Всевидящее око Байяр Луи

Рассказ Гэса Лэндора

40

С 14 по 19 декабря

Самое удивительное, что грохот падающих ледяных глыб не разбудил академию. Наверху его попросту не услышали. Никто не поднял тревоги, и кадеты спокойно проспали до утра. Ночное происшествие не нарушило движения колесиков и шестеренок академического механизма. С рассветом на площадке между Северной и Южной казармами, как всегда, появился барабанщик. Кадетский адъютант махнул рукой, и барабанщик принялся отбивать сигнал побудки. Вскоре эхо уже повторяло его дробь, донося ее до уха каждого кадета, офицера и солдата.

За все время, проведенное в Вест-Пойнте, я впервые увидел барабанщика. До сих пор, слушая звуки побудки в своем гостиничном номере, я воспринимал их как некий внутренний призыв. Мне бывало даже совестно, что я позволяю себе спать дальше, когда у кадетов уже начался новый день.

Но этим утром моя совесть была чиста, ибо остаток ночи я провел в караульном помещении Северной казармы, отвечая на вопросы Хичкока, а затем излагая на бумаге отчет о случившемся. Я подробно написал обо всем. Точнее, почти обо всем.

Это были последние листы, врученные мною Хичкоку. Он с серьезным видом принял мой отчет, сложил пополам и запихнул в кожаную сумку, чтобы передать полковнику Тайеру. Затем Хичкок столь же серьезно кивнул, заменяя кивком свои обычные слова: «Хорошо поработали». Теперь я мог с чистой совестью отправляться в гостиницу.

Нет, еще не мог. У меня оставался вопрос. Всего один вопрос, требующий ответа.

– Наверное, это был доктор Маркис?

Взгляд Хичкока выражал, я бы сказал, типично штатское недоумение.

– Я вас не понимаю.

– Вам ведь кто-то сообщил, где мы. Думаю, доктор Маркис.

Капитан слегка покачал головой.

– Нет, мистер Лэндор. Когда мы прибыли, наш дорогой доктор сидел возле ледника. Он стонал, скрежетал зубами и бормотал что-то маловразумительное.

– Тогда кто?

Лицо Хичкока тронула едва заметная улыбка.

– Цезарь, – ответил он.

Я мог бы и сам догадаться. Помнится, меня удивило, с чего это он разгуливает в столь поздний час по Равнине? Но тогда мне было не до размышлений о Цезаре. И я никак не мог представить, что этот неизменно приветливый, вежливый слуга – агент Хичкока, приставленный следить за Артемусом Маркисом. Цезарь видел, как Артемус шел к леднику. Когда он заметил нас с доктором, бежавших в том же направлении, он поспешил к коменданту и доложил обо всех подозрительных перемещениях.

– Значит, Цезарь, – сказал я, со смехом почесывая затылок. – Вам не откажешь в проницательности, капитан.

– Благодарю вас, – ответил он сухим, ироничным тоном.

Я знал его манеру говорить, но сейчас за нею ощущалось что-то еще. Интересно, что?

– Мистер Лэндор, – наконец произнес он.

– Да, капитан.

Он отвернулся, думая, что так ему будет легче, однако слова все равно давались Хичкоку с трудом.

– Я хочу заявить: если непростые обстоятельства этого расследования побуждали меня… то есть если я, поддавшись порыву раздражения, вдруг усомнился в вас… в вашей честности или профессиональных качествах, мне очень… Мне очень.

– Благодарю вас, капитан. Я тоже сожалею о том, что не всегда вел себя надлежащим образом.

Это была крайняя черта, до которой мы могли дойти, не ставя друг друга в неловкое положение. Затем мы понимающе кивнули и в последний раз пожали друг другу руки. Так мы расстались с капитаном Хичкоком.

Когда я выходил из казармы, барабанщик заиграл побудку. Казармы оживали. Сонные кадеты вскакивали с подстилок, хватали форму и торопились одеться. В академии начинался новый день.

Миссис Маркис посчитала, что сигнал побудки касается и ее. Груз горя заставил ее забыть о сне. Несколько раз миссис Маркис хотели отвести домой, но она упрямо отказывалась и все кружила между казармами… Вскоре двоих кадетов третьего класса, возвращавшихся из караула, остановила женщина в серой монашеской сутане. Вымученно улыбаясь, она спросила их, не помогут ли они… «поднять ее детей». Кадеты опасливо покосились на нее и ответили, что начальство не любит, когда опаздывают. Женщина уверила их, что «там работы на несколько минут».

На самом деле эта работа требовала нескольких дней. А пока нужно было заниматься и другой работой. Работа стала лучшим ответом доктора Маркиса на свалившееся горе. Прежде чем написать прошение об отставке, он перевязал раны кадета четвертого класса По. Затем доктор проверил его пульс и объявил, что молодой человек потерял не больше крови, чем при обычной процедуре кровопускания.

– Возможно, это даже пошло ему на пользу, – добавил Маркис.

Сам доктор на удивление хорошо выглядел. Никогда еще я не видел его таким румяным. Только однажды его лицо побледнело – во дворе, когда он увидел жену. Они оба уклонились от встречи, однако в тот момент они как бы заново обрели друг друга. Их глаза встретились; они оба наклонили головы, будто соседи, давно живущие на одной улице. И я вдруг увидел проблеск будущего, которое их ожидало. Отнюдь не лучезарного будущего. О продолжении карьеры военного врача нечего было и мечтать. Учитывая прежние заслуги доктора Маркиса, он, скорее всего, избежит трибунала, однако пятно на репутации повлияет и на его гражданскую карьеру. Во всяком случае, в Нью-Йорке, куда так мечтала вернуться миссис Маркис. Доктор будет рад, если сумеет найти практику в каком-нибудь городишке на западной границе Иллинойса. Но Маркисы выдержат этот удар судьбы. И в присутствии других людей, и наедине они будут редко говорить о своих погибших детях (или вообще предпочтут хранить молчание). Они будут относиться друг к другу с подчеркнутым вниманием и терпеливо ждать, когда жизнь подведет итог их пребыванию в этом мире. Во всяком случае, мне так казалось.

По определили все в ту же палату Б-3, служившую пристанищем Лерою Фраю и Рендольфу Боллинджеру. В отличие от них, он попал сюда живым и собирался выйти на своих ногах. При иных обстоятельствах По не упустил бы шанса побеседовать с духами погибших и, быть может, даже написал бы стихотворение о переселении душ. Но в своем нынешнем состоянии он тут же уснул и проспал до самого вечера.

Я вернулся в гостиницу и тоже лег спать. Где-то часа через четыре меня разбудил посыльный Тайера.

– Полковник Тайер приглашает вас на беседу.

Мы встретились в артиллерийском парке. Вокруг замерли орудия, когда-то стрелявшие по крепостным стенам и по пехоте на полях сражений. Здесь было немало трофейных английских пушек. Надписи на стволах перечисляли сражения, в которых они участвовали. Я представил, какой поднялся бы грохот, если бы все они разом выстрелили. Но старые орудия молчали. На ветру бился приспущенный флаг – это был единственный звук, который слышали мы с Тайером.

– Вы прочли мой отчет? – спросил я его. Полковник кивнул.

– Вы хотите… у вас еще есть ко мне вопросы?

– Нет, мистер Лэндор.

Казалось, что у Тайера болит горло. Каждое слово давалось ему с трудом.

– У меня есть вопросы к себе. Как я мог столько лет находиться с человеком в приятельских отношениях, часто бывать у него дома, считаться в его семье чуть ли не своим… и даже не подозревать, какая беда довлеет над этой семьей?

– Они намеренно скрывали это от всех.

– Да. И очень умело скрывали.

Мы оба смотрели туда, где в дыму литейного завода Кембла скрывался Колд-Спринг. Наши глаза путешествовали к Вороньему Гнезду, Буйволиному холму и дальше – до самых Шавангункских гор. Все эти места серебристой нитью связывала река. Я заметил, что Гудзон почти замерз.

Нет больше ни Леи, ни Артемуса, – вновь заговорил Тайер.

– Да, полковник.

– Мы так и не узнаем, почему они это сделали. Мы даже не узнаем, что они сделали и где кончается одно преступление и начинается другое.

– Вы правы. Хотя у меня есть кое-какие соображения на этот счет.

Тайер чуть наклонил голову.

– Я вас внимательнейшим образом слушаю, мистер Лэндор.

Я начал не сразу, поскольку еще сам мысленно упорядочивал недавние события.

– Сердца у кадетов вырезал Артему с. Говорю об этом с уверенностью, поскольку собственными глазами видел, как мастерски он владеет ланцетом. Добавлю, он – прирожденный хирург и мог бы стать блестящим медиком, если бы избрал… Артемус очень любил сестру и был готов на все, только бы она выздоровела.

– Продолжайте, мистер Лэндор.

– Могу побиться об заклад: именно Артемус переоделся офицером. Причем формой покойного дяди он пользовался неоднократно. Скорее и Кокрейна из палаты, где лежало тело Фрая, удалил тоже он.

– А что вы скажете про Лею?

Лея. Сам звук ее имени заставил меня медлить с ответом.

– Я вполне уверен, что это она встретилась мне в окрестностях заведения Бенни Хейвенса. Они там были вдвоем с Артемусом. Наверное, она следила за По, стремясь узнать, связан ли он со мной. И, узнав, что связан…

Что сделала Лея? Этого я и сам не знал. Возможно, она решила избавиться от По. Возможно, это подхлестнуло ее и заставило спешно приступить к осуществлению своих замыслов. А может, она искренне влюбилась в По, и такое «предательство» с его стороны только укрепило ее любовь. Но это были мои догадки, о которых я не собирался говорить Тайеру. Ему я сказал другое.

– Скорее всего, Лея подложила пустую бомбу под дверь Артемуса. Хотела отвести от него подозрения. Не удивлюсь, если она же подбросила в его дровяной ящик бычье сердце.

– Ничего не понимаю. Только что вы говорили: Лея хотела отвести от брата подозрения. Тогда зачем подбрасывать ему бычье сердце?

– Полковник, еще вчера нам было кому задать этот вопрос. Сегодня… увы. Я вам рассказываю о своих догадках. Объяснений этому поступку я, как и вы, не нахожу.

– Хорошо. А что вы скажете о родителях молодых Маркисов?

– Рассчитывать на помощь доктора Маркиса его дети не могли. От него лишь требовалось хранить молчание. Что касается миссис Маркис… Думаю, ее участие было второстепенным: подержать дверь, зажечь свечи. Я не представляю ее накидывающей петлю на шею связанного кадета.

– Я тоже, – признался Тайер, почесывая подбородок. – Полагаю, этим занимались Боллинджер и Стоддард.

– Я склоняюсь к такому же мнению.

– Если это так, тогда получается, что затем Артемус убил Боллинджера, дабы тот не проговорился. А Стоддард, не желая быть следующей жертвой, поспешил скрыться.

– Вполне допустимая версия.

Тайер вглядывался в меня, как звездочет вглядывается в ночное небо.

– Вы весьма уклончивы в своих ответах, мистер Лэндор.

– Простите, полковник. Старая привычка. – Я по-военному щелкнул каблуками. – Не люблю делать поспешных выводов. Придется подождать, пока мы не найдем Стоддарда и не выслушаем его показания. Если, конечно, мы его найдем.

Тайер расценил мою последнюю фразу как упрек, и в его голосе зазвучал металл.

– Мы будем вам очень признательны, если вы встретитесь с эмиссаром командующего инженерных войск. Мы известим вас о его прибытии.

– Я согласен.

– Мы также просим вас дать ему полный отчет о вашем расследовании.

– Непременно.

– Во всем остальном, мистер Лэндор, я считаю, что вы полностью и добросовестно выполнили условия нашего соглашения. Отныне вы свободны от каких-либо обязательств перед академией.

Тайер наморщил лоб.

– Надеюсь, это вас не огорчит.

«Ни в коей мере. Как и капитана Хичкока», – подумал я, но придержал язык.

– Думаю, вы не откажетесь принять нашу искреннюю благодарность, – добавил Тайер.

– Мне очень хочется верить, полковник, что я ее действительно заслужил, – ответил я. – Возможно, действуй я быстрее и решительнее, мне удалось бы спасти больше жизней. Возраст сделал меня более медлительным.

– Но вы спасли жизнь кадету По.

– Да.

– Только вряд ли он вас за это поблагодарит.

– Ему сейчас не до меня.

Я засунул руки в карманы и притопнул затекшими ногами.

– Я делал это не ради его благодарности… Ваше начальство, полковник, будет довольно результатами расследования. Надеюсь, вашингтонским шакалам вскоре придется отступить.

Тайер окинул меня пристальным взглядом, будто сомневался, что слышал от меня эти слова.

– А я думаю, мы лишь отсрочили приговор. На сколько – не знаю.

– Но ваши недруги не сумеют закрыть академию.

– Академию они закрыть не сумеют. Но сковырнуть меня им вполне по силам.

Он говорил об этом без малейшего раздражения, без капли горечи, будто прочел о своей отставке в утренней газете и успел переварить новость.

А потом… я навсегда запомню этот жест… Тайер вдруг сунул лицо в дуло старинной медной пушки и замер на целых полминуты. Опасаясь худшего, я уже был готов дернуть его за рукав. Но все обошлось. Тайер высунул лицо и стал растирать озябшие ладони.

– Стыдно признаваться, мистер Лэндор, что когда-то я тщеславно считал свою персону обязательным условием жизнестойкости академии.

– А теперь?

– Теперь я считаю, что академия способна выжить и без меня. – Он кивнул и вытянул шею. – И она выживет.

– Думаю, полковник, вы все-таки ошибаетесь. Вы нужны академии, – сказал я, протягивая ему руку.

Он протянул мне свою. Лицо Тайера оставалось серьезным. Только уголки рта изгибались, намекая на улыбку.

– Это раньше я ошибался, – сказал он. – Но в вас, мистер Лэндор, я не ошибся.

Мы стояли у боковой стены заведения Бенни и смотрели на противоположный берег Гудзона.

– Пэтси, я пришел сказать, что закончил работу.

– И что?

– Мы… у нас может быть, как прежде. И ничего нам больше не помешает. Никакая академия.

– Нет, Гэс. Знаешь, мне ровным счетом наплевать и на твою работу, и на эту проклятую академию.

– Тогда в чем дело?

Пэтси молчала. Я ждал.

– В тебе дело, Гэс, – наконец ответила она. – У тебя сердце стало каменным.

– Камень тоже может жить.

Тогда обними меня. Один раз, но так, как раньше. Как раньше! Для меня это была невыполнимая задача. Должно быть, Пэтси это тоже знала. В ее глазах было столько грусти. Потом она отвернулась. Ей было очень неловко обижать меня. Но лукавить и притворяться Пэтси не умела.

– Прощай, Гэс.

На следующий день рядовой Кокрейн привез в Баттермилк-Фолс все мои вещи и одежду. Я невольно улыбнулся, видя, как он вытянулся и на прощание отсалютовал мне – лейтенанту Лэндору! Потом он забрался на козлы, тронул поводья гнедой лошади и уехал. Вскоре вест-пойнтский фаэтон скрылся за гребнем холма.

Несколько дней подряд я наслаждался забытой свободой. К сожалению, корова Агарь так и не возвращалась. Странно, что и дом узнал меня далеко не сразу. Жалюзи на окнах, нитка сушеных груш, страусиное яйцо – все они приглядывались ко мне, словно пытаясь определить мое место в их мире. Я осторожно ходил по комнатам, стараясь не потревожить ни одну вещь. По той же причине я больше стоял, чем сидел. Я решил возобновить свои прогулки, однако первые порывы ветра загоняли меня обратно в дом. Я был совершенно один.

Воскресным днем (это было девятнадцатого декабря) ко мне явился первый гость – кадет четвертого класса По.

Он напоминал дождевую тучу, остановившуюся на пороге… Вспоминаю, он тогда действительно остановился на пороге.

– Я знаю, – выдохнул он. – Я знаю, что случилось с Мати.

Рассказ Гэса Лэндора

41

А теперь, читатель, я расскажу тебе одну историю…

В том месте Америки, что зовется Нагорьями, жила девушка лет семнадцати. Миловидная, высокая и гибкая. Она приехала в этот захолустный край вместе с родителями, поскольку врачи советовали ее отцу сменить климат. И вышло так, что мать девушки вскоре после переезда тяжело заболела и умерла. Отец и дочь остались одни в своем уединенном жилище с видом на Гудзон. Им вполне хватало общества друг друга. Они читали вслух, разгадывали загадки и сложные головоломки, отправлялись в длительные прогулки по окрестным холмам. Девушка была крепкой и выносливой и внешне не тяготилась этой спокойной, размеренной жизнью. Но никто, даже отец, не знал, что творится у девушки внутри, ибо туда она никого не пускала.

Отец любил свою дочь. Он искренне считал ее утешением, ниспосланным ему Богом.

Но как бы ни любила дочь отца, как бы ни старалась скрасить его дни, она взрослела, и в ее душе появлялись иные желания. Девушка соскучилась по общению с другими людьми. Боясь обидеть отца, она ничем не выказывала свою тоску. Отец же, проведя много лет в большом городе, сильно устал от общения и не жаждал ни с кем видеться. Возможно, все мечты девушки так и остались бы напрасными, если бы не ее родственница – двоюродная сестра покойной матери. Эта женщина была замужем за банкиром и жила неподалеку, в Хэверстро. Она уловила душеные томления племянницы и прониклась к той сочувствием. Своих детей у жены банкира не было, и она охотно принялась опекать девушку, видя в ней прекрасные задатки, которые можно развить, и тогда… тогда часть славы достанется и ей, вызволившей юную затворницу из отцовского плена.

И потому, вопреки возражениям отца девушки, жена банкира начала знакомить ее со светской жизнью. Она катала девушку в карете, брала с собой на званые обеды. А когда подошло время, пригласила ее на первый бал.

Бал! При мысли о нем у девушки все замирало внутри. Она мысленно видела женщин в нарядных платьях из шелка, муслина и тонкой шерсти. Она видела элегантных мужчин во фраках, с волосами, подстриженными на манер римских императоров. В юном воображении проносились картины столов, изобилующих яствами и винами. А главное – она слышала звуки оркестра и видела кружащиеся пары. Шелест платьев, шуршание вееров. Мысленно она уже видела себя окруженной юными щеголями, готовыми отдать жизнь за единственный танец с нею.

Все это девушка знала лишь из романов, которые давала ей читать двоюродная тетка. Трудно сказать, мечтала ли она о такой жизни; повторяю, ее душа оставалась непроницаемой для других. Но жена банкира, найдя себе увлекательное занятие, всерьез взялась готовить двоюродную племянницу к первому балу. Чтение вслух и разгадывание головоломок отошли на задний план. В жизни девушки появились портные, а также французские учителя танцев и хороших манер. Видя ее в очередном новом платье, отец хмурился и говорил, что теткины затеи до добра не доведут. Девушка смеялась и делала вид, будто готова порвать наряд, раз он не понравился отцу. А потом она вновь принималась уверять отца, что дороже его у нее никого нет.

Настал день бала. Отец с гордостью и удовлетворением смотрел, как его принаряженная дочь садится в ландо. Она ничем не отличалась от девушек из богатых нью-йоркских семей. Дочь торопливо помахала отцу из окна кареты, и ландо покатилось в сторону Хэверстро. Весь вечер отец думал, не закружится ли у нее голова и не пересохнет ли во рту от такого обилия танцев. Он намеревался подробнейшим образом расспросить ее обо всем, что происходило на балу, и для порядка отчитать за легкомыслие. Он даже хотел спросить ее, когда она собирается оставить все эти «теткины глупости» и вернуться к прежней жизни.

А пока он дожидался ее возвращения, но дочери все не было. Давно миновало «обещанное время». Наступила полночь… Час ночи… Два часа. Чуя беду, отец взял фонарь и обошел все окрестные тропинки. Не найдя следов дочери, он решил седлать коня и ехать в Хэверстро… Он уже поставил ногу в стремя, когда увидел дочь. Она понуро брела к дому в своих бальных туфельках. У отца упало сердце.

Волосы девушки, прежде убранные в красивые локоны, превратились в один спутанный комок. Из узкой дыры в разорванном сиреневом платье проглядывало нижнее белье. Рукава-буф, зауженные книзу (дочь сама придумала фасон и очень гордилась этим), были варварски оторваны.

А еще отец увидел кровь. Кровь на запястьях дочери, на ее волосах. Но больше всего крови было там, внизу.

Девушка не смела поднять на отца глаза. Не позволила помочь ей вымыться. Все его расспросы о случившемся она встречала молчанием. В течение нескольких дней она вообще не произнесла ни слова.

Измученный ее молчанием, обезумевший от горя, отец поехал к ее двоюродной тетке (мысленно он уже не раз проклял эту женщину) и потребовал объяснений. Так он узнал о троих молодых людях.

Стройные, ладные – они появились словно из воздуха. Никто не знал, кто их пригласил, – гости вообще видели их впервые. Однако речь их была правильной, манеры – учтивыми, а одежда – вполне элегантной, хотя и довольно странно сидящей на них, как будто они у кого-то ее позаимствовали. Было заметно, как им нравится, что вокруг – столько женщин. По словам одного из гостей, эти молодые люди вели себя так, будто вырвались из монастыря.

Особое внимание незваных гостей привлекла девушка из Баттермилк-Фолс. Ничего не зная о мужском коварстве, она поначалу приняла ухаживания молодых людей за чистую монету и была им даже благодарна. Когда же поняла, чем обусловлено их внимание и куда направлены эти ухаживания, девушка замкнулась в себе и замолчала. Молодые люди, изобразив притворное разочарование, отошли, однако исподволь продолжали наблюдать за нею. Через некоторое время девушка решила выйти на воздух. Трое молодых людей последовали за ней.

Ни они, ни девушка в зал больше не вернулись. Не желая показывать тетке свой позор, девушка отправилась домой пешком.

Достаточно скоро раны на ее теле зажили. Душевные раны остались. Девушка сделалась еще молчаливее. В ее характере появилась новая черта – настороженность. Казалось, она все ждала – не раздастся ли скрип колес на дороге.

Внешне она оставалась такой же внимательной, заботливой дочерью. Но за всем этим скрывалось непонятное ожидание. Чего она ждала? Отец не рисковал спрашивать ее, но улавливал проблески этого ожидания. Они мелькали перед ним, как мелькает в толпе знакомое лицо. Отцу оставалось лишь теряться в догадках и ждать самому.

Несколько раз, вернувшись домой, он заставал дочь стоящей на коленях. Ее глаза были закрыты, а губы беззвучно шевелились. Он спрашивал, не помешал ли ее молитвам. Дочь отрицала, что молится, – она знала прохладное отношение отца к религии. Но после каждого из таких моментов она как-то особенно затихала. И отцу становилось не по себе, ему казалось, что дочь ведет странные беседы. Только с кем?

В один прекрасный день девушка удивила отца, сказав, что хочет устроить пикник. «Вот и замечательно! – подумал он. – Может, хоть это выведет дочь из ее непонятного состояния?» А какой чудесный день выбрала она для пикника. Солнечный, на небе – ни облачка. Дул теплый ветер. Отец с дочерью взяли с собой ветчины, устриц, заварной пудинг, груши и спелую малину, которую они покупали у фермера Гусмана. Они расположились на лужайке, невдалеке от обрыва, и с аппетитом ели. У отца ликовало сердце: наконец-то дочь оживает.

А потом она сложила тарелки, вилки и ложки в корзину для пикника (она с детства была очень аккуратной девочкой). Потом, взяв отца за руки, она подняла его и, глядя ему в глаза, крепко обняла.

Он был слишком изумлен и даже не ответил на ее объятие. А дочь подошла к самому краю обрыва. Посмотрела на север, на восток, на юг. Потом повернулась лицом к отцу и, весело улыбаясь, сказала: «Все будет хорошо. Все образуется».

Затем она подняла руки над головой, выгнула спину, словно ныряльщица. Не сводя глаз с отца, она… прыгнула вниз.

Искать тело было бесполезно – его унесло течением… Соседям отец сказал, что дочь полюбила одного человека и, не получив отцовского согласия на брак, сбежала с ним. Вполне убедительная ложь, за которой отец скрыл правду. Соседи обсудили новость и успокоились. Мало ли дочерей сбегают, ослушавшись родительской воли?

Вскоре после гибели дочери у отца появились смутные мысли. Поначалу он не придавал им значения, однако мысли не исчезли. Они крепли, превращаясь в план действий. Как-то утром он снял с полки и открыл томик стихов Байрона. Открыл лишь потому, что дочь любила стихи. Между страниц он нашел цепочку. Он вспомнил: эта цепочка была зажата в руке дочери, когда она вернулась с бала. Девушка сорвала ее с шеи одного из молодых людей. Наверное, тот пытался забрать у нее цепочку, но она не отдавала. Отец помнил красную кровоточащую борозду на ее ладони. Потом цепочка исчезла. Отец решил, что дочь ее выбросила.

Зачем же она хранила это свидетельство своего позора, да еще между страниц своей самой любимой книжки? Возможно, она знала, что однажды отец найдет там цепочку и поймет, как поступить.

К цепочке была прикреплена ромбовидная медная пластинка с гербом. Герб принадлежал инженерным войскам армии Соединенных Штатов.

А почему они не могли быть кадетами – эти трое молодых людей, появившихся словно из воздуха? Тогда понятно, почему на них была одежда с чужого плеча и почему они так изголодались по женскому обществу. Эти парни считали, что у них превосходное алиби: где они могли находиться в столь поздний час, как не в своих казармах? Ведь кадетам запрещено самовольно покидать расположение академии…

Один из кадетов так торопился на бал, что забыл снять с шеи цепочку. Непростительная ошибка, ибо на медном ромбе были выгравированы инициалы: Л. Э. Ф.

Найти владельца было делом нехитрым. Имена кадетов Вест-Пойнта не являлись военной тайной, и из двух с лишним сотен питомцев академии только один человек имел такие инициалы: Лерой Эверетт Фрай.

По чистой случайности на той же неделе отец услышал это имя в заведении Бенни Хейвенса. Лерой Фрай числился среди множества кадетов, вздыхавших по местной служанке, хотя ему не перепадало даже ее благосклонного взгляда. Отец погибшей зачастил к Бенни, надеясь увидеть этого парня. И увидел.

Заурядный парнишка. Худощавый, бледный, рыжеволосый, с тонкими, непропорционально длинными ногами. На вид – вполне безобидный.

Отец провел у Бенни весь вечер, внимательно приглядываясь к этому кадету и стараясь, чтобы тот ничего не заподозрил. Когда настало время идти домой, он знал, что ему делать.

Всякий раз, когда отца начинали грызть сомнения, когда совесть начинала будоражить его душу, он понимал: его сомнения напрасны. Бог и так забрал у него дочь. Этого с лихвой хватит, чтобы Бог не вмешивался в его дела.

Матильда – так звали его дочь. Она себя называла на французский манер – Мати. У нее были каштановые волосы и голубые глаза, иногда казавшиеся серыми.

Рассказ Гэса Лэндора

42

В прошлый раз кадет четвертого класса По вел себя здесь, как в музее. Смотрел на все жадно распахнутыми глазами, переводя взгляд с окна на страусиное яйцо, затем на нитку с грушами. И всему давал свое истолкование…

Сегодня он явился, как командир. Прошел прямо в гостиную, небрежно швырнул плащ на спинку стула, встал спиной к греческой литографии (помнится, тогда она ему не понравилась), скрестил на груди руки и своим видом дал понять, что ждет моих ответных слов.

Я заговорил, сам удивляясь своему спокойствию.