Жена чайного плантатора Джеффрис Дайна

Глава 20

Время шло, и, несмотря на моменты сильной тревоги, когда Гвен приходилось неистово сражаться с паникой, она день ото дня чувствовала в себе все больше сил. Хью колесил повсюду на новом велосипеде, и Лоуренс был весел. Гвен читала любимые книги, сидя на скамье у озера, где слушала птиц и плеск воды, отдаваясь на волю целительных сил природы. Постепенно она начала ощущать себя прежней, тревога из-за рисунка и угрызения совести из-за нарушенного уговора с Богом начали отступать.

Гвен поняла, что действительно выздоравливает, когда съела свой первый за много месяцев полноценный завтрак. Сосиски, слегка поджаренные, как она любит, яйцо, два тонких ломтика бекона, кусок подрумяненного хлеба, и все это было запито двумя чашками чая.

Куда утекло несколько месяцев, Гвен не могла сказать, но на дворе уже стоял октябрь, и она наконец почувствовала себя бодрой. За окном свежий ветер поднимал рябь на озере. Прогулка с Хью – это то, что нужно, подумала она. Кликнула Спью с Боббинс и нашла сына – он сидел на лошадке-качалке и криками понукал ее:

– Но-о! Но-о!

– Дорогой, хочешь погулять с мамой?

– А Уилфу можно пойти?

– Конечно можно. Только надень резиновые сапоги. Будет мокро.

– Дождя пока нет.

Гвен поморщилась и взглянула на небо. В последние несколько месяцев она почти не замечала, какая была погода.

– Может быть, глупая старушка-мама не заметила, что дожди прекратились.

Хью засмеялся:

– Глупая старушка-мама! Так Верити говорит. Я принесу воздушного змея.

Гвен подумала о своей золовке. В последнее время с ней не было проблем. Верити прислушалась к замечаниям Лоуренса и, хотя по-прежнему жила с ними, сейчас на время куда-то уехала.

Ни Верити, ни Макгрегор больше не упоминали о рисунках, и после того, как управляющий запретил молочному кули передавать записки, Навина подкупила дхоби, чтобы тот доставлял их, когда сможет. Теперь это уже не было системой оповещения, так как рисунки попадали к Гвен от случая к случаю, а не около полнолуния, к тому же никто не мог гарантировать, что дхоби станет держать рот на замке. Хотя он был человеком жадным, и Гвен надеялась, что получаемые деньги свяжут ему язык.

Гвен и Хью пошли к озеру, под ногами у них чавкало. Гвен не завязала волосы и наслаждалась тем, как их треплет ветер. Собаки убежали вперед, а они с сыном тихонько брели вдоль берега. На другой стороне озера на воду легла полосой фиолетовая тень. Хью находился еще в том возрасте, когда всякая мелочь вызывает напряженный интерес. С решительным, не терпящим возражений видом он подбирал и рассматривал каждый камушек или листок, привлекший его внимание, и наполнял свои и мамины карманы сокровищами, которые через десять минут будут забыты.

Радуясь возвращению к жизни после долгого отсутствия, Гвен наблюдала за сыном, и ее сердце разрывалось от любви к его улыбке, его крепким ножкам, непослушным волосам и заразительному смеху. Воздух был наполнен счастливым щебетом птиц. Гвен подставила лицо солнцу и ощутила умиротворение. И все же одна вещь тяготила ее.

Они прошли еще немного. Хью захныкал, потому что воздушный змей запутался и не хотел лететь.

– Что с ним случилось, мама? Ты можешь его поправить?

– Думаю, папа сможет, дорогой.

– Но я хочу запустить его сейчас. – Разозлившись, что надежды не сбылись, мальчик бросил змея на землю.

Гвен подняла его:

– Давай держись за мою руку, и мы с тобой будем петь по пути домой.

Хью заулыбался:

– Можно Уилф выберет песню?

Она кивнула:

– Если ты уверен, что Уилф знает песни.

Хью радостно запрыгал:

– Он знает! Он знает! Он знает!

– Ну?

– Он поет, мама. Он поет: «Бе-бе-бе, кричит овечка».

Гвен со смехом оглянулась – к ним от дома спускался Лоуренс.

– Конечно. Глупая старушка-мама.

– Вот вы где! – крикнул Лоуренс. – Лучше возвращайтесь домой.

– Мы ходили гулять к озеру.

– Ты выглядишь превосходно. Прогулка вернула розы на твои щеки.

– А у меня тоже есть розы, папа?

Лоуренс засмеялся.

– Я чувствую себя лучше, – сказала Гвен. – И у нас обоих розы.

Только одну вещь нужно было сделать Гвен, чтобы ее разум успокоился окончательно, поэтому на следующее утро она собралась и сказала Навине, что отправляется на долгую прогулку. В глубине души она понимала, что старая айя начнет возражать, если узнает настоящую цель ее ухода.

Навина взглянула на небо:

– Скоро пойдет дождь, леди.

– Я возьму зонт.

Выйдя из дому, Гвен направилась по дороге. Глубоко дыша и размахивая руками, она быстро шагала, на ходу ей легче думалось. Серебристая полоска озера скрылась из виду, и Гвен оказалась в таком месте, где пропитанные водой папоротники склонялись почти до самой земли. Из рабочего поселка доносились запах очагов и отдаленный собачий лай. Воздух замер в ожидании. «Затишье перед бурей», – подумала Гвен, глядя на приближающиеся ряды черных туч, разделенных полосами света.

Гвен всегда считала себя хорошим человеком, способным благодаря воспитанию отличить добро от зла. С момента рождения близнецов ее вера в себя сильно пошатнулась, хотя любовь к Хью и Лоуренсу была благом, в этом она не сомневалась. Но как же быть с Лиони? Гвен знала, что девочка жива и здорова, раз пропавший рисунок наконец оказался у нее в руках, но вдруг ее не любят?

Ей припомнился день, когда родилась Лиони, а вместе с этим нахлынули и другие воспоминания, отчего Гвен исполнилась еще большей уверенности в том, что пойти в деревню – это правильное решение. Ей было невыносимо думать, что Лиони, оторванная от своей настоящей матери, может расти, испытывая необъяснимое чувство заброшенности. Дрожа от предвкушения новой встречи с дочерью, Гвен воображала, как заберет Лиони с собой, но тут начался дождь. Он лил все сильнее, и у Гвен тревожно забилось сердце. Лоуренса, может быть, не так сильно огорчит цвет кожи девочки, как огорчил бы других живущих здесь европейцев, но он будет глубоко уязвлен неверностью жены.

Всю дорогу Гвен искала поворот, но теперь вода уже капала с деревьев и застилала ей глаза, разглядеть что-нибудь вдали было трудно. Наконец она нашла отходившую вбок дорожку, отмеченную большим, поросшим лишайником камнем, и остановилась рядом с ним отдышаться, прежде чем продолжить путь. Сперва ей удавалось идти, раскрыв зонт, под пологом ветвей, но ярдов через двадцать или тридцать заросли стали слишком густыми. Зонтик зацепился за ветки, Гвен рванула его и порвала. Пока она возилась с зонтом, волосы ее тоже запутались. Гвен, пыхтя, силилась высвободиться и застревала только хуже. Запаниковав, она едва не расплакалась, но наконец вырвалась из зеленого плена. Тропинка исчезла, а зонт пришел в негодность.

Гвен вынимала листья и сучки из волос, а дождь все усиливался. Она вернулась к дороге и, напрягая зрение, вглядывалась в спустившийся на землю туман. По краям дороги появлялись и исчезали какие-то темные фигуры; испугавшись, она выставила вперед руку, чтобы отогнать их. Закричала какая-то птица, послышался громкий треск, а следом за ним – звук ломаемых ветвей.

Гвен отлепила от шеи мокрые волосы и стряхнула с них воду. Раз уж она пустилась в путь, то не желала поворачивать назад. Ей нужно снова увидеть дочь: узнать, как она теперь выглядит, заглянуть ей в глаза и посмотреть на ее улыбку. Ей хотелось подержать девочку за руку, поцеловать ее в щеку и, обняв, покружить, как она кружила Хью. На несколько мгновений Гвен поддалась эмоциям, которые приучилась гнать от себя. Инстинктивно она понимала: если позволит себе ощутить любовь к дочери, то уже не сможет смириться с ее утратой. Теперь, предавшись мечтаниям, Гвен впустила в сердце тягу к родной плоти и крови, и ей стало так больно, что она согнулась пополам. А когда выпрямилась, утерла глаза, сделала глубокий медленный вдох и огляделась. В таком тумане ей никогда не найти деревню. От прилива крови голова у нее закружилась, Гвен села на камень под проливным дождем, обхватила себя руками и представила, что обнимает Лиони.

Так она и сидела, пока не промокла до нитки, потом подавила всхлип и отпустила свою маленькую девочку. Грудь сдавило так, что было трудно дышать. Гвен встала. Несколько минут она не двигалась – следила за крупными каплями дождя, которые падали в лужи на дороге, поднимая крошечные фонтанчики воды, – после чего, снова оставив свою дочь позади, начала долгий обратный путь к дому, медленно бредя по взбиравшейся на холм дороге.

Лоуренс не видел, как она вернулась, промокшая и с опухшими глазами. Несмотря на усталость, Гвен зажгла свечи и наполнила ванну. Хотя в штормовую погоду электричество от их собственного генератора поступало с перебоями, горячая вода имелась, и Гвен долго отмокала в ароматной ванне, чтобы боль и усталость растворились в воде. Потом приняла два порошка от головной боли и сполоснула лицо холодной водой.

После ужина они с Лоуренсом зажгли масляные светильники и устроились почитать. Принюхиваясь к слегка дымному запаху, Гвен надеялась, что мягкий уют вечера поможет заштопать рану в ее сердце.

– Почему ты пошла на такую длинную прогулку под дождем? – спросил Лоуренс, наливая им обоим бренди.

Гвен поежилась, боясь, что подхватила простуду.

– Мне просто нужно было подышать свежим воздухом. И я взяла зонт.

Лоуренс принес одеяло с другого дивана, завернул ее и помассировал ей шею сзади.

– Ты только-только стала поправляться. Мы не хотим, чтобы ты снова заболела, моя дорогая. Ты нам очень нужна.

– Все будет хорошо.

На самом деле, вымокнув под дождем, она чувствовала себя опустошенной, но больше эмоционально, чем физически. Тем не менее нужно было выглядеть нормально, поэтому Гвен решила немного почитать, а потом написать письмо матери. Ее разочаровало известие, что из-за развившейся у отца одышки родители отменили долгожданную поездку на Цейлон.

– Очень влажно, правда, – сказала Гвен, – хотя дождь закончился.

– Скоро снова пойдет.

Лоуренс вернулся в свое любимое кресло и взял в руки газету.

Мысли о Лиони грозили вылиться наружу, но Гвен поборола их, отбросив печаль. Она поудобнее устроилась на диване – не на том, что был покрыт леопардовой шкурой. Ей всегда было не по себе, когда она прислонялась к мертвому зверю. Подсунув под голову подушку, Гвен положила ноги на обтянутый гобеленом пуфик и приготовилась сосредоточиться на книге, но слова расплывались у нее перед глазами.

– Что ты читаешь? – поинтересовался Лоуренс, беря бокал бренди.

– Агату Кристи. «Тайна Голубого поезда». Книга вышла только в прошлом году, так что мне повезло достать ее. Мне нравится Агата Кристи. Она пишет так живо, так захватывающе, ты как будто сам находишься там.

– Хотя и немного нереалистично.

– Верно, но мне нравится забываться, читая увлекательные истории. Не выношу эти тяжелые тома из твоей библиотеки. Кроме поэзии, разумеется.

Лоуренс усмехнулся, приподнял брови и послал ей воздушный поцелуй:

– Рад, что у нас есть что-то общее.

– Дорогой!

Гвен закрыла глаза, тяга признаться во всем Лоуренсу не отпускала ее. Она представила, что бросается к его ногам и молит о прощении, как героиня столь милых ей романов. Но нет, это смешно. Сердце Гвен отчаянно билось, она приложила руку к груди, подбирая слова. Нужно только открыть рот и заговорить.

– Все в порядке? – спросил Лоуренс, заметив ее волнение.

Гвен кивнула, ей до боли хотелось открыть ему тайну существования Лиони. Той ночью в Нувара-Элии она променяла любовь всей жизни на пьяную шалость, но расплата за это оказалась слишком тяжелой и длилась слишком долго. Гвен чувствовала, что больше не в силах выносить это. Она снова повторила про себя слова: «Лоуренс, я родила ребенка от другого мужчины и спрятала его». Нет. Это звучит ужасно, но как выразиться по-другому?

Зазвенел звонок. Лоуренс приподнял брови, а Гвен отложила книгу.

– Мы кого-то ждем?

Гвен покачала головой, скрывая окатившее ее волной облегчение.

– Кто бы это мог быть в такой час?

– Понятия не имею. Может, Верити уехала без ключей?

Лоуренс нахмурился:

– Дверь не заперта. Если бы это была Верити, она просто вошла бы.

Они услышали шаркающие шаги дворецкого в холле, а потом женский голос. С американским акцентом. За ним последовал стук каблуков по паркету, который становился громче по мере того, как шедшая по коридору женщина приближалась.

– Кристина? – тихо проговорила Гвен.

– Другой американки я не знаю. А ты?

– Что ей…

Тут дверь открылась, и вошла Кристина. Она, как обычно, была одета в черное, но без всяких украшений и выглядела так, словно собиралась второпях и просто забыла про них. Пока Гвен боролась с дурными предчувствиями, которые вызвало у нее появление этой дамы, Лоуренс подошел к гостье и с улыбкой протянул ей стакан виски с содовой. Она не улыбнулась в ответ.

– Нет. Чистый виски. Большую порцию.

Кристина уселась на стул рядом с карточным столиком. Волосы ее, обычно тщательно уложенные, болтались по плечам, и Гвен заметила, что они крашеные, так как у корней отличались по цвету. Из-за этого Кристина выглядела уязвимой.

Она вынула из сумочки зажигалку и сигареты, вставила одну в серебряный мундштук, но, когда попыталась закурить, руки у нее так тряслись, что ничего не вышло. Лоуренс подошел, взял у нее зажигалку и наклонился, поднося ей огонек. Кристина сильно затянулась, сигарета зажглась, она откинула голову назад и выдохнула, пустив в потолок струю дыма.

– Что-нибудь случилось? – с тревогой спросил Лоуренс и прикоснулся к голой руке Кристины, без нежности, но мягко.

Американка молча опустила голову. Гвен заметила, что без косметики ее лицо было невероятно бледным и выглядела она лет на десять старше, будто ей уже перевалило за сорок. И не так уж она эффектна. Однако Кристина казалась такой напряженной, что эта мысль не утешила Гвен.

– Ты лучше сядь, Лоуренс.

Хозяева обменялись озадаченными взглядами.

– Хорошо, – сказал он и придвинул к себе стул.

– Ты тоже, Гвен.

– О, я уверен, Гвен ни к чему утруждать себя, если речь пойдет о бизнесе. Она была больна.

Кристина взглянула на Гвен:

– Я слышала. Ты поправилась?

– Да, спасибо, – ответила она, страдая от мысли, что Лоуренс хочет исключить ее из беседы. – Но я останусь, если ты не возражаешь, Лоуренс.

– Конечно.

– Боюсь, мне нелегко будет говорить.

Кристина помолчала, а когда попыталась продолжить, будто подавилась словами. Гвен с Лоуренсом терпеливо ждали, пока она справится с эмоциями.

– Это связано с Верити? С ней что-то случилось? – наконец встревоженно спросил Лоуренс.

Не поднимая глаз, Кристина мотнула головой:

– Нет, ничего такого.

– Тогда что?

Еще одна пауза.

Кристина сидела, насупившись, потом сделала резкий вдох и уставилась в пол. Молчание длилось несколько минут. У Гвен застучало сердце. Если дело не в Верити, тогда в чем? Может, какие-то новости о Фрэн или Сави Равасингхе? Должно быть, случилось что-то серьезное, раз Кристина так подавлена.

Американка подняла глаза и, закусив губу, смотрела то на Гвен, то на Лоуренса.

– Просто скажи нам, – проговорил Лоуренс, постукивая пальцами по столу.

Вдруг Кристина расправила плечи:

– Дело в том, что Нью-Йоркская фондовая биржа рухнула.

Лоуренс молча смотрел на нее и был как-то неестественно спокоен.

– Кристина, а какое отношение это имеет к нам? – хмуро спросила Гвен.

– По моему совету Лоуренс вложил много денег в чилийские медные копи.

Гвен сильнее сдвинула брови:

– Чилийская медь?

На губах Кристины появилась улыбка. Невеселая.

– Акции почти обесценены. И сколько бы они ни стоили сегодня, завтра цена станет еще ниже. В этом можно не сомневаться.

– Так продавай, – сказала Гвен.

– Нельзя ничего продать. Я же сказала. Они обесценились.

Лоуренс встал, сделал шаг в сторону и сцепил руки за спиной. Повисла неловкая пауза. Гвен хотела задать вопрос, но придержала язык, наблюдая за мужем.

– Как такое могло случиться? – наконец проговорил он. – Как такое возможно? Ты говорила, с ростом производства электричества медь – беспроигрышное вложение. Ты говорила, электричество будут подводить к каждому дому и медь будет расти в цене выше всех наших ожиданий.

– Все именно так и выглядело. Поверь мне. Это правда.

– Но как же это случилось? – спросила Гвен.

Кристина покачала головой:

– Началось с небывалого урожая. Перенасыщение рынка.

– Но разве это плохо? – удивилась Гвен.

– Цены упали, фермеры не смогли вернуть долги поставщикам, рабочим и так далее. Они не получили обычной прибыли, и им пришлось брать наличные из банков, чтобы платить по счетам.

Лоуренс хмурился:

– Ты говоришь, что все кинулись в банк? – (Кристина кивнула.) – В твой банк?

Она сцепила руки на коленях и встала:

– Больше вкладчиков, чем мы рассчитывали, захотели снять наличные. Ни у одного банка нет таких средств на депозите. Денег не хватило, чтобы удовлетворить всех.

– Я все равно не понимаю, – сказала Гвен и посмотрела на мужа. – Мы ведь не собираемся снимать деньги, верно, Лоуренс?

– Не в том дело, – отозвался он.

– Нет. Это эффект домино. Если нет наличных, процентные ставки взлетают. Начинаются банкротства.

– И одна из отраслей, пострадавших больше всего, – это добыча меди? – спросил Лоуренс, и Кристина кивнула. – И ты говоришь, что бума в производстве электричества не произойдет?

Американка подошла к нему и положила руки ему на плечи:

– Я обещала тебе успех, потому что сама твердо верила. Это случится, я обещаю, но не сейчас. Только когда экономика поднимется.

– Это может занять много месяцев, – сказал Лоуренс, глядя ей в глаза.

Кристина на мгновение отвела взгляд, а потом подняла руку и погладила Лоуренса по щеке, да так и оставила на ней свою ладонь.

– Мне так жаль, мой дорогой, дорогой человек. На это потребуются годы. Сколько лет, никто не может предугадать.

– Так что мне делать?

Кристина опустила руку и на шаг отступила от него:

– Сидеть и ждать. Вот все, что ты можешь сделать.

– Но я рассчитывал на эти доходы, чтобы вложить их в новую плантацию. Третью. Я уже подписал контракт.

Гвен раздраженно сглотнула, видя Кристину и Лоуренса так близко друг к другу. Американка вздохнула и достала из сумочки бумажный носовой платок.

– А ты? – спросила Гвен, подавляя гнев. – Что будет с тобой?

Кристина промокнула глаза:

– Я? Я выживу. Люди вроде меня всегда выкарабкиваются. Сейчас я вернусь в Штаты. Еще раз примите мои извинения.

– Я провожу тебя до дверей, – сказала Гвен.

– Это ни к чему, – отозвалась Кристина, разворачиваясь, чтобы уйти.

Гвен глянула через плечо на мужа:

– И тем не менее.

Лоуренс сидел за маленьким карточным столиком, подперев голову руками. Гвен видела скрытую иронию этой сцены, только за ней маячили не несколько долларов, спущенных за игрой в покер.

В холле Гвен распрямила плечи и открыла входную дверь, ее так и подмывало вытолкать американку взашей. Она сдержалась, но проговорила суровым тоном:

– Отныне и впредь, Кристина, держись подальше от моего мужа. Понятно? Больше никаких финансовых советов, никаких светских встреч.

– Ты меня предупреждаешь?

– Думаю, ты поняла верно.

Кристина негромко фыркнула и покачала головой:

– Ты его действительно не понимаешь!

На рассвете Гвен и Лоуренс вышли из дому. Гвен плотно завернулась в шерстяную шаль. После грозы дорожка была засыпана сломанными сучьями и ветками, оборванными головками цветов и листьями. Температура воздуха упала, влажность повысилась, но дожди еще не закончились. Гвен глянула вперед – они шли вверх по холму в сторону чайной фабрики. После шокирующего заявления Кристины супруги долго не ложились спать: Лоуренс мрачно пил бренди, а Гвен размышляла, что означала прощальная фраза Кристины. Как посмела эта женщина заявить, что она не понимает своего мужа, и что такое было известно о нем ей, Кристине, чего не знала о своем муже его жена?

Они шли молча, тишина между ними все разрасталась. Гвен полной грудью вдохнула влажный воздух и, переполненная чувствами, возблагодарила Господа за то, что не открылась Лоуренсу. Новости, принесенные Кристиной, вкупе с правдой о Лиони доконали бы его. На середине подъема они остановились и посмотрели друг на друга, будто ища ответов, или если не ответов, то хотя бы проблеска чего-то, что могло бы помочь им найти выход из создавшегося положения. Лоуренс первым отвел взгляд.

Гвен посмотрела на собирающиеся в небе тучи, и сердце у нее глухо застучало.

– Я не знаю, чем все это обернется для нас, – сказал Лоуренс.

Пуаза тянулась долго, и Гвен закусила губу, боясь высказать все свои опасения. Муж взял в ладони ее руки:

– У тебя пальцы холодные.

Она кивнула, и они прошли еще немного. Наверху остановились и повернулись лицом к открывшейся панораме. Гвен впитывала в себя лаймовую зелень влажных чайных кустов, любовалась фигурками сборщиц чая в вишневых, оранжевых и фиолетовых сари, ухоженным садом и их прекрасным воздушным домом. Все это было окружено такой заботой. Лоуренс объяснил ей, что, если не подстригать кусты, они превратятся в деревья. Гвен вгляделась в даль сквозь мерцавший от солнечных лучей, отраженных поверхностью воды, воздух и попыталась представить, как выглядели бы эти холмы, если бы посадки одичали.

Лоуренс наклонился, сорвал несколько бархатцев и протянул ей.

Гвен вдохнула запах цветов и подумала об их доме и совместной жизни. Как они плавали по озеру на лодке, как их одолевали мухи в жаркие месяцы, как мотыльки вились вокруг зажженных свечей. Жизнь, наполненная смехом. Она прислушалась к доносившимся из окон кухни звукам – кто-то играл на свирели.

Деревья закачались от прохладного ветра под все сильнее хмурившимся небом. Супруги стояли молча. Когда выносить молчание стало уж совсем невмоготу, Гвен сглотнула ком в горле, и с ее языка сорвались слова, которых она вовсе не хотела говорить:

– Кристина сказала, что я тебя не понимаю. Почему?

– Не представляю.

– Она говорила о твоей привязанности к ней или о плантации? Нам придется ее продать?