Танго на цыпочках Демина Карина
Кстати, почему я тогда бодрствую?
— Я все сделал, как ты просила, только…
— Что «только»? — Нежным голосом полинявшей кобры поинтересовалась Соня.
— Ну… понимаешь… она почти не пила и… ушла рано…
— Идиот. Господи, какой же ты идиот!
— Прости. Соня, а ты уверена, что меня не заподозрят? А ты уверена, что в убийстве обвинят этого типа? А, если он скажет, что не убивал?
— Кто ж ему поверит?
— А, если он на меня укажет? Если догадается? Я читал, будто…
— Марек, ты мне надоел. Боже мой, если бы ты знал, как надоел мне за эти шесть лет… Ты и твои вечные сомненья…
— Соня, ты что? Сонечка… Сонечка, убери это! Сонечка, не надо!
Хлопок, негромкий, словно петарда взорвалась, и удивительно-знакомый. Подобные хлопки «украшают» и эстетично-заумные детективы и совершенно неэстетичные, зато простые и понятные боевики. Хлопок означает выстрел.
Пиф-паф. Как в кино.
Только здесь не кино, здесь все всерьез.
Но зачем ей убивать Марека? Зачем, зачем, зачем…? Вопрос кровью стучал в висках.
— Вот и все, милый, печальный конец красивого романа.
Эта женщина — безумна. Или, по крайней мере, ее извращенный разум граничит с безумием. Усилием воли я заставила себя сделать шаг, один-единственный крошечный шажок в сторону от стены, еще не совсем соображая, что стану делать: сбегу или же попробую схватиться с ней. Черт, разве у меня есть шанс?
Мой дневничок.
Ездила на Лисий остров. Встретила человека из прошлого. Совпадение или она тоже за кладом охотится? В этой истории слишком много совпадений. Она не имеет права, она ни на что не имеет права, она бросила семью, она опозорила семью, а теперь хочет отобрать мое наследство! Хорошо, что мы столкнулись на причале.
Она меня не узнала, зато я узнала ее: дома сохранились фотографии. Смешно, но они с Никой совершенно не похожи. А. — красавица, а Ника… Господи, в кого она пошла? Одним словом, бродяжка — бродяжка и есть.
Алик звонил. Снова работа. Снова грязь. Уроды, кругом одни уроды… Твою мать, придется ехать. Убью скота.
Вспомнила папину присказку: под травою, под землею, под полярною звездою ангел спит…
У него лицо С., лицо моей потерянной души, без которой мне жизнь не в радость.
Салаватов
Голова гудела, точно внутри черепа целое дикарское племя во главе с шаманом устроило пляски. Били тамтамы, горели костры, плясали негры. Костер, по ощущениям Салаватова, расположился ближе к затылку, а тамтамы обосновались у висков. Сущность и та молчала, придавленная тяжестью похмелья.
— Черт. — Тимур попытался сесть. Тамтамы мгновенно зарокотали оглушительным камнепадом, пришлось придержать голову руками, чтобы не отвалилась ненароком. Во рту было кисло и сухо, а распухший язык лежал мертвым бревном. А вчера казалось, будто все в норме, от хорошего коньяка ничего не будет.
— Ничего хорошего. — Пробормотал Тимур, бешеные пляски в голове при всем желании никак нельзя было отнести к хорошему.
Если не шевелится, то жить можно. В комнате темно и дышать нечем: ставни не пропускают ни свет, ни воздух. На втором этаже ставни закрываются и открываются изнутри. Мысль потрясала своей логичностью и Тимур, желая от нее избавиться, неосмотрительно тряхнул головой. Тамтамы радостно зарокотали.
— Черт. — Повторил Салаватов, пытаясь вспомнить, сколько же выпил вчера. Но память отчего-то работала лишь до определенного момента, за которым расстилалась блаженная темнота. Но в пределах этого момента в бутылке оставалось чуть больше половины. А, может, внутри не коньяк, а денатурат был?
Встать получилось раза с третьего, угнетенное похмельем тело требовало отдыха и воды. Но воды в пределах досягаемости не наблюдалось. Вода внизу, на кухне, в холодильнике, ледяная, вкусная вода. Представив заиндевевшую бутылку, Салаватов аж застонал. Придется идти. Тимур утешал себя мыслью, что верблюдам в Сахаре хуже приходится.
С первого же глотка жизнь заиграла красками. Даже неизвестное племя в голове прервало свою дикую пляску, притомилось, видимо. Только тамтамы продолжали стучать, но не зло, как раньше, а убаюкивающе. Тамтамы предлагали вернуться в кровать и поспать еще немного. Тимур так бы и сделал, но на глаза попался пистолет. Салаватов моргнул, прогоняя диковинное видение, и поклялся больше никогда в жизни не пить коньяк, но пистолет не исчез. Он, нагло выставив курносое дуло, лежал между хрустальными бокалами на тонкой ножке и бутылкой вина. Вино? Теперь понятно, отчего голова деревянная, кто ж коньяк вином запивает? Только сумасшедшие идиоты. Узнать бы, чья это была идея… и ведь не поленились же достать бокалы. Тимур щелкнул пальцем по хрустальному боку, и бокал отозвался возмущенным звоном, остатки вина на дне придавали звону глубину и выразительность.
Похмелится, что ли? Но вместо бутылки руки сами потянулись к пистолету: следовало убедится, что оружие существует на самом деле. Убедился. Галлюцинации не бывают тяжелыми, холодными на ощупь и не пахнут порохом. Тимур потер лоб в надежде реанимировать хоть часть памяти. Неужели вчера дело дошло до пьяной пальбы? Если они умудрились что-нибудь испортить в доме, Ника убьет. Найдет и убьет.
Кстати, почему в доме так тихо? Ну, с Мареком понятно: вино поверх коньяка выводит из строя подобно кирпичу, упавшему на голову. Тамтамы согласно заухали. А Ника где? Насколько помнится, она вчера почти не пила — несколько рюмок сладкой гадости, по внешнему виду похожей на сгущенное молоко, не в счет — и ушла спать рано, они с Мареком только-только общую тему нашли. Вспомнить бы какую… но говорили же о чем-то. А Ники уже не было. Ника — девушка благоразумная. Скорее всего, уже проснулась и улетела куда-нибудь, она вчера про пляж что-то спрашивала.
Черт, не память, а рыбацкая сеть, причем, судя по прорехам, ходят с этой сетью исключительно на китов.
Пистолет следует вернуть хозяину. Тимур почти не сомневался, что оружие приволок на остров Марек: ну не Ника же, в самом-то деле. Вернуть и объяснить, что пистолет — не та игрушка, которую можно оставлять без присмотра. Заодно Салаватов прихватил бутылку минеральной воды, чтобы не бегать вниз всякий раз, как пить захочется. Судя по состоянию организма, пить будет хотеться постоянно, значит, и минералка пригодится.
Тимур медленно, стараясь не делать резких движений, дабы не потревожить угомонившееся племя, побрел к лестнице. Она выглядела… высокой. Это ж сколько сил понадобится, чтобы доползти до комнаты? Может, имеет смысл не штурмовать вершину, подобно больной осенней мухе, которая из последних сил ползет по стеклу, а лечь внизу, например, в гостиной?
— Стой! — Дикий вопль ударил по нервам. — Стой, кому говорят! Не шевелись! Оружие на пол!
Словам приходилось пробиваться сквозь болезненную круговерть из тамтамов, пляшущих дикарей и горящих костров, но они пробивались и кузнечным молотом били по остаткам сознания. Салаватов, проглотив стон, обернулся, желая взглянуть в глаза шутнику, которому вздумалось поиздеваться над больным человеком.
— Не шевелись! — Последовал новый приказ.
У шутника была испуганная юная мордаха с веснушками и рыжим пушком над верхней губой, серая милицейская форма, украшенная лейтенантскими погонами, и пистолет в руках. В глазах застыл испуг, а руки дрожали, отчего ствол пистолета вихлял из стороны в сторону, подобно собачьему хвосту.
— Брось оружие! — Велел лейтенант и добавил не слишком уверенно: — А то стрелять буду!
Салаватов разжал руку и черный, пахнущий порохом и оружейной смазкой ствол, упал на пол.
— Это тоже брось!
Бутылка воды в отличие от пистолета сама покатилась под ноги менту. С водой расставаться было жалко: холодная и вкусная.
— Ты… это… отойди к стене! — Лейтенантик, сообразив, что сопротивления оказывать не будут, оживился. В голосе прорезались командные нотки, совсем как у щенка, впервые безнаказанно облаявшего большого и страшного зверя.
— И руки за спину!
Салаватов подчинился. Глупо дергаться, когда в тебя целятся из пистолета, а человек, который держит тебя на мушке, молод, неопытен и оттого нервничает. Этот вихрастый лейтенант из-за любого пустяка может психануть и нажать на спусковой крючок. Откуда он только взялся на острове?
— Ты поаккуратнее. — Попросил Тимур, когда щенок чересчур зажал наручники. — Пережал ведь.
— Заткнись! — Последовал содержательный ответ.
— За что хоть?
— А ты не знаешь? — Одев наручники, мент почувствовал себя хозяином положения. Страх ушел, уступая место стыду. Мальчишка понимал, что Тимур видел, как он боялся, и как, несмотря на все усилия, не мог справиться со страхом, и от этого понимания злился.
— Не знаю. Скажи, командир. — Спокойный тон подействовал отрезвляюще, лейтенант, засовывая пистолет в кобуру, пробурчал.
— За убийство гражданина Ег… Его… — Запнулся.
— Егорина? — Тимур почувствовал, что земля уходит из-под ног, превращаясь в юркий теннисный шарик. — Марека?
— Егорина. Точно, Егорина! — Мент уцепился за фамилию, как бульдожка за палку. — Марека Олеговича Егорина!
— Бред.
— Ага, конечно. Ты бредишь, я брежу. А это что?
— Где?
— Вон там, на диване. Да ты подойди, подойди… Ур-р-род. — Лейтенант оказался настолько любезен, что позволил подойти к вышейпомянутому дивану. Лейтенант был почти счастлив, рыжие веснушки на лице сияли радостью, а в наивных глазах плескался праведный гнев.
И было от чего.
Тимур подошел. Тимур посмотрел на диван. Тимур зажмурился от невозможности увиденного. На диване, на том самом светлом здоровом диване, который так понравился Нике, лежал Марек. Мутные глаза, раскрытый рот, руки, сложенные на груди, и черная дырочка во лбу.
— Влипли. — Как-то чересчур равнодушно заметила Сущность. — Влипли мы с тобой по самое «не хочу».
Ника
У меня почти получилось выйти из дома, почти получилось добраться до лодки, а там и до лодочной станции было бы рукой подать. Назад бы я вернулась с милицией… «бы», как много в этом маленьком слове из двух букв.
Я кралась по дому как кошка — на кухне имелась еще одна дверь, нужно было лишь добраться до нее. Только оказалось, что Соня умеет двигаться не только быстро, но и тихо. Тихо-тихо… Не знаю, сколько она шла за мной, но, стоило открыть дверь, как сзади раздался нежный голос.
— И куда это мы собрались?
Вместо знака вопроса — хлопок, такой же, как там, на другой стороне дома, где открытое окно и глупый мертвый Марек.
Больно, больно, больно… Не предполагала, что может быть настолько больно. Неведомый зверь ударил сзади и швырнул на дверь.
Дверь открылась. Дальше… Дальше тело двигалось само, разум корчился, пытаясь справится с болью.
— Стой! Стой, дура! — Сонин голос подобен раскаленному штырю, отчего-то я слышу эту стерву не ушами, а раной. Бегу вперед, стоит остановиться хотя бы на минуту, да что там минута — секунда и я мертва. Соня идет по следу. Соня чует меня, подобно королевской гончей, которая, захлебываясь торжествующим лаем, летит за раненым оленем.
Кажется, есть такая порода: блад-хаунд. Гончие по крови переводится. Соня их них, из блад-хаундов, только внешность у нее по странному недоразумению человеческая.
Огненный шар, застрявший в плече, начал укоренятся в тело. Волны жара текут к сердцу, а сердце отвечает волнами слабости. К сердцу идут вены, а из сердца — артерии. Зачем мне биология? Надо бежать…
Задыхаюсь.
Заблудилась. Лес. Трава. Деревья. Небо. Солнце торчит и словно издевается. Куда, куда, куда? Налево? Направо? Щупаю плечо — пальцы скользят по горячему киселю. Кровь. Правильно, Соня выстрелила и попала. Я ранена. Я умру.
Я не хочу умирать так бездарно! Я вообще не хочу умирать! Где-то сбоку хрустнула ветка, я рванула в противоположную сторону и…
Земля ушла из-под ног. Земля стала бездной.
Больно. Господи, как же мне больно.
Мир потерялся в тишине.
Боль ушла.
Год 1905. Продолжение
В дом Палевич возвращался в том необычном состоянии, когда тело отравлено алкоголем, а разум по-прежнему работает. Лучше бы наоборот, он бы многое отдал, чтобы заглушить, уморить знатной Федоровой настойкой именно разум. Самое смешное, что никто ничего не понял, даже Федор, хоть он-то был с самого начала, видел и слышал все то же самое, что и Палевич, а все равно не понял. Обрадовался, дурак, что с оборотнем покончено.
А ведь нету оборотней, не существует, люди кругом нежитью притворяются. Или нежить людьми?
Вечный сумрак дома обрадовал. Сумрак как нельзя более располагает к задушевным беседам, а Аполлон Бенедиктович настроился на долгую и откровенную беседу.
Камушевская, ах, простите, уже Палевич, его молодая супруга, чей покой Палевич поклялся беречь, сидела одна в пустой гостиной. Впрочем, кажется, она нисколько не тяготилась одиночеством: задумчивый взгляд, руки протянутые к огню в камине — еще немного и коснуться рыжих косм, аккуратная прическа, неприметное серое платье. В этой картине было столько нежности…
В этой картине не было правды.
— Как ваше здоровье, пани Наталья? — Поинтересовался Палевич. Он только что обнаружил прискорбнейший факт: тело отказывалось подчиняться и норовило упасть. Все-таки не надо было столько пить. Пришлось рухнуть в кресло, не дожидаясь приглашения.
— Спасибо, хорошо. Вы пьяны?
— Пьян. — Признался Аполлон Бенедиктович. — Я пьян, но, к несчастью, не настолько, как хотелось бы.
— Что-то случилось? — В серых глазах не мелькнуло ни тени беспокойства, сегодня Натали была спокойна и холодна. Сегодня она была уверена в своих силах. А быстро она оправилось от болезни. Или болезнь — такая же ложь, как все остальное?
— Случилось.
— Что же?
— Я нашел оборотня.
— Вы поймали убийцу? Николя освободят? — И снова полнейшее равнодушие, будто бы судьба брата совершенно не волнует ее. Впрочем, так оно и есть.
— Николя… Давайте лучше о вас поговорим. Поговорим. Зачем вам все это было нужно? Ваш брат вас любил, а вы…
— Любил. Да что вы знаете о его любви! — Наталья вспыхнула яростью, точно сухая ветка огнем. — Он только и делал, что командовал. Они ничего мне не позволял, себе все, а мне ничего. Он играл, покупал для своих любовниц наряды, драгоценности, снимал квартиры и дома, а я даже в город выехать не могла. В монастыре и то свободы больше!
— И поэтому вы его убили.
— Я не убивала. Я никого не убивала!
— Правильно, — Аполлон Бенедиктович облизал пересохшие губы, — у вас было кому делать черную работу. Януш, человек помешанный на кладе. Вы обещали показать ему, где лежит золото, в награду за верную службу, и он служил, делал все, что вы говорили, так?
— Так. — Она и не думала отпираться. — Януш блаженный. Хотите расскажу, как мы встретились? Мне очень хочется поговорить, а здесь не с кем. Совсем не с кем, больше к нам не ездят гости, а выезжать Олег запрещает, он сердитый, а Януш смешной. Мы на болотах встретились, отсюда, из сада, есть тропинка, которой на болота выбраться можно, я и выбиралась. А он золото свое искал, он сам меня за Вайду принял, все умолял место показать, где клад зарыт. Жертвы приносил. Януш хороший, никто мне подарков не делал, а он делал. Грязные, и крови много, но выбрасывать нельзя было — подарки. Как богине. Знаете, раньше люди богам животных в дар приносили, складывали головы в кучу и молились. У меня тоже такая куча была.
— Платье ему вы сами подарили?
— Сама. Кровью вымазала. Януш не специально ту девочку убил. Мы не знали, что она слепа, поверьте.
— Что она могла увидеть?
Пани Наталья лишь плечами пожала, то ли не знала, то ли не помнила. Ну отчего он раньше не придал значения этому странному ее обычаю переходить с одной темы на другую, играть словами, точно ребенок куклами. И перепады настроения, которые так удивляли Палевича прежде, вполне объяснимы. Охимчик знал? Догадывался? Олег знал наверняка, оттого и держал сестру взаперти, оттого и не вывозил в свет. Бедная больная девочка.
Жестокая девочка.
— Кто убил Анастасию?
— Януш. Крови было много, больше, чем от лисицы. Если умыться кровью, можно стать красивой. Магдалена красивая… Но она говорила про меня плохие вещи. Она носила мое платье, она забрала моих братьев, и мою душу хотела украсть. А я не позволила. Это она убила Олега.
— Олега убили вы. Или Януш.
— Януш, Януш, Януш… Я-нуш. Олег запретил мне выходить из дому, он плохой был, совсем-совсем плохой, а Януш хороший. Януш крестик принес, чтобы я не волновалась. Он заботился обо мне, он любил меня и не отказал, когда я попросила.
— О чем вы попросили?
— Убить Магду. Помните, я говорила, какая она плохая. Олег умер, так она решила за Николя замуж выйти. Все надеялась меня из дому выгнать, а дом мой и только мой, здесь не было места для нее. Януш хорошо сделал…
— Вы впустили его в дом?
— Он здесь жил. Возле кухни. Ночью слуг нет, а Януш есть. Он и вас хотел убить, только я не разрешила, я вас люблю, и вы меня любите, теперь мы будем вместе навеки вечные. — Пани Наталья счастливо улыбнулась. — Юзеф не помешает. Я сначала его любила, а он плохим оказался, ему деньги были нужны, а не моя любовь. Обманывать — плохо, за обман наказывать нужно.
— И Януш его наказал.
— Да. Теперь нам никто не помешает. Больше некому мешать.
— А Николай, его же повесят!
— Ну и что. Он вредный, он мне коробку со шляпкой как-то ужа подложил. — Наталья вздохнула. — Мне хорошо одной. Или с вами. Вы ведь меня не бросите, вы ведь обещали, что всегда будете обо мне заботиться и в Париж свезете.
В пустых серых глазах отражался огонь, от этого было вдвойне страшней. Безумие — вот истинное проклятие рода Камушевских. Теперь это и его проклятье.
— А когда мы в Париж поедем? Я уже почти поправилась.
— Скоро, милая моя, скоро.
Тимур
В первый день Салаватов лелеял надежду на то, что произошла ошибка, менты разберутся и выпустят его. Черта с два.
На второй день Тимур попытался разобраться в происходящем и выдвинуть собственную версию событий. Идиот — сказала Сущность, и оказалась права, на него посмотрели, как на сумасшедшего. Конечно, задачка-то из разряда А и Б сидели на трубе, А упало, Б пропало, что осталось на трубе?
Марек убит, Доминика пропала, зато Салаватова взяли с пистолетом в руке, тут и без экспертизы сомнений нет, что выстрел был сделан именно из этого оружия. Ко всему возле кухонной двери обнаружены следы крови. Человеческой. Женской. Вторая группа, резус-фактор положительный. Полностью совпадает с данными медкарты Никы.
На третий день Салаватов понял, что еще немного и он сойдет с ума.
Больше всего Тимура беспокоила Ника. Он согласен был сесть на шесть, на десять, на двадцать, да пожизненно, в конце концов, только пусть ее найдут. Беда в том, что Нику не искали. Менты требовали показать, где Салаватов спрятал тело, и не хотели верить, что Ника жива.
А Тимур верил, до последнего верил и понимал, что, если Ника погибла, то он себе этого не простит.
Один, молодой, но уже растерявший часть шевелюры и былой задор, мужик, вчера так и сказал:
— Чего ты упираешься, все ж понятно, скажи и легче станет.
Все, как в прошлый раз. "Скажи и станет легче". "Признайся и получишь меньше", а верить, что признаваться ему не в чем, никто не хочет.
Сегодня все тоже. Третий день кряду все то же. Кабинет с серо-зелеными стенами, стол, пыльное жалюзи и следователь в серо-зеленом, под цвет стен, костюме. И вопросы те же. Ответы, впрочем, те же. Да. Нет, не знаю.
— Зачем ты убил Егорина?
— Я не убивал.
— Вы поссорились?
— Я не убивал.
— Вы пили. Потом поссорились, у тебя оказался пистолет и ты выстрелил. Подружку пришлось убрать, как свидетеля, так?
— Нет. Не так.
— А как? — У следователя были примечательные глаза цвета линялой мыши: не серые, не голубые, не белые — в природе не существует белых глаз — а именно такие вот непонятно-линялые. Зато ум в них светился крысиный, ведь не даром говорят, что крысы умнее собак, и хитрее, и гораздо более жестоки. Впрочем, жестокости Иван Юрьевич не проявлял, наоборот, был терпелив и любезен, курить разрешал, и в самый первый день, когда похмелье, сопряженное с шоком, скрутило подследственного в бараний рог, таблеткой помог. Теперь Иван Юрьевич рассчитывал на ответную любезность в виде чистосердечного признания, но, вот беда, признаваться Салаватову было не в чем.
— Вас там было трое.
— Трое.
— Егорин, Камушкевич и ты, правильно?
— Правильно.
— Егорин убит, Камушкевич пропала. Остаешься ты. Правильно?
— Не правильно. — Тимур отвернулся, чтобы не видеть этого внимательного взгляда. — А эта, ну, которая заявила, она тоже была!
— Была. — Согласился Иван Юрьевич, закуривая. От запаха сигаретного дыма рот наполнился слюной, курить хотелось неимоверно, но унижаться и просить Салаватов не станет. Конечно, может, Иван Юрьевич и догадается угостить, хотя вряд ли, видно, что своим упрямством подследственный конкретно его достал.
— Была, только вот часа через два после убийства.
— Зачем она вообще приперлась?
— Ну… Хотя, чего уж там. Был звонок от мужа, который кричал что-то невнятное, потом ей показалось, будто она услышала грохот, и связь оборвалась. На ее звонки супруг не отвечал, вот госпожа Егорина и забеспокоилась. Помчалась на остров, наняла перевозчика, зашла в дом и увидела труп своего мужа. Кстати, у дамочки хватило мозгов тихо убраться с острова. Теперь понимаешь, что тебе деваться некуда? Доказательств выше крыши.
— А, если она раньше приехала? Убила, уехала назад и устроила спектакль со звонком.
— Ну, — Иван Юрьевич стряхнул пепел прямо на бумагу, поморщился и ладонью смахнул на пол, — оно, конечно, бывает и такое, только остров — это ж не дом, до него так просто не добраться, а записи в журнале аренды совпадают со словами гражданки Егориной. На остров она приехала после убийства, понимаешь?
— Может, она не на станции лодку брала. — Салаватов чувствовал себя мамонтом, тонущем в бездонной смоляной яме. С каждым новым вопросом, с каждым новым доводом, он все глубже погружался в вязкую черную смолу. Скоро она залепит глаза, затечет в уши, забьет нос и рот, оставив его слепым, глухим и беспомощным перед лицом правосудия.
Вопрос, кто дает право судить?
Ответ… Ответа нет.
— Будь спокоен, проверили все окрестные деревни, никто за лодкой не обращался.
— А если она с мужем заранее договорилась? Если это он ее привез?
— А назад как? По воде, аки по суху? Его катер на месте, у причала стоит, так что, кончай Ваньку валять, давай, бери бумагу и пиши, за что ты их убил, и куда тело спрятал!
— Я — не убивал!
— Твою ж мать! — Иван Юрьевич вспылил и даже кулаком по столу ударил. — Слушай, вот ты мне скажи, чего ты добиваешься?
— Чтобы вы мне поверили.
— А ты бы сам себе поверил? — Иван Юрьевич залпом осушил стакан воды, платом вытер вспотевшую шею и вздохнул, показывая, насколько ему надоело возиться с упрямым мужиком, который в упор не видел, чем ему грозит его упрямство.
— Нет.
— Тогда чего от меня хочешь.
— Хочу, чтобы поверили.
— Во вселенский заговор против какой-то девчонки, жертвой которого пал Егорин? Да кому она нужна была, кроме тебя.
— Не говорите "была". — Салаватов не чувствовал ни злости. Ни раздражения, ничего, кроме вселенской усталости. Словно великий титан атлант ушел, бросив весь небесный свод на плечи Тимуру. — Она жива.
— И где ты ее прячешь? — Следователь тоже устал, устал настолько, что готов был согласится с чем угодно.
— Не знаю. Это не я, это Марек… Его жена… Лара… Не знаю.
— Хорошо, где ее могут прятать?
— Не знаю.
— Слушай, ну ты же нормальный человек, этот… — Иван Юрьевич щелкнул пальцами, вытряхивая из памяти нужное слово. — Адекватный ты, должен понимать, что хрень несешь. Ты ее убил, ты и закопал где-то, скажи где, и я отстану.
— Не скажу. Я… Я покажу. В лесу.
— Закопал?
— Закопал. Объяснить сложно.
— Показать сумеешь?
— Сумею. — Салаватов закрыл глаза. Если Ника умерла, то он сядет. Но следственный эксперимент — единственная возможность выбраться на остров. Почему он раньше не додумался! Идиот! А, если за три дня с ней случилось непоправимое?
— Значит, признаешь, что Егорина и Лютову убил ты?
— Признаю. — Отступать поздно, да и не позволят отступить — вон какая у следака рожа довольная.
— А я предупреждал. — Вякнула Сущность, и тут же исчезла.
— Ну, Тимур Евгеньевич, рассказывайте, не стесняйтесь.
— Мы пили. Сначала коньяк, потом ликер… Кажется, ликер. Ника… Лютова ушла наверх. Егорин в разговоре стал ее оскорблять. Мне это было неприятно, я попросил его прекратить, но он лишь раззадорился. — Салаватов замолчал, собираясь с мыслями. Рассказ должен вписываться в общую картину преступления, иначе не поверят. Так, Марек лежал на диване. Знать бы там его убили или просто перетащили на диван? И тут небо, смилостивившись, послало подсказку. Иван Юрьевич, обеспокоенный паузой, спросил.
— Когда он вышел, ты пошел за ним.
— Да. Я пошел за ним. Взял пистолет.
— Где?
— В кармане. Я принес его раньше.
— Зачем?
— Хотел пострелять по мишеням. Впечатление произвести.
— Понятненько, значит, ты взял пистолет и…?
— И выстрелил. Он упал. На шум выглянула Ника. Начала кричать, что я убийца, стала угрожать милицией. Я хотел ее догнать, успокоить, а она вдруг побежала. Я испугался, что Ника сдаст меня, и выстрелил в нее. Решил убраться в доме. Сначала перенес ее, она легче, потом вернулся за Мареком, а тут как раз менты приехали. Место, где Ника лежит, я покажу.
— Сразу бы так, а то заговор, привидения, восставшие мертвецы… мистики меньше читать надо. Значит, завтра выезжаем, а пока пиши.
Мой дневничок.
Встретилась с С. Рассказала про клад, а она рассмеялась мне в лицо. Сказала, что больше я ей не нужна. Теперь у нее новая жизнь, в которой нет места таким как я. Вдруг, М. узнает о моем прошлом, тогда он подаст на развод, а С. не желает рисковать будущим ради мифического клада.
Она меня прогнала!
Меня… Прогнала…
Ненавижу!
Мы поссорились. Во гневе я сказала, будто не уничтожила фотографии. Она испугалась, сразу пошла на попятную, сразу стала той С., которую я любила, как сестру, как себя. Умоляля отдать, но мне было обидно и больно за то, что она так поступила со мной. Потребовала денег. Двадцать тысяч долларов. Знаю, что у нее их нет, а М. сразу всю сумму не даст.
Договорились на завтра.
Что мне делать? Я не могу без нее…
Доминика
У боли цвет кленовых листьев — много-много золота и чуть-чуть багрянца. У боли вкус ноябрьского дождя, горечь и холод. Холод и горечь. Здесь холодно, все время тянет в сон, но желто-красная боль не отпускает. Понимаю, что, если засну, то умру, но мне уже все равно, в голове одна мысль — скорей бы. Там, за порогом, нет ни боли, ни холода, ни дождя, ни листьев. Там, за порогом, я встречу Лару и спрошу, за что она с нами так поступила. Может быть, она даже ответит.
Я в яме, глубокой-глубокой яме с гладкими стенками и ковром из прелых листьев на дне. Я упала в нее сама, значит, сама и выбрала такую вот смерть. Странно, что Соня не сумела обнаружить яму. Хотя, вероятно, сумела, просто решила не мараться — все равно без посторонней помощи отсюда не выберешься, а ждать помощи не откуда.
Падая, я сломала ногу и получила сотрясение мозга: тошнит постоянно и в глазах все двоится. Правда, насчет перелома не уверена: раны нет, кости не торчат, просто боль, распухшая, точно резиновая, нога, и кожа неприятного красного цвета. Больное место я кое-как обвязала куском майки, стало легче. Второй кусок ушел на рану под лопаткой, странно, но она беспокоила меня гораздо меньше, чем нога. Да и вообще к боли постепенно привыкаешь. У боли цвет кленовых листьев.
Кажется, я это уже говорила?
Снова ночь, далеко вверху, на черном-черном небе загораются лукавые звездочки. Одна, вторая, третья, их много, целые россыпи, целые звездные поля. Вон Большая медведица — гигантский ковш, из которого на землю льется мягкий свет небесного молока. У медведей ведь есть молоко? Должно быть. А вон там, в самом дальнем углу — Гончие Псы. Из других созвездий я знаю Южный крест и Малую медведицу, но их почему-то нет, наверное, плохо ищу. Здесь нечем заняться, кроме как считать звезды, это хотя бы отвлекает. Умирать не страшно, обидно только за себя и за Тимура. Его снова посадят, кто поверит, что Марека убила Соня, кто поверит, что я жива, да и немного той жизни осталось.
Чувство вины причиняет гораздо больше неудобств, нежели нога и плечо вместе взятые. Если не шевелится, то и не больно почти, а вот совесть грызет, шевелись — не шевелись. Ей-то все равно.
Красиво, однако: маленький остров, двое мужчин и одна женщина, классический любовный треугольник. Женщина приезжает с одним спутником, а собирается уехать с другим. Насчет «собирается» — это я гипотетически, никуда уезжать я не собиралась, но кто поверит. Итак, напряжение росло, росло, и привело к убийству. Они решат, что Тимур убил Марека из ревности, а потом и со мной расправился, как со свидетельницей.
Не получилось из меня Кармен.
Читать бесплатно другие книги:
