хорошая мама! Хорошая мама!

Гвен улыбнулась. Сын повторял ее собственные слова, она часто называла его «мой хороший мальчик».

Хью побежал вперед и остановился в нескольких футах от мужчины, склонившегося над девочкой.

– У нее нога какая-то смешная, – широко раскрыв глаза, проговорил Хью.

Мужчина посмотрел на них, и Гвен с удивлением узнала в нем тамила, которому помогла, когда только что приехала на плантацию, – того, поранившего ногу. По смятению на его лице Гвен поняла, что он тоже ее узнал. Из-за их предыдущей встречи у него были неприятности, и она прекрасно понимала, что этому человеку, вероятно, не по вкусу ее участие. Однако она присела на корточки и осмотрела девочку, а та подняла голову и взглянула на нее большими, полным слез карими глазами. Дыхание у Гвен участилось. Глаза девочки напомнили ей о Лиони, она инстинктивно протянула к ней руку, кровь бросилась в голову.

Гвен постаралась прервать поток воспоминаний о дочери и успокоиться. Эта девочка была старше Лиони, ей лет восемь, она тамилка, а не сингалка, и кожа у нее гораздо темнее. Нога бедняжки была изогнута под каким-то странным углом, лодыжка опухла, а одежда была мокрая. Сперва Гвен подумала, что девочка описалась, но, принюхавшись, поняла, что от нее пахнет молоком.

– Иди и принеси кувшин, который мы видели, Хью. Разбитый, на тропинке.

Когда мальчик вернулся с двумя черепками, девочка отпрянула и заговорила на тамильком.

– Она просит прощения, мама.

– Ты ее понимаешь?

– Да, мама. Я каждый день слушаю кухонных мальчиков.

Гвен удивилась. Сама она говорила по-тамильски очень плохо, а ее сын – да, он понимал сингальский, но тамильский?!

– Спроси ее, за что она просит прощения?

Хью произнес несколько слов, девочка что-то ему ответила и заплакала.

– Она не скажет.

– Ты уверен? – (Напустив на себя очень важный вид, Хью кивнул.) – Она что-нибудь сказала? – (Он покачал головой.) – Ну да ладно, это не важно. Сбегай на кухню и скажи, что маме нужны два мальчика. Ты понял?

– Да, мамочка.

– И приведи их сюда, сразу. Скажи, тут экстренный случай.

– Что значит экстренный?

– Ну вот такой, дорогой. Давай скорее.

Мужчина снова стал поднимать девочку, но та взвизгнула от боли. Гвен покачала головой, и мужчина оставил свои безуспешные попытки. Он посмотрел в сторону рабочего поселка и взмахнул руками, кажется, ему хотелось поскорее уйти, но Гвен не могла позволить ему забрать туда девочку в таком состоянии.

Через несколько минут Хью вернулся с двумя кухонными мальчиками. Те обменялись с мужчиной несколькими фразами на тамильском.

– О чем они?

– Они говорят слишком быстро, мамочка.

Гвен знаками показала, чтобы кули подняли девочку, те послушались: один взял ее под руки, другой – за ноги. Она завыла, а мальчики сделали несколько шагов в сторону рабочих линий.

Велев им остановиться, Гвен указала на дом.

Мальчики обменялись недовольными взглядами.

– К дому, сейчас, – сказала Гвен по-тамильски, надеясь, что ее поймут.

Хью выпятил грудь и повторил за ней, пытаясь изобразить из себя хозяина.

Гвен отвела всех в обувную кладовку, убрала со стола мусор и приказала кули положить девочку туда. Мужчина вошел следом за ними и стоял, переминаясь с ноги на ногу.

Гвен выдвинула стул:

– Хью, скажи, чтобы он сел. Я позвоню доктору.

На шум явился дворецкий, но тут же отпрянул, увидев тамила и девочку.

– Им тут быть не положено, леди. Там у них есть фармацевт. Вы должны позвонить на фабрику.

– Я звоню врачу, – повторила Гвен и быстро прошла в холл мимо ошарашенного дворецкого.

К счастью, Джон Партридж оказался в своей приемной недалеко от Хаттона и не заставил себя ждать. Гвен сама открыла ему входную дверь, он вошел, запыхавшийся, и принес с собой запах трубочного табака.

– Я приехал, как только смог. Вы говорите, пострадал ребенок?

– Да. Она в обувной кладовке.

– Правда?

– Я не хотела лишний раз переносить ее. Думаю, у нее сломана лодыжка.

Партридж вошел в комнатушку и тихо ахнул:

– Вы не сказали, что она тамилка.

– Это имеет значение?

Доктор пожал плечами:

– Для меня и для вас, вероятно, нет, но все же…

– Мне сказали, что там есть фармацевт, который занимается неотложной помощью, но я подумала, ей нужен квалифицированный врач, причем быстро.

Гвен держала девочку за руку, пока врач ее осматривал.

– Вы правы, – сказал он, распрямляя спину. – Если бы ногу ей вправили кое-как, она могла бы на всю жизнь остаться калекой.

Гвен медленно, с облегчением выдохнула. Она не могла признаться себе, что ее не покидает тоска по Лиони, хотя не верила, что желание позаботиться об этом ребенке возникло у нее только из-за этого.

– У вас дома есть гипс?

Она кивнула и велела мальчику принести.

– Лоуренс и Хью делают из него фигурки.

Доктор погладил девочку по голове и заговорил с ней на ее родном языке.

– Я не знала, что вы так хорошо объясняетесь на тамильском.

– До приезда сюда я работал в Индии, там кое-чего нахватался.

– Стыдно сказать, я почти не говорю на этом языке. Прислуга всегда общается со мной по-английски, так что у меня почти нет возможности практиковаться. Вы не объясните отцу девочки, что собираетесь делать? Я думаю, это отец.

Доктор сказал несколько слов тамилу, тот кивнул.

Партридж взглянул на Гвен:

– Он – отец и хочет забрать ее домой сейчас. Ему нужно идти работать – стричь кусты, и он боится, что попадет в беду из-за того, что принес ребенка сюда. Он прав. Макгрегору это не понравится.

– К черту Макгрегора! Она всего лишь маленькая девочка. Взгляните на нее. Скажите ее отцу, что вам придется вправлять ей лодыжку.

– Хорошо. Девочке и правда лучше полежать пару дней без движения.

– В таком случае я настаиваю, чтобы она осталась здесь до тех пор, пока ей не станет лучше. Мы принесем пару раскладушек, и отец сможет побыть с ней.

– Гвен, будет лучше, если он вернется в рабочие линии. Иначе ему запишут прогул. А это грозит не только вычетом из заработка, но и потерей работы.

Она немного подумала.

– Макгрегор говорил, что грядут сокращения.

– Вот именно. Ну что, договорились? Я скажу ему, что он может идти.

Гвен кивнула, и Партридж объяснил мужчине ситуацию. Тот все понял и сжал руку дочери, но, когда он вышел из кладовой, малышка накуксилась.

Доктор взглянул на Гвен и слегка покраснел:

– Боюсь, мне никогда не разобраться до конца, как случилась эта путаница с вашим рецептом. Простите меня. Никогда раньше я не допускал таких ошибок.

– Теперь это уже не важно.

Он покачал головой:

– Меня это беспокоит. Я выписывал большие дозы только людям в критическом состоянии.

– Ну, серьезного вреда мне это не причинило, и, видите, я свежа как ясное утро. А теперь, Джон, я оставлю вас заниматься делом. Пошли, Хью.

– Я хочу посмотреть.

– Нет. Идем со мной.

Чуть позже предобеденный отдых Гвен был нарушен шумным возвращением с прогулки вокруг озера Верити и Сави Равасингхе. Она встала и мельком заметила свое отражение в оконном стекле, а за ее спиной нарисовалась тень девочки.

– Лиони, – едва слышно произнесла Гвен и обернулась.

Игра света.

Она горячо надеялась, что Верити уже укатила вместе со своим гостем, и, войдя в гостиную, едва могла глядеть в сторону Сави.

– Я слышала, мы пропустили всю утреннюю драму, – сказала Верити и развалилась на диване. – Садись, Сави, я нервничаю, когда кто-нибудь стоит у меня над душой.

– Мне действительно нужно идти, – с извиняющейся улыбкой проговорил он.

Верити скривилась:

– Ты не можешь никуда уйти, если я не подвезу тебя.

Гвен нервно сглотнула и приготовилась к светской беседе.

– Я уверена, мистеру Равасингхе не терпится вернуться к работе. Чей портрет вы сейчас пишете?

– Вообще-то, я был Англии. У меня там заказ.

– О, полагаю, это какая-нибудь невероятно важная персона. Вы часто виделись с моей кузиной?

Сави еще раз улыбнулся и наклонил голову:

– Не очень, но видел ее, да.

Гвен попробовала смотреть на него бесстрастно, но снова невольно подумала, как же он обаятелен, неудивительно, что к нему так влечет одиноких женщин, – красивый, обходительный да к тому же талантливый. Женщинам нравится это в мужчинах, так же как и умение смешить. Она залюбовалась его кожей, будто отполированной до блеска, с легким оттенком шафрана, но тут же вспомнила о том ужасном вечере в отеле. За этим последовала вспышка столь яростного гнева, что Гвен почувствовала, будто на нее и правда кто-то напал. Она сжала кулаки и отвернулась, грудь сдавило от напряжения.

– На самом деле он рисовал твою кузину, – с улыбкой сообщила Верити. – Разве это не потрясающе? Удивляюсь, что она тебе не сообщила. – (Гвен сглотнула. Фрэн действительно ничего ей не говорила.) – Ты слышала меня, Гвен?

Гвен повернулась к художнику:

– Это прекрасно, мистер Равасингхе. Буду с нетерпением ждать момента, когда снова окажусь в Англии и увижу этот портрет. А здесь у меня столько дел, что не всегда удается поддерживать контакты.

– Вроде спасения тамильских детей. Ты об этом говоришь, Гвен?

Верити произнесла это с невинным выражением лица и приподняла брови, потом заговорщицки улыбнулась Сави, словно передавая ему без слов нечто такое, чего Гвен знать не следовало.

И тут Гвен прорвало, ей стало се равно, пусть даже они заметят, что ее трясет от злости.

– Я говорила не об этом, а о том, что я жена Лоуренса, забочусь о Хью и управляю хозяйством, особенно теперь, когда нам приходится тщательно следить за своими расходами. Счета, Верити. Ты знаешь. Столько денег куда-то пропало. Я, вообще-то, рассчитывала, не просветишь ли ты меня на этот счет. – (У ее золовки, по крайней мере, хватило совести, чтобы покраснеть, прежде чем она отвернулась.) – Мистер Равасингхе, Верити сейчас отвезет вас на станцию.

– Дело в том, что в это время нет поездов, – сказал он.

– В таком случае Верити доставит вас в Нувара-Элию.

– Гвен, послушайте…

– И во избежание любых недоразумений сделает это прямо сейчас.

Гвен отвернулась от них обоих и отошла к окну, чувствуя такое напряжение внутри, будто вот-вот лопнет. Она проследила взглядом за цаплей, летевшей низко, поверх полосы поднимавшегося над озером белого тумана, и услышала, как они встали и вышли из гостиной. Когда раздался скрип гравия под шинами, Гвен закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов – от облегчения у нее потеплела кожа и мышцы расслабились. Она обрела шаткое равновесие в тот момент, когда жизнь перевернулась и непонятно, где окажешься, когда она сделает новый оборот, и устоишь ли вообще на ногах. Понятно ей было только, что Лоуренса нет рядом и линия фронта проведена.

Глава 23

Назавтра был День Пойя, буддийский праздник, который отмечают каждое полнолуние. Из-за того что в доме было так тихо, Гвен проспала. Лоуренс всегда давал в этот день выходной всем домашним слугам, чтобы они могли сходить в храм и совершить обряды. Для истинно верующих Пойя был днем поста, или упосатхи. Для других он означал, что магазины и прочие учреждения закрыты, а продажа алкоголя и мяса запрещена.

Большинство работников на плантации были тамилами, а следовательно, индуистами, но некоторые из домашних слуг, например Навина и дворецкий, были сингалами-буддистами. Лоуренс считал, что прекращать работы на плантации двенадцать или тринадцать раз в году с наступлением полнолуния – это хорошее средство наладить отношения. Разумеется, во время индуистского праздника урожая всем тоже предоставляли выходной. Это сглаживало противоречия между работниками и давало им равную возможность отдохнуть.

Первым делом Гвен вместе с Хью и вившейся у ног Джинджер проверила свою маленькую пациентку. Мальчик нес под мышкой любимого медвежонка и держал в руке свою лучшую машинку. Едва войдя в сарай, он протянул ее девочке. Она взяла игрушку, перевернула вверх дном, покрутила колесики и заулыбалась во весь рот.

– Ей нравится, мама.

– Думаю, да. Молодец. Ты хорошо сделал, что принес ей игрушки. – Гвен не стала говорить ему, но подумала, что у этой девочки, вероятно, вообще нет игрушек.

– Я хотел ее порадовать.

– Очень хорошо.

– И еще принес ей медвежонка. И позвал Уилла, но он не захотел идти.

– Почему? – Хью выразительно пожал плечами, как делают маленькие дети, когда пытаются копировать взрослых, чем позабавил Гвен; она немного понаблюдала за детьми. – Мне нужно кое-что сделать. Ты не хочешь поиграть в моей комнате?

– Нет, мама. Я хочу остаться с Ананди.

– Оставайся, только не проси ее двигаться. Я оставлю дверь открытой, чтобы слышать вас. Веди себя хорошо.

– Мама, ее имя означает «счастливая». Она вчера мне сказала.

– Ну, я рада, что вы с ней поладили. Но помни…

– Знаю. Будь хорошим мальчиком.

Гвен улыбнулась и обняла сына, прежде чем уйти.

В холле она прислушалась, как дети лопочут на тамильском и смеются. Хью – хороший мальчик, подумала Гвен и пошла в свою комнату писать письма.

Примерно через час ее потревожил звук сердитых голосов. Уловив шотландский акцент Макгрегора, Гвен поняла, что лучше было не оставлять Хью и тамильскую девочку одних. Она торопливо пошла в обувную кладовку.

Дверь во двор была открыта, и Гвен слышала, что ругань несется оттуда. Заметив, как Макгрегор погрозил кулаком женщине в оранжевом сари, она вздохнула и окинула взглядом комнату. В углу, обхватив руками колени, примостился на полу Хью. Лицо у него было красное, и он кусал губы, словно силился не заплакать. Девочка сидела выпрямив спину, по ее щекам текли слезы и капали в раскрытые ладони, будто она специально их подставила.

Макгрегор, должно быть, услышал, что Гвен вошла в кладовую, и сразу обернулся к ней с пылающим лицом:

– Какого дьявола, миссис Хупер! Что здесь происходит? Стоило вашему супругу уехать, как вы притаскиваете в дом ребенка работника. О чем вы думали?

Гвен удивилась, увидев вошедшую в комнату Верити, которая присела на корточки рядом с Хью.

– Я и не заметила, как ты вернулась, – сказала она, не отвечая Макгрегору, но у нее мелькнула мысль, что Верити выждала какое-то время и оповестила управляющего. Гвен подошла к Хью, наклонилась и взъерошила ему волосы. – Ты в порядке, дорогой? – Мальчик молча кивнул, и она, глубоко вдохнув, выпрямилась и скрестила на груди руки. – Вы до полусмерти перепугали детей, мистер Макгрегор. Посмотрите на их лица. Это непростительно.

Он сердито сплюнул. Гвен заметила, что кулаки у него сжаты.

– Что действительно непростительно, так это ваше очередное вмешательство в дела рабочих с плантации. Я старался помочь вам, дал садовников, устроил, что нужно, для вашей сыроварни, и вот чем вы мне платите.

Гвен напряглась:

– Плачу вам? Тут дело не в расплате с вами или с кем-нибудь другим. Речь идет о маленькой девочке, которая сломала лодыжку. Даже врач сказал, что она осталась бы калекой, если бы ей не оказали помощь быстро.

– Тамилы не пользуются услугами доктора Партриджа.

У Гвен конвульсивно дрогнула челюсть.

– Бога ради, послушайте себя! Она всего лишь ребенок.

– Есть какая-то особая причина, почему вы заботитесь об этой девочке? – (Гвен вперила в него безразличный взгляд.) – Вы знаете, кто ее отец?

– Я его узнала, если вы об этом.

– Он один из главных агитаторов на плантации. Вы, наверное, не забыли, как однажды этот человек воткнул себе гвоздь в ступню, пытаясь вытребовать незаработанные деньги. Вероятно, он и ногу ребенку сам сломал.

Теперь Гвен уже трясло от смеси злости и страха.

– Нет, мистер Макгрегор, он этого не делал. Она упала из окна сыроварни.

– Откуда вы знаете?

Гвен выдержала его взгляд, жалея о сказанном:

– Давайте лучше сосредоточимся на том, как нам доставить ребенка домой, не причинив ему вреда.

– Что она делала в сыроварне? Рабочим запрещено приближаться к дому. Вам это известно.

Гвен ощутила жар на щеках.

– Лучше не говори ему, – пропищал Хью.

Макгрегор заглянул в комнату и резко спросил:

– Чего лучше мне не говорить? Что эта паршивка делала в сыроварне?

– Я…

Наступила напряженная тишина.

– Думаю, она приходила за молоком.

– Мама! – крикнул Хью.

– Приходила за молоком! Дайте-ка я выражусь без обиняков. Вы говорите, она воровала?

Гвен уставилась в пространство перед собой, и ее охватил ужас.

– Я ее не видела. Просто у нее платье было мокрое, окошко осталось открытым, и на полу в сыроварне кто-то пролил молоко.

Хью вышел из кладовой, встал рядом с матерью и просунул ладошку ей в руку.

– Она взяла молоко для своего младшего брата, – сказал он. – Ее братик заболел, и она подумала, что так ему станет лучше. Она очень сожалеет.

Макгрегор поморщился:

– Еще бы! Ее отец пожалеет об этом еще больше. Наверняка это он подговорил дочку. Ее отца высекут и лишат дневного заработка. Я не допущу, чтобы мои работники воровали из хозяйского дома.

Гвен ахнула. Этот человек, кажется, совершенно лишен сострадания к людским несчастьям.

– Мистер Макгрегор, прошу вас. Это всего лишь немного молока.

– Нет, миссис Хупер. Если такое сойдет с рук одному, остальные тоже полезут. Мы должны управлять строго, иначе начнется хаос.

– Но…

Макгрегор поднял руку:

– Мне больше нечего сказать по этому поводу.

– Он прав, – встряла Верити. – Теперь секут меньше, чем раньше, но все равно иногда нужно напомнить рабочим, кто тут главный.

Гвен пришлось напрячься, чтобы не сорваться на крик.

– Но у них теперь есть права, разве не так?

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » ... »»