Блондинка в бетоне Коннелли Майкл
У Ньюэлла отвисла челюсть.
– Так ты понял?
– Да, конечно.
– Разумеется, мы собираемся получить как можно больше доказательств и получить их как можно скорее. А пока вам придется предъявить Бреммеру обвинение в тяжком убийстве первой степени с содержанием под стражей без права на залог, так как мы должны быть уверены – с самого начала, мистер Ньюэлл, – что этот мерзавец никогда больше не увидит свободы.
Потом, когда у нас будет больше доказательств, если вы все еще будете вести это дело, то составите множество пунктов обвинения, исходя из предположения о связи между убийствами. Вас нисколько не должен беспокоить так называемый пакет, который вы передадите представителю обвинения. Это его проблема. Мы оба прекрасно знаем, что на самом деле вы просто клерк, который ставит подпись и печать на том, что ему принесут. Если бы вы знали достаточно, чтобы хотя бы сидеть в суде рядом с представителем обвинения, вас бы здесь уже не было. У вас есть вопросы?
– Нет, – быстро сказал он.
– Что-что?
– У меня нет вопро… детектив Босх.
Вернувшись в конференц-зал, Босх оставшуюся часть утра работал над заявкой на получение ордера на обыск – чтобы взять у Бреммера образцы волос, крови и слюны, а также снять слепок зубов. Прежде чем отвезти ее в суд, он посетил краткое совещание спецгруппы, на котором каждый докладывал о выполнении порученных ему заданий.
Эдгар сообщил, что побывал в Сибил-Бренд и показал все еще находившейся там Джорджии Стерн фотографию Бреммера, но она не смогла опознать его как человека, который на нее напал. Не подтвердила, но и не отрицала.
Шихан сообщил, что они с Опельтом показали тюремную фотографию Бреммера управляющему складскими помещениями «У Бинга», и тот сказал, что Бреммер действительно похож на одного из тех, кто два года назад арендовал у него помещение, но он не уверен. По его словам, прошло слишком много времени, и он не может все припомнить достаточно точно, а рисковать не хочет – ведь из-за этого человек может попасть в газовую камеру.
– Он просто слизняк, – добавил Шихан. – Мне кажется, он узнал Бреммера, но боится об этом сказать. Попробуем завтра опять им заняться.
Ролленбергер вызвал по рации «президентов», и те прямо из дома Бреммера доложили, что пока ничего не нашли. Ни записей, ни тел – ничего.
– Нужно получить ордер, чтобы перекопать все во дворе и под фундаментом, – сказал Никсон.
– Это можно организовать, – ответил Ролленбергер. – А пока продолжайте работу.
В заключение Иде сообщил по роверу, что они с Мэйфилдом уже пообщались с юристами «Таймс», но пока так и не смогли даже приблизиться к рабочему столу Бреммера в отделе новостей.
Наконец, Ролленбергер доложил, что изучающие подноготную Бреммера Хайкс и Ректор пока вне досягаемости.
Затем он сообщил, что на пять часов Ирвинг назначил пресс-конференцию, чтобы обсудить это дело с газетчиками. Если обнаружится что-нибудь новое, нужно будет сообщить об этом Ролленбергеру.
– На этом все, – сказал Ролленбергер.
Босх встал и направился к выходу.
По мнению Босха, тюремный госпиталь, расположенный на самом режимном этаже окружной тюрьмы, очень напоминал лабораторию Франкенштейна. На каждой кровати виднелись цепи; к выложенному кафелем потолку были приделаны кольца, к которым приковывали пациентов. Подвешенные над кроватями светильники были заключены в стальную клетку – дабы пациенты не могли добраться до лампочек и использовать их как оружие. Кафельная плитка, некогда белая, за прошедшие годы приобрела гнетущий желтоватый оттенок.
Стоя в дверях шестиместной палаты, Босх и Эдгар смотрели на Бреммера. Репортер только что получил дозу пентотала натрия, призванную сделать его более покладистым и готовым к сотрудничеству. До сих пор он отказывался сдать образцы крови, слюны и волос, а также сделать слепок зубов.
После того как средство начало действовать, врач раскрыл репортеру рот, вставил туда два зажима, чтобы держать его открытым, и приложил к верхним передним зубам небольшой квадратный кусок глины. Ту же процедуру он проделал с нижними передними зубами. Закончив работу, он ослабил зажимы, и Бреммер как будто уснул.
– Если мы сейчас о чем-нибудь его спросим, он скажет нам правду, верно? – спросил Эдгар. – Ему ведь дали «сыворотку правды»?
– Считается, что да, – сказал Босх. – Но тогда суд, вероятно, закроет дело.
Сложив в пластиковые мешочки маленькие серые блоки с отпечатками зубов, врач запечатал их и отдал Эдгару. После этого он взял у Бреммера кровь, ватным тампоном добыл у него мазок изо рта, а также отрезал пучки волос с головы подозреваемого, его груди и лобка. Все это он уложил в конверты, которые, в свою очередь, сложил в небольшую картонную коробку вроде тех, в которых в ресторанах быстрого питания подают кусочки куриного филе.
Босх забрал коробку, и они разошлись в разные места: Гарри отправился в службу коронера, чтобы увидеться там с экспертом Амадо, а Эдгар – в Норидж, встретиться с судебным антропологом, который помогал с реконструкцией лица замурованной блондинки.
Без четверти пять все, кроме Эдгара, снова собрались в конференц-зале. Сидели просто так, дожидаясь начала пресс-конференции. С девяти часов дело не продвинулось ни на шаг.
– Как ты думаешь, куда он все это запрятал, Гарри? – налив себе кофе, спросил Никсон.
– Не знаю. Вероятно, где-то арендует ячейку. Если он делал записи, то вряд ли мог решиться с ними расстаться. Скорее всего он их где-нибудь прячет. Ничего, это мы найдем.
– А как насчет других женщин?
– Все они зарыты где-то в городе. Найти их удастся только в том случае, если нам сильно повезет.
– Или если Бреммер заговорит, – сказал только что вошедший Ирвинг.
В зале царила приподнятая атмосфера. Несмотря на медленное продвижение дела, все были уверены, что наконец взяли того, кого надо. Самое основное было уже сделано, и сейчас им хотелось только пить кофе и ничем больше не заниматься. Даже Ирвингу.
Без пяти пять, когда Ирвинг в последний раз перед рандеву с прессой просматривал свежие отчеты, на связь вышел Эдгар. Схватив рацию, Ролленбергер ответил:
– Что там у вас, Пятый?
– Гарри здесь?
– Да, Пятый. Шестой находится здесь. Что там у вас?
– У меня все сошлось. Есть четкое соответствие между формой зубов подозреваемого и следами на теле жертвы.
– Вас понял, Пятый.
Раздались восторженные возгласы, детективы хлопали друг друга по спинам и ладоням.
– Теперь он точно попался! – воскликнул Никсон.
Собрав свои бумаги, Ирвинг направился к выходу – он не любил опаздывать. Подойдя к двери, он обернулся и посмотрел на Босха:
– Мы взяли первый приз, Босх. Спасибо!
Босх только кивнул.
Через несколько часов Босх снова находился в окружной тюрьме. Рабочий день уже окончился, так что помощники шерифа-смотрителя не могли вывести Бреммера из камеры. Вместо этого Босху пришлось самому идти в режимный модуль, а помощники шерифа следили за ним с помощью мониторов. Пройдя вдоль камер, он остановился возле номера 6-36 и заглянул в прорезанное в стальной двери зарешеченное окошко площадью не больше квадратного фута.
К Бреммеру никого не подпускали, так что в камере он находился один. Не замечая, что Босх за ним наблюдает, он лежал на нижней койке лицом вверх, с руками, связанными за головой. Глаза его были открыты. Он опять находился в том отстраненном состоянии, которое Босх уже наблюдал прошлой ночью. Бреммер словно присутствовал где-то в другом месте. Босх склонился к окошку.
– Бреммер, ты играешь в бридж?
Бреммер даже не сдвинулся с места – шевельнулись только глаза.
– Что?
– Я спрашиваю, ты играешь в бридж? Ну, такая карточная игра.
– Какого черта тебе от меня нужно, Босх?
– Я просто заглянул, чтобы сказать тебе, что совсем недавно тебе добавили еще трех жертв. Теперь на тебе еще блондинка в бетоне и две прежних, которых мы раньше приписывали Кукольнику. На тебе также покушение на убийство той, которая осталась в живых.
– Да какая разница? Что одна, что сразу все. Все, что мне нужно сделать, – это развалить дело Чандлер, а остальные посыплются, как костяшки домино.
– Только ничего этого не случится. У нас есть отпечатки твоих зубов, Бреммер, такие же отчетливые, как отпечатки пальцев. И все остальное. Я только что от коронера. Взятые у тебя с лобка волосы совпадают с образцами, найденными на жертвах номер семь и одиннадцать, – тех, кого мы приписывали Кукольнику. Тебе стоит подумать насчет сделки, Бреммер. Расскажи, где находятся остальные, и тебе, возможно, сохранят жизнь. Вот почему я спросил про бридж.
– А при чем здесь бридж?
– Ну, я слышал, что в Сан-Квентине есть ребята, которые хорошо играют в бридж. Им всегда нужны новые партнеры. Тебе они, наверно, понравятся: у вас много общего.
– Оставь меня в покое, Босх!
– Оставлю. Обязательно оставлю. Просто я хочу, чтобы ты знал: они сидят в камере смертников. Но об этом не беспокойся – когда ты туда попадешь, то успеешь сыграть много партий. Сколько там обычно проходит времени до окончательного утверждения приговора? Восемь лет, десять? Это совсем неплохо. Если, конечно, ты не захочешь заключить сделку.
– Никакой сделки, Босх. Убирайся отсюда!
– Уже иду. Поверь, это так приятно – иметь возможность отсюда уйти. Еще увидимся, хорошо? Ну, лет так через восемь – десять. Я обязательно буду присутствовать, Бреммер. Тебя пристегнут, и я буду смотреть на тебя через стекло, когда пойдет газ. А потом выйду и расскажу репортерам, как ты умирал. Я расскажу им, как ты визжал и вел себя вовсе не по-мужски.
– Пошел ты, Босх!
– Ага, уже пошел. До встречи, Бреммер!
Глава тридцать третья
После поимки Бреммера Босх получил разрешение вместо положенных сверхурочных отдыхать до конца недели.
Все это время он слонялся по дому, выполняя случайную работу и не особенно напрягаясь. В частности, заменил деревянные перила на заднем крыльце новыми, из мореного дуба; оказавшись ради этого на складе «Хоум дипо»,[48] заодно подобрал там новые подушки для кресел и шезлонга.
Он снова начал читать спортивный раздел «Таймс», обращая особое внимание на показатели игры команд и отдельных игроков.
Время от времени он просматривал одну из многих статей раздела «В городе», посвященных тому, что стало известно всей стране как «дело Последователя». Чтение, однако, не слишком его захватывало – он и так знал об этом деле чересчур много. Единственное, что его интересовало, – это подробности биографии Бреммера. «Таймс» направила одного из своих сотрудников туда, где прошло его детство, – в Техас, в один из пригородов Остина, – и репортер привез оттуда материал, составленный по рассказам соседей. Мать воспитывала сына одна; отец, странствующий джазмен, появлялся дома в лучшем случае один-два раза в год. Мать Бреммера бывшие соседи характеризовали как поборницу строгой дисциплины, весьма прохладно относившуюся к собственному сыну.
Худшим из приписываемых Бреммеру злодеяний (в котором его, однако, так официально и не обвинили) был поджог соседского сарая – тогда ему было всего тринадцать лет. Очевидцы утверждали, что мать все равно его наказала, не позволив до конца лета выходить из их крошечного домика. По словам соседей, примерно в то же время в округе начали исчезать кошки и собаки, но юного Бреммера в этом никто не винил – по крайней мере до сегодняшнего дня. Сейчас соседи, кажется, готовы были свалить на Бреммера любую неприятность, которая произошла с ними в том далеком году.
Через год после пожара мать Бреммера умерла от алкоголизма, и его отправили в приют для мальчиков, где юные воспитанники в любую погоду ходили на занятия в белых рубашках с галстуком и синих пиджаках. В статье также говорилось, что карьеру журналиста, которая впоследствии и привела его в Лос-Анджелес, Бреммер начал именно в приюте – репортером школьной газеты.
Статья была настоящим кладом для людей вроде Локке, рассуждающих о том, как юный Бреммер заставил взрослого Бреммера совершить массу убийств. У Босха же она вызывала лишь чувство грусти. Он не смог удержаться и долго рассматривал фотографию матери Бреммера, которую репортер сумел где-то раскопать. На снимке она стояла возле выгоревшего на солнце сельского дома, положив руку на плечо юного Бреммера. У нее были обесцвеченные волосы, хорошая фигура и большая грудь. «А еще она использовала слишком много косметики», – глядя на фотографию, думал Босх.
Кроме материалов о Бреммере, он читал и перечитывал еще одну статью, помещенную в четверг в разделе городских новостей. Это была статья о похоронах Беатрис Фонтено. В ней цитировались слова Сильвии и сообщалось о том, что на заупокойной службе учительница школы Гранта прочитала некоторые школьные работы своей ученицы. Рядом помещалась и фотография, но Сильвии там не было видно – фотограф заснял лишь скорбное, залитое слезами лицо матери Беатрис. Босх положил страницу с этой статьей на столик, стоявший рядом с шезлонгом, и перечитывал ее каждый раз, когда туда садился.
Когда надоедало сидеть дома, Босх садился за руль. Спустившись с холма, он без всякой определенной цели разъезжал по Вэлли и мог сорок минут непрерывно вести машину лишь ради того, чтобы съесть гамбургер. Босх любил ездить по этому городу, где он вырос и хорошо знал каждую улицу, каждый перекресток. Во вторник и утром в пятницу он проезжал мимо школы Гранта, но Сильвии нигде не было видно. Когда он думал о ней, сердце сжималось, но Гарри хорошо понимал, что подойти к ней ближе пока не сможет. Сейчас ход был за ней, и ему придется подождать, пока она его сделает.
В пятницу днем, вернувшись из поездки, Босх увидел, что на автоответчике мигает зеленый огонек, и в его душе вновь вспыхнула надежда. Возможно, она заметила его машину, думал он, и теперь звонит, зная, как болит его сердце. Но, прослушав сообщение, он выяснил, что это звонил Эдгар, который просил его перезвонить.
В конце концов Босх так и сделал.
– Гарри, ты все пропустил!
– Ну допустим, а что там такое?
– Вчера у нас был журнал «Пипл».
– Что ж, посмотрим, каким ты выйдешь на обложке.
– Брось шутить. На самом деле у нас большие достижения.
– Да ну! Это какие же?
– Вся эта шумиха оказалась нам на руку. Некая дама из Калвер-Сити сообщила, что опознала Бреммера – он арендовал у нее камеру хранения, но под именем Вудворд. Мы получили ордер и сегодня утром сразу же вскрыли ячейку.
– Понятно.
– Локке был прав: он действительно делал видеозаписи. Мы нашли записи – эти его трофеи.
– Ну слава Богу!
– Да. Если у кого-то и были какие-то сомнения, то теперь они развеяны. Там оказалось семь записей плюс видеокамера. Должно быть, он не снимал первых двух – тех, кого мы приписывали Кукольнику. Тем не менее мы получили записи семи остальных, включая Чандлер и Отличницу Секса. Мерзавец все это снимал. Просто жуткая вещь. Сейчас пытаются официально установить личность остальных пяти жертв, но, кажется, это те самые, что указаны в списке Мора, – Галерея и еще четыре порноцыпочки.
– А что еще было в ячейке?
– Да все, что хочешь. Мы взяли все: наручники, ремни, кляпы, нож и «глок» девятого калибра. Весь его комплект. Должно быть, он угрожал им этим пистолетом. Вот почему в доме у Чандлер не было никаких следов борьбы – он угрожал оружием. Мы полагаем, что он держал их под прицелом до тех пор, пока не надевал наручники и не вставлял кляп. Судя по записям, все убийства как будто происходили в доме у Бреммера, в задней спальне, – кроме Чандлер, конечно. Ее-то он убил прямо у нее дома… Эти пленки – я просто не мог их смотреть, Гарри.
Босх вполне мог его понять. Представив себе все эти сцены, он сразу почувствовал, как затрепетало сердце – оно точно сорвалось с места и начало биться о ребра, словно птица в клетке.
– В любом случае окружная прокуратура их получила, и основной сдвиг заключается в том, что Бреммер собирается заговорить.
– Да что ты!
– Ну да, он же услышал, что у нас есть пленки и все остальное. Думаю, он велел своему адвокату заключить сделку. Он хочет сохранить жизнь без права на условно-досрочное освобождение в обмен на согласие показать нам тела и на позволение психиатрам его изучать – что, конечно, приведет их в дикий восторг. На их месте я бы прихлопнул его как муху, но, наверно, они больше заботятся о своих семьях и о своей науке.
Босх молчал. Стало быть, Бреммер останется в живых. Сначала он даже не знал, что и подумать, но потом понял, что вполне может примириться с этой сделкой. Его все время беспокоило, что этих женщин так никогда и не найдут – вот почему он навестил Бреммера в тюрьме в тот день, когда ему были впервые предъявлены обвинения. Независимо от того, есть ли у жертв родственники, которых это заботит, ему не хотелось оставлять их тела где-то в неизвестности.
Это неплохая сделка, решил Босх. Бреммер останется в живых, но по-настоящему жить он не будет. Может, для него это даже хуже, чем газовая камера. «И это будет только справедливо», – думал он.
– Во всяком случае, – сказал Эдгар, – я решил, что тебе захочется это узнать.
– Ну да.
– А знаешь, все это очень странно. Бреммер – это еще удивительнее, чем Мора. Подумать только – репортер! И ведь я был с ним знаком!
– Ну, положим, с ним многие были знакомы. В сущности, никто никого по-настоящему не знает, даже если считает иначе.
– Угу. Пока, Гарри!
В конце дня он стоял на заднем крыльце, прислонившись к новым дубовым перилам, смотрел на ущелье и думал о черном сердце. Его биение было таким сильным, что влияло на пульс целого города. Он понимал, что в его жизни всегда будет слышаться этот подспудный ритм, эта, как говорят музыканты, каденция. Бреммера навсегда упрячут в тюрьму, но вскоре на его место явится кто-нибудь другой. И так до бесконечности. Черное сердце никогда не бьется в одиночку.
Закурив сигарету, он думал о Хани Чандлер, стараясь вытеснить из памяти образ ее истерзанного тела. Чандлер, выступающая в суде, – именно такой она навсегда останется в его воспоминаниях. Ее ярость была такой чистой и яркой – словно голубое пламя спички, готовой вот-вот сгореть дотла. Даже когда эта ярость обрушивалась на него самого, Босх все равно относился к ней с уважением.
Он вспомнил стоявшую возле суда статую – символ правосудия, но никак не мог вспомнить, как же ее зовут. Замурованная блондинка – так, кажется, назвала ее Чандлер. Наверно, даже в самом конце – в эти последние минуты ее жизни – Чандлер по-прежнему думала о справедливости. А ведь справедливость неразрывно связана с надеждой. Оставалась ли у нее хоть какая-то надежда? Он верил, что оставалась. Словно чистое голубое пламя, она и сейчас еще не гасла и по-прежнему жгла. «Наверное, именно эта надежда и позволила ей победить Бреммера», – думал Босх.
Он не слышал, как Сильвия вошла в дом. Лишь когда она вышла на крыльцо, он поднял глаза и едва не бросился ей навстречу, но вовремя сдержался. На ней были голубые джинсы и синяя рубашка из грубой хлопчатобумажной ткани, которую он подарил ей на день рождения. Это был хороший признак. Вероятно, она приехала сюда прямо из школы: занятия там закончились всего час назад.
– Я звонила тебе на работу, и мне сказали, что ты в отгуле. Вот я и решила, что заеду посмотрю, как ты здесь живешь. Насчет того дела я старалась быть в курсе.
– У меня все прекрасно, Сильвия. А у тебя?
– Великолепно.
– А у нас?
Она слегка улыбнулась.
– Что-то вроде наклейки на бампере «А как я вожу?»… Гарри, я не знаю, как у нас. Наверно, потому я и здесь.
Наступило нелегкое молчание. Сильвия упорно смотрела куда-то в сторону ущелья. Смяв сигарету, Босх бросил ее в стоявшую возле двери старую банку из-под кофе.
– Смотри-ка, новые подушки!
– Угу.
– Гарри, ты должен понять, почему мне понадобилось побыть одной. Это…
– Я понимаю.
– Дай мне закончить. Я столько раз повторяла это про себя, и теперь хочу, чтобы ты меня услышал. Я просто хотела сказать, что мне, нет, нам будет очень трудно продолжать наши отношения. Нам будет трудно с нашим прошлым, с нашими тайнами и прежде всего с тем, что ты приносишь домой…
Она замолчала, но Босх ждал продолжения – он знал, что она еще не договорила.
– Я понимаю, что не должна тебе об этом напоминать, но я уже прошла через все это с человеком, которого любила. На моих глазах дела шли все хуже и хуже – и ты знаешь, чем это закончилось. Мы оба испытали много боли. Поэтому ты должен понять, почему мне понадобилось сделать шаг назад и немного поразмыслить об этом. О нас.
Он согласно кивнул, но она этого не видела. То, что она на него не смотрела, беспокоило его больше, чем ее слова. Правда, он и сам не мог заставить себя заговорить – просто не знал, что сказать.
– Тебе пришлось очень много бороться, Гарри, я имею в виду, в твоей жизни. Ты ведь коп. Но несмотря на весь этот груз, у тебя есть и очень хорошие стороны. – Она посмотрела на него: – Я люблю тебя, Гарри. И попытаюсь сохранить это чувство, потому что оно – лучшее, что есть в моей жизни. Лучшее из всего, что я знаю. Я понимаю, будет трудно, и все-таки судьба может повернуться к лучшему. Кто знает?
– Кто знает? – подойдя к ней, эхом повторил он.
Они долго стояли обнявшись. Прижавшись к ней лицом, он вдыхал аромат ее волос и кожи, обнимая за шею так, словно это была хрупкая фарфоровая ваза.
Через некоторое время они разомкнули объятия, но лишь для того, чтобы вместе забраться в шезлонг. Они долго сидели молча – пока небо над горами Сан-Габриэль не стало окрашиваться в багровые тона. Босх знал, что может пока хранить при себе свои тайны, на какое-то время избежав пустоты одиночества.
– Ты не хочешь куда-нибудь уехать на выходные? – спросил он. – Убраться из этого города? Мы можем поехать в «Одинокую сосну» – переночевать там завтра в домике.
– Это было бы замечательно. Думаю, я могу… мы могли бы туда поехать.
Она опять замолчала.
– Но ведь свободного домика может и не оказаться, Гарри, – через несколько минут сказала она. – Их так мало, и обычно уже в пятницу все разбирают.
– А я один уже зарезервировал.
Повернувшись к нему, она лукаво улыбнулась:
– А, так ты все знал с самого начала! Ты просто ждал, когда я вернусь. Никаких бессонных ночей, никаких сюрпризов.
Не улыбаясь, он покачал головой и несколько мгновений молча смотрел на меркнущий свет, отражающийся на западном отроге массива Сан-Габриэль.
– Я не знал, Сильвия, – сказал наконец Босх. – Я надеялся.
Читать бесплатно другие книги:
